Сплетенки о складской птице

Детский нос скользит над столом. Хитрые глаза блестят: инспекция съестного всегда дело интересное. Осточертевшая картошка, конечно, не так привлекает, но вот, как царь из чистого золота, посреди стола лежит потрясающий кусочек сыра. В нем были круглые дырки всех размеров, а края сырного куска едва тронул белый налет. Вскоре один тонко отрезанный ломтик оказывается у него в руках. Гриша обкусывает его торопливо, упоительно, по кромке самой большой дырки, пока не осталось лишь мелко, будто мышью, обгрызенное кольцо. — Нравится, милый? — улыбается мать. Он кивает, жует, едва не давится. Дети не спрашивают, откуда взялись деньги на угощение. Дети просто радуются. И щербатый стол, на котором без доски все нарезается, с одной подгибающейся ногой, подпертой кирпичом — это запретная территория. Руки не тянуть, под низом не шастать. Так и появляются год за годом то глаза, то нос над неровной столешницей. Детская память выборочна. Остается в ней ещё одно место, волшебный уголок у маленькой черной от копоти печки. Там стоят три пузатые корзины, полные намотанных на дощечки толстых нитей. Когда выдается время, мать сидит рядом с ним и вяжет, скрипуче наматывая петли. В те моменты формируется навязчивая идея: тоже хочется, чтоб пальцы такие ловкие были. Только вот где-то должен быть положен предел. Горбушка у хлеба, гробовая плита у человека, точка у бесконечности. После той весны, после отъезда Артемия, после складов Гриф возненавидел планы, потому что в любой момент они могли пойти к псу под хвост. Всё обрывалось, нитями по пальцам резало, уходило в треклятую Степь. Возможно, всё и пошло бы иначе тогда. Он часто возвращается мыслями к тем дням, к слишком холодной зиме, к своему сопливому носу, к сломавшейся оконной раме: что из этого сыграло тогда, что мать угасла к весне? А дом-то ещё стоял. Возле самых заводов, в глубине дворов с покосившимися заборами. Не приметишь, если не знать, куда смотреть. Воспоминаний тут много, Гриф потому не любит к рабочим на консерву ходить, только если совсем прижмет. Что ему эти призраки прошлого. — Отец Григорий, железо погрузили, — окликает его один из своих. — Уходим аль дома эти прошарить хотите? Гриф задержал взгляд на покосившихся стенах. На одном из этих домов, у входной двери, помнится, должны быть зарубки на косяке. По его макушке отмерянные. Гриф достал из кармана помятую самокрутку и неторопливо раскурил. — Неча там делать, — отрезал он и хмыкнул. — В эти дома ходить — только крыс давить. Херовое место. Пустое всё: воспоминания, комнаты. Город тоже пустой. Гриф затянулся. Краткий приступ меланхолии сменился привычными, как ход часового механизма, подсчётами жести, барыг, схронов, выручки. Теперь дом Грифа – Склады, а семья – работяги с консервы. Впрочем, иной раз отмычка в руках кажется до боли похожей на тонкий изогнутый крючок с шерстяной петлей.