Septem Peccata Mortalia

У Ханамаки такая жопа. Господи. У него такая жопа. Просто безбожные плавки. Да у Матсукавы и у самого плавки не лучше — их ему купила Ханамаки-сан. Черные, короткие — очень короткие, господи. Надо было взять свои старые. Господи, его яйца. Вывалятся ведь сейчас. И как их незаметно поправить? Никак. И как не смотреть на задницу Ханамаки, которой явно тесно в этих плавках? Господи. Так ведь нельзя. Нет, можно. Нет-нет. Нельзя так. А Матсукава всё равно смотрит. Ханамаки, ликующий, после забитого Ойкаве подбегает к Матсукаве: — Не хочешь сыграть? — Мои яйца, — жалуется Матсукава. Ханамаки сглатывает и смотрит на его пах. Потом говорит: — Да. Не играй. Не надо. И уходит обратно к Ойкаве. Матсукава боится даже сесть. Всё, лучше переодеться в шорты и поиграть хотя бы. Внезапно возникла мысль, что его яйца, может, колоссально растут. Стало страшно. И жутко. О боже. Какие глупости. По пути к коттеджу он расслышал, как Бокуто, поправляя плавки, с ужасом заявил Куроо: — Бро, мои яйца, они, кажется, растут! Да ну. Бред же. Матсукава запирается в коттедже и натягивает на плавки шорты, смотрится в зеркало на узкой двери шкафа: слава богу. Теперь можно нормально ходить, сидеть и просто двигаться. Снимет шорты, когда захочет поплавать. Нужно найти тут место, где бы купить себе плавки. Может, у кого есть запасные. У двери коттеджа его ждёт Тендо: — Выйдем в субботу? — Я соскучился, — признается Матсукава. — Оно того стоило, — хмыкает Тендо. И правда. Три недели Матсукава не ходил на бои и мазался каким-то кремом, чтоб синяки прошли. Спина теперь чистая-чистая, руки тоже без ссадин, да и лицо без единой царапины. Хорошо ещё, о поездке прознал заранее: Ойкава проговорился. Но сюрприз всё равно никому не испортили: Куроо исполнил давнюю мечту и собрал бывших третьегодок из некоторых старших школ Мияги и Токио. Зато Матсукаве пришлось попотеть на автоматах — кое-какую сумму он всё-таки заработал, так что чувствует себя здесь совершенно расслабленно — может даже покупать Ханамаки мороженое по два раза в день, чтобы тот скалился и целовал его тайно, когда они остаются одни в коттедже или просто думают, что никто не видит. — Вы это, — начинает Тендо, — соситесь хотя бы так, чтобы не светиться. Да. Они думают, что никто не видит — но думают, видимо, жопами в узких плавках и голыми яйцами. — А, — только и говорит Матсукава. — Вы с ним, — Тендо старательно подбирает нужное слово, — пара? — Да мы с ним целуемся просто, — отмахивается Матсукава. Тендо понимающе кивает. Матсукава чувствует, как гладят его плечо — и даже оборачиваться не нужно, чтобы узнать. Чтобы узнать Ханамаки — пальцы, чуть кривоватые, сильные, даже дрожащие. Иногда. Как вот сейчас. Ханамаки проходит вперёд, кивает Тендо, потом спрашивает Матсукаву: — Сможешь теперь играть? — рассматривает его шорты. — Ойкава ждет. Пошли, мы его не скоро ещё увидим. Матсукава бросает Тендо спешное: — Увидимся. И торопится на площадку за Ханамаки. Играет Ойкава на уровне. Нет. Нет — куда выше. За ним приятно наблюдать, но еще приятнее смотреть на задницу Ханамаки — вдруг приходит осознание, что приятно, наверное, не только ему. Готовый принять от Ойкавы мяч, Матсукава тихо бросает стоящему рядом Ханамаки: — Детка, может, тоже наденешь шорты? — Зачем? — смеётся Ханамаки. — Тебя это заботит? — пожимает плечами, — я думал, мы с тобой просто целуемся. Чёрт. Сука. Нет. Боже. Ханамаки. Матсукава хочет что-то сказать, но принимает мяч левой щекой, откидывается на песок и нащупывает свой нос — он его не чувствует. Поначалу только. Постепенно приходит в себя, смотрит на Ханамаки снизу вверх и слепнет — едва ли от солнца. Он ведь не должен был перед Тендо отчитываться. Да и всё это, господи, не должно было ведь обидеть его Ханамаки. Ведь. Его Ханамаки. Матсукава смотрит на крепкие ноги, на плавки — под плавки, на Ханамаки, возвышенного на пьедестале нерушимого величия — побеждающего, пусть и схватка была не с ним. Ойкава помогает Матсукаве подняться, рукой пытается вытереть стекающую у него с носа к подбородку кровь и говорит виновато: — Боже, Маттсун, прости. — Да это я, — Матсукава снимает футболку, стирает ею кровь сначала с руки Ойкавы, потом со своей губы, — это я отвлёкся. Ханамаки стоит неподвижно и смотрит на Матсукаву. Потом вдруг хватает его под руку и говорит Ойкаве: — Пойду уложу его. Уводит Матсукаву обратно в коттедж, запирает дверь и опускает шторы. — Чтобы солнце тебя не мучило, — объясняет он, укладывая Матсукаву на кровать. Ханамаки не знает, что солнце ему проигрывает — слепит всегда он сам. — Хочу курить, — отзывается Матсукава, разглядывая Ханамаки. — Ты же не куришь, — Ханамаки садится рядом на край кровати и слабо бьёт Матсукаву по животу. — А вот сейчас хочу, чтобы я курил. — Как сурово, — издевается Ханамаки. А потом расстегивает молнию шорт Матсукавы и стягивает их с него, и тот остается в одних плавках. — А это чтобы жарко не было, — отвечает он на немой вопрос Матсукавы. Матсукава чуть раздвигает ноги и тянет Ханамаки на себя, но тот отходит. Достает из своего рюкзака пачку сигарет и бросается ею в Матсукаву. Тот ловит, смотрит на Ханамаки озадаченно. — Ты, значит, куришь, — говорит он. — Какой наблюдательный, — Ханамаки снова садится рядом. — Почему я не знал? — Может, всё дело в том, что мы с тобой просто целуемся? Ханамаки улыбается, и его хочется ударить. Но больше всего его хочется целовать. — Да ты ведь не куришь, — настаивает Матсукава. — Чьи они? — Бокуто, — нехотя выдает Ханамаки. — А что у тебя в сумке делают сигареты Бокуто? — Да какая разница, Матс, мы же с тобой просто целу… Матсукава дергает Ханамаки на себя — тот больно упирается на его грудь и отшучивается: — Ну он же пятый в стране. — Третий, — исправляет Матсукава. — Ты совсем дурак? — Конечно, я дурак. Дурак. Дурак. Дурак. Ханамаки расплывается сталью, тяжестью давит на грудь и вышвыривает воздух из легких — а Матсукава всё равно гладит его по щеке и целует. Забирается ладонями под футболку, ведёт ими по спине — не может больше и снимает проклятую футболку. Ханамаки трётся грудью о его грудь, забирается на кровать с ногами и целится укусить Матсукаву в нос — но останавливается. Спрашивает: — Болит? — Очень, — врёт Матсукава. Принцы если и лгут обычно, то о том, что не больно. А Матсукава ведь никакого хрена не принц — он нечестный, отчаянный и подло пользуется обстоятельствами. Подло любит Ханамаки. Подло хочет его целовать. Подло хочет его. — Мой бедный, — шепчет Ханамаки и проводит ладонью по влажным от пота кудрям, давит на Матсукаву всем весом и мокро целует его в плечо. А потом кто-то стучится в дверь, и Ханамаки ворчливо поднимается, идёт открывать, чуть не спотыкаясь о свой рюкзак и отпирает. Выглядывает, никого не находит и оборачивается к Матсукаве: — Странно. — Ты хорошо закрыл шторы? — Да щели есть, наверное, посмотри. — М-м. — М-м-м. Ханамаки подходит, садится на пах Матсукавы и говорит: — А какая разница, если мы с тобой просто… — Встань, больно, — толкает его Матсукава. Ханамаки лениво сползает на пол, устраивает голову у края кровати, утыкаясь носом в колено Матсукавы. Признаётся: — Так люблю твои ноги. — Так люблю тебя, — выдыхает Матсукава. Ханамаки прячет лицо в простыни, тянет их и резко встаёт — спотыкается о футболку, которую Матсукава еще недавно снял с него и швырнул на пол, поднимается и спешно выходит из коттеджа. Матсукава совсем запутался. Кажется, он впервые не проиграл — и впервые был честен.

×

— Так люблю тебя, — тихо повторяет Матсукава. — Так люблю тебя. Так люблю тебя. Так люблю тебя. Новый день. Солнце всё то же. А ветка — не Ханамаки. Молчит, совершенно бесчувственная. Боже. Такое не дереву говорят — надо пойти к Ханамаки и повторить ему. Повторить ему новой молитвой: «Так люблю тебя. Так люблю тебя, Макки. Люблю тебя. Страшно.» — Ты знал, что через шторы можно подглядывать? Тендо неожиданно появляется рядом, вытягивает ветку из рук Матсукавы. — Нехотя? — Матсукаве смешно. — Конечно, — обиженно отвечает Тендо и садится рядом на корточки. — Учту это на будущее, — обещает Матсукава. — Не учтешь. Может, и так. Матсукава следит за взглядом Тендо: он смотрит на Ханамаки, смотрит, как тот отбивает мячи Ойкавы и получает удары. Как бегает по площадке, уходит пить воду и возвращается. Как падает. Вскакивают Матсукава с Тендо одновременно — неловко стукаются друг о друга, падают на песок и снова встают. Но Ушиджима добирается до Ханамаки первым и выносит вердикт: — Перегрелся. Я им займусь, а вы не мешайте, пусть отдыхает. Берёт Ханамаки на руки и уводит. — Почему он берёт моего мальчика? — Матсукава ошалело тянет руку к удаляющемуся Ушиджиме. — Куда он идёт с моим мальчиком? — С твоим мальчиком? — тянет Тендо. — Вы же просто целуетесь. — Ha-a-a, siktir git, — бесится Матсукава. — Не переживай, — Тендо ржёт и любовно укладывает голову на плече Матсукавы. — Твой мальчик в надежных руках. И правда. Ханамаки проспал до заката, потом только Матсукава пробрался к нему. Шторы в коттедже задёрнуты, Ханамаки лежит, раскинувшись на кровати, весь красный, горячий, наверное, и шумно дышит. Смотрит на Матсукаву из-под опущенных век и говорит громким шепотом: — Завещаю тебе свои трусы. — И напрасно, — негодует Матсукава. — Почему не смотришь за собой? — Мне некогда смотреть за собой, я смотрю на твои ноги. — А я на тебя, но до сих пор почему-то не падал. — Правда? Нет. Ложь, любимая Матсукавой. Он падал — и не единожды. Падал, стоило опуститься на мель испещренного крапинками янтаря — падал, когда Ханамаки смотрел на него, — падал, и падал, и падал, и падал. Матсукава падал, даже когда обманом его побеждал. Даже когда был честен — он падал. Падает и сейчас — неотвратимо и горько. Падает — чтобы его целовать. Матсукава находит на Ханамаки — волнами собственного океана — пламенем жаждущего языка — он ведь просто не может не. Ханамаки твердит о ногах Матсукавы, а сам-то — сам-то такой, что его постоянно хочется. Целовать его губы, и мочку уха, и мрамор его коленей, брать его член в рот — Матсукава ни разу не брал, даже не представлял — это как покушение на святыню, как Адам с потолка Сикстинской капеллы — тянет руку, от пальца до пальца — жалобное «почти». Матсукава гладит голые плечи Ханамаки, гладит его живот, слюняво целует в шею и повторяет: — Так люблю тебя. Так люблю тебя. Хиро… Ханамаки едва ли отвечает на поцелуи, просит: — Блин, отдышаться дай. Но всё равно улыбается. — Прости, тебе плохо, и это лишнее, — признает Матсукава и залезает в постель к Ханамаки, мокро целует в щёку. Ханамаки горит, и Матсукава слизывает пот с его виска. Говорит: — Я уйду сейчас. И рукой нашаривает член под плавками Ханамаки, сжимает его в кулаке. — Господи, — жалобно просит Ханамаки. — Да, — выдыхает ему в рот Матсукава. Хватает правую руку Ханамаки, подносит к своему паху. — Боже, — доходит вдруг до Матсукавы, и он подается вперед. Ханамаки потеет, просит о чем-то — даже слеза скатывается по виску, мешаясь с каплями пота — Матсукава целует снова туда же, притирается пахом к руке Ханамаки, поглаживая его член. — Так люблю тебя, Хиро, страшно, — будто просит прощения он. Ханамаки всё-таки залезает рукой ему под шорты и начинает слабо надрачивать. — Охуел, — говорит он и ускоряется. Матсукава ошарашенно опускает голову, смотрит, разинув рот, как Ханамаки проводит рукой по члену, потом смотрит в лицо Ханамаки, и слюна с его рта падает прямо на губы Ханамаки. Тот облизывается, шипит: — Как ты охуел, о мой бог. Ханамаки весь красный, с воспаленными глазами, губы разбухли, потеет, дрожит, моргает часто, и Матсукава просит его: — Извини. И стонет куда-то в шею, вдыхая горящее в темнеющей комнате — горящее в воздухе и отравой проникшее в легкие — дышать теперь можно друг другом — и только. Дышать теперь нужно друг другом. Матсукава и сам не понимает, как стон переходит в скулёж, как тело хватает судорога, и стены стираются в алый рот его Ханамаки — всё стирается в этот рот, как стирается сам Матсукава. Он кончает. Пачкает спермой плавки Ханамаки, его живот и, обессиленный, валится рядом, к стене. — Господи, — выдыхают одновременно. Господь здесь бессилен давно. В коттедже теперь темно. Шторы задернуты. Кто-то вдруг слабо стучит по окну. Точно. Через щели ведь можно подсматривать. Но какая разница? Пусть даже они с Ханамаки… не просто целуются.