Сплетенки о складской птице

      Штучки лежали на столе нетронутыми. Все эти шкатулки, монетки, бусики — ничего не сдвинуто. У Грифа в гостях был очень порядочный вор.       Ходили ведь к нему, шастали, вынюхивали, только поди разбери, кого просто пинком выпнуть, а кому и горлышко белое побрить. Хорошо ещё после окончания эпидемии отстали легавые: никак смирились, что под Гришкой Филиным вся воровская братия порядки соблюдает.       Гость не уходит, хочет чего-то, и Гриф не торопит. Щурит белёсые, как у выброшенной на берег рыбы, глаза, усмехается про себя.       — Да ты не стесняйся, сказать что хочешь, аль спросить об чём? — предлагает Гриф.       Склонив голову набок, покачивается с носка на пятку и поглядывает на своих подопечных. Один вон, на гостя глазами указывает, ухмылку натянул дурак-дураком, еще и ножик достал, крутит. Грифа это забавляло: ишь, как папку защищать рвутся. А гость-то у них ничего не замечает, все рассматривает вора, оценивает.       — Чего в гляделки играешь? Ты со мной-то не тешься, оно знаешь, как бывает, заиграться всегда легко, а потом веселье быстро сходит.       Предостерегает, пока всё дурно не обернулось. Молодчики его на кровь горячие, сами по себе простые, чужаков не любят, а особливо за ножи хватаются, если кто к батьке их лезет. Григорий, напротив, не шибко против: оно поболтать всяко приятно, да под бутылкой твирина того более. Степная дрянь, нутро грела славно. Гриф оборачивается на пятках, тянется, хватая стоящую у ножки «трона» тару. Плескает гостю щедро, как себе. Широка воровская душа.       — Вот бывал тут доктор наш, во время песчанки, так мы по доброте помогли, а он что? И не упомнил, столица, об услуге. А ведь от чистого сердца, практически безвозмездно! — поднимает палец вверх Гриф. — Всё туда же, носы задирают, говорят экивоками. Доброй беседы уже и не с кем повести. Ты не боись, пей, вопросы задавай, — подбодрил Гриф, опускаясь как есть, на край подиума у своего высокого стула-насеста. — Пока в бутылке булькает, мы с тобой тоже… побеседуем.