Ангел мой, ты меня бесишь

— Так… А теперь давай пойдем… — Серенити в раздумьях приложила изящный пальчик к пухлым губам. Её глаза сияли, словно звёзды, а счастливая улыбка не сходила с лица. В поиске новых впечатлений Серенити посмотрела направо, потом налево, пытаясь решить, где будет интереснее. — Может в парке погуляем? Тут недалеко есть очень красивый, — Мамору с надеждой посмотрел на излучающую чистую детскую радость девушку. Не то чтобы Мамору был большим поклонником природы, но за четыре часа прогулок по Токио в воскресное утро, он порядком устал от толчеи, шума голосов и бесконечных восторженных возгласов Серенити. За время их прогулки они прошлись по центру города, посетили выставку кошек и на целый час застряли в магазине игрушек среди ноющих, канючащих, откровенно вопящих детей и их усталых или раздраженных родителей. Серенити это нисколько не смущало, как и то, что Мамору чувствовал себя глупо, расхаживая между бесконечных полок, заставленных яркими коробками с игрушками. Серенити пребывала в полном восторге, а вот ему пришлось отбиваться от ретивых продавщиц, изо всех сил старающихся помочь хмурого вида одинокому молодому человеку. Пришлось купить для якобы племянницы, судя по этикетке, медведя, хотя больше это лохматое нечто было похоже на помесь крысы и свиньи. Но Серенити была очарована плюшевым мутантом. — В парк? — она с разочарованием посмотрела на Мамору — в Токио так много более интересных мест и занятий, чем любование кустами и деревьями, которых она видела в избытке за свою жизнь, но замученное выражение лица её подопечного заставило Серенити согласиться. — Хорошо, тебе полезно подышать воздухом, а то совсем затух в четырёх стенах. Мамору усмехнулся. Он стал замечать, что Серенити всё чаще его подкалывала. Поначалу выходило совсем по-детски, но она быстро училась.

***

В парке оказалось не менее многолюдно, чем на улицах города. Но Мамору уверенно сворачивал с одной дорожки на другую, пока они не оказались вдали от шума и суеты, и только тогда он сбавил шаг. — А здесь и правда хорошо, — улыбнулась Серенити, любуясь густыми кронами, сквозь которые несмело пробивались лучи солнца, окрашивая листву в более яркие оттенки зелёного и жёлтого. Красочный вид парка, такой не похожий на однообразный индустриальный пейзаж улиц Токио, напоминал о смене времён года и приближающейся осени. — Да, — на удивление мечтательно отозвался Мамору, — а главное, здесь почти никого нет. — Тебе так нравится одиночество? — Серенити оторвала взгляд от шуршащих листьев под ногами Мамору и посмотрела ему в лицо. — Скорее я к нему привык, — вздохнул он. — Сейчас мне так спокойнее. — Я не очень тебя понимаю, если честно, — Серенити была смущена. — Мне кажется, быть всё время одному тяжело для любого человека. Мамору нахмурил брови и посмотрел на узкую полоску голубого неба, видневшуюся над дорожкой, где кроны деревьев не сплетались друг с другом. — Моё самое первое воспоминание из детства — больничная палата, где я был один, — Мамору глубоко вздохнул, было видно, что он не привык говорить о том, что у него на душе. — Я помню свой испуг, потому что не знал, где я и кто я. Мой врач рассказал об аварии, о том, что родители погибли. Тогда я почти не плакал, потому что ничего не помнил. Но потом меня перевели в общую палату, и только тогда до меня дошло, что произошло. Я видел, как к другим детям приходили родители, братья, сестры, иногда бабушки, дедушки или другие родственники. Только тогда я начал осознавать, что никто не придет и не погладит меня по голове, не поцелует, не обнимет и не утешит. Никто не принесет сладкого или игрушку, чтобы я хотя бы ненадолго забыл о боли и улыбнулся. Ко мне пару раз приходили друзья или просто коллеги моих родителей, точно не помню, но их сдержанно-дружелюбное поведение ничем не отличалось от поведения врачей. Тогда я почувствовал, как мне не хватало мамы. Я не помнил ни её лица, ни цвета волос или глаз, ни звука её голоса, но почему-то был уверен, что она бы обязательно согрела своим теплом и лаской. Тогда я понял, что в моей жизни больше нет самого важного человека, и даже воспоминаний о ней не осталось. В тот момент я очень отчетливо ощутил одиночество, когда по большому счёту никому нет дела, есть ты в этом мире или нет. Мамору замолчал и стиснул зубы. Серенити хотела его обнять, чтобы унять охватившую его сердце тоску и боль. — Не надо, — он сделал шаг в сторону, разгадав замысел своей невидимой подруги. — Я привык и справлюсь. — Но неужели в твоей жизни не было больше близких людей? Друзей, например? — с одной стороны, Серенити не хотела бередить так и незажившие раны, но с другой, это была редкая возможность узнать больше о её трудном подопечном. — У меня был друг. Он был всего на год меня старше. Я считал его братом. Мы даже внешне были похожи и почти одновременно оказались в приюте. Почти три года мы были не разлей вода — помогали друг другу, защищали, делились своими мечтами и надеждами. Мне было почти девять, когда директор приюта сообщила, что со мной хотят познакомиться потенциальные приемные родители. Для мальчика моего возраста это была редкая возможность. Более того, мне, действительно, понравились Итиро и Намико Такахаси, а я приглянулся им. Началось оформление документов. Но в самый последний момент они передумали и усыновили моего друга. Лишь спустя два месяца после отъезда моего названого брата из приюта, когда со мной подозрительно часто стали общаться психологи, я случайно узнал, что за моей спиной мой друг разыграл целый спектакль, выставив меня вором и социопатом и сумев обвести вокруг пальца директора приюта и воспитателей. Хотя я не удивлен, что ему поверили. Я действительно был молчалив и часто угрюм, и общался в основном только с ним. В моей анкете появились соответствующие записи, и на моем усыновлении в силу возраста и обстоятельств был поставлен крест. Только благодаря успехам в учебе и оставшимся от родителей деньгам, я сумел поступить в хорошую школу-пансион, а затем в университет, — внешне Мамору казался спокойным, как будто бы даже равнодушным к мучительным воспоминаниям детства, но Серенити чувствовала, как обида, злость, разочарование и боль предательства буквально затопили его душу. — Та история научила меня никому не доверять, ничего не ждать и ни на кого не надеяться. Так что одиночество меня не пугает в отличие от того, на что способны люди. Может быть, конечно, тебе кажется это странным. — Напротив, я тебя понимаю, — Серенити печально улыбнулась своим мыслям. — Наверное, все существа во вселенной по-своему одиноки. И, возможно, одиночество может дать покой, но не может подарить радость. — Я думал, ты не бываешь одна, — Мамору поправил пакет со свино-крысом и посмотрел на бесшумно идущую рядом девушку. — Ты прав в том, что я почти всегда нахожусь рядом с кем-то. Но я знаю, что такое одиночество, ощущение брошенности и ненужности, страх, беспомощность и бессилие, — Серенити встретилась взглядом с Мамору. — А ты думал, моя жизнь сплошные игры и веселье? — Глядя на тебя, ничего другого в голову не приходило, — честно признался он. — Просто я стараюсь радоваться хорошему и не даю отчаянию взять верх, — Серенити пожала худенькими плечиками и улыбнулась, ей самой ещё ни разу не выпадала возможность поделиться наболевшим. — Ты ведь понимаешь, что нас не зовут те, кто счастлив. Поэтому для меня обычное дело прятаться под кроватью, в шкафу или в другом укромном уголке вместе с подопечным, пока его или её родители ругаются или хуже того, отец избивает мать. Я не раз была вынуждена смотреть, как дорогого моей душе человека обижают, унижают или бьют, а я никак не могла это прекратить, не могла защитить, лишь утешить, когда кошмар заканчивался. Я чувствовала, как некоторые мои подопечные мучились от холода, голода или физической боли, но не могла им помочь. Правда, мне пока везло. Я ещё не становилась свидетелем смерти моих подопечных. Хотя несколько раз она очень близко подкрадывалась к двум из них. Но самое тяжелое для меня это расставания. С каждым дорогим мне человеком я рано или поздно вынуждена проститься. Чаще всего меня утешало то, что они находили близкого друга и просто забывали обо мне. Но есть и те, кто потерял надежду, ожесточился, и свет их души погас. — И как тебе удалось не разочароваться в людях? — Мамору был потрясён её откровением, он и представить не мог, что ей настолько непросто жилось. — Люди удивительные существа. Вы умеете причинить чудовищную боль, но вы же можете исцелять души друг друга намного лучше нас. Вы одновременно отрава и лекарство, — Серенити замолчала. — Во время наводнения одного моего подопечного, Тоширо, спас мальчик, Цутому, который почти ежедневно над ним издевался. У них обоих стихия забрала родителей. Но Цутому не просто не дал Тоширо утонуть. Когда за Цутому приехал дядя, чтобы забрать к себе, он отказался ехать без Тоширо, и дядя был вынужден забрать обоих мальчиков, правда, он об этом ни разу не пожалел. Цутому и Тоширо стали настоящими братьями, и я оказалась не нужна. Эта история не даёт мне забыть, что любой человек, каким бы жестоким и бессердечным ни казался, способен на искренний добрый поступок. Поэтому я верю в людей. Да и иначе мне нельзя. — А что будет, если ты вдруг поймешь, что в людях намного больше плохого, чем хорошего? — тихо спросил Мамору, глядя под ноги. — Я не смогу больше помогать и уйду, — Серенити залюбовалась пролетающими мимо птицами. — Уйдёшь? — не понял Мамору. — В смысле умрёшь? — Мы не умираем как люди, — мягко улыбнулась Серенити. — Мы становимся светом надежды. Бывает так, что в момент чёрного непроглядного отчаяния у человека из ниоткуда появляется ощущение тепла и уверенность, что всё наладится. Это душа бывшего хранителя, ставшая светом надежды, касается сердца человека и помогает бороться и жить дальше. — Но это всё равно значит, что вы по-своему умираете, — задумчиво резюмировал Мамору. — Да, наверное. Во вселенной нет ничего постоянного, бесконечного или бессмертного. Просто отпущенное время у всех разное. Но ведь это хорошо, у всего есть шанс переродиться и стать чем-то или кем-то иным, — Серенити посмотрела на Мамору, её глаза излучали спокойствие. — Может быть, в другой жизни я буду человеком. Хотя многие хранители считают это странным желанием. — Почему? — Мамору настолько увлёкся разговором, что не заметил, как оговоренное время прогулки закончилось. — Потому что человеческая жизнь кажется трудной и мучительной. Ваша жизнь ужасно короткая, полная не только душевной, но и физической боли. Нам же неведомы ни болезни, ни голод, ни усталость. Мы не стареем и не уходим из жизни в муках. — Тогда мне тоже непонятно, зачем тебе становиться человеком, — улыбнулся Мамору. — Из-за чувств и ощущений, — честно ответила Серенити. — Мы только слышим и видим, ещё можем ощущать душевные терзания подопечных. Но целый мир вкусов, запахов и прикосновений нам недоступен. Нам никогда не испытать простых человеческих радостей — влюбленность и любовь семьи, счастье рождения ребенка. Всю нашу долгую жизнь мы скитаемся от одного человека к другому, не имея возможности остаться. Мы так и не становимся частью чьей-то жизни, лишь временным утешением. Серенити с такой искренностью и воодушевлением говорила о человеческой жизни, что Мамору неожиданно подумал, что и ему хотелось бы, чтобы Серенити оказалась из плоти и крови. Он бы никогда не подумал, что сказочная, воздушная, немного не от мира сего феечка может так глубоко чувствовать и настолько хорошо его понимать.

***

Мамору задумчиво уставился в экран ноутбука. Несмотря на то, что Серенити честно выполняла условия договора и даже исчезла из поля зрения, он никак не мог сосредоточиться на учёбе. Утренняя прогулка не шла из головы. Он раз за разом возвращался к их разговорам. Они затронули душу и всколыхнули непонятные ему чувства. Мамору угрюмо взглянул на время, злясь на себя за непродуктивно проведенный вечер, и решил пораньше лечь спать, раз сконцентрироваться на работе всё равно не получалось. Стоило ему лечь, как тут же появилась Серенити. — Спокойной ночи, Мамору, — она нежно улыбнулась и устроилась рядом на кровати. Мамору внимательно на неё посмотрел. Раньше он не задумывался, откуда у неё привычка оставаться рядом с ним, пока он не уснёт, и неизменно приветствовать при пробуждении. Его страшно раздражало, что последнее что он видел перед сном и первое что видел утром, было её красивое лицо с огромными васильковыми глазами, полными доброты и тепла. Но после утреннего разговора многолетняя привычка Серенити быть рядом и дарить подопечным своё искреннее внимание и поддержку показалась Мамору трогательной. — Спокойной ночи, Серенити, — он мягко улыбнулся в ответ, и уснул почти сразу же, как только выключил свет. Мамору редко снились сны, но в ту ночь он видел красивое цветочное поле и улыбающуюся блондинку рядом. На душе впервые за долгое время было легко и радостно. Перевернувшись на бок, он обнял лежащую рядом девушку и уткнулся носом в её макушку. Через несколько минут приятных объятий осознание происходящего всё же проникло в затуманенную приятными видениями голову. Мамору открыл глаза и, поняв, что ощущаемое им человеческое тепло было реальным, резко вскочил, потерял равновесие и с жутким грохотом упал с кровати. Он нащупал выключатель, и мягкий свет лампы на прикроватной тумбе рассеял ночную темноту. Совершенно ошалевший от происходящего, Мамору во все глаза уставился на худенькую обнаженную блондинку, которая, судя по заспанному растерянному взгляду, тоже не очень понимала, что происходит. Серенити села и удивленно посмотрела на свои руки, струящиеся по спине и плечам длинные распущенные золотые волосы, затем подняла голову и встретилась взглядом с сидящим на полу Мамору.