Сплетенки о складской птице

— У-у-у… — Не вой. — Больно! — Потому что сам дурак. Гришка шмыгнул носом. Лоб пекло невыносимо. И обидно, как же обидно было! Дурачились со Стахом, в догонялки за Форелью бегали, а она что рыбёшка вёрткая, не угонишься. Так и не угнался. Лбом в забор. Вот и сидят: виноватая Лара совсем притихла, Гриф за двоих ноет, а Стах на подорожник плюёт да приклеить в ссадине пытается. — Лапы убр-рал, пока не оборвал! — тявкает на друга Гриф, выворачиваясь из-под руки Стаха. — Самому так плюну щас, что глаз не промоешь! — Ну и тьфу на тебя, — не выдерживает Стах. — Так бы кровь сразу остановилась. — Я тебе не доверяю, — фыркает Гришка и показывает язык. — Лучше у Медведя спрошу, он, почитай, хоть и без царя в балде, зато у батеньки учится. — Они оба учатся, — шелестит Лара примирительно. — А этот — хреново! — Сам ты… — От возмущения не лопни, — ехидничает Гриф и поднимается со ступенек Театра. — Пошли его искать. Небось у себя во дворе торчит. — Ничего и не хреново… вот посмотришь ещё… — бурчит едва слышно Стах, но идет следом. Ещё раннее утро, и идут они спокойно. Быстро только, потому что Гришка широко шагает, скорее бы до дома Исидора добраться: лоб всё ещё печёт, да и, похоже, прямо в рану занозу поймал. Тут без толковой помощи не справиться. Лара какое-то время бредёт рядом со Стахом, Гриф замечает, как соприкасаются их руки. Успокаивает их большого друга, чтоб не обижался на Гришкины ерничества. Совсем шуток не понимает, и кто тут ещё дурак. У дома городского врача сегодня нет посетителей. Только сидит у двери Артемий, морду к солнцу задрал, греется. А в руках корешки неочищенные и ножик: отлынивает Медведь, рановато ещё для него. Такой уж он у них, по ночам ходить любит, а вот с утра не добудишься. Первая к Артемию юркнула Лара, за плечо тронула, потянула. — Медведь, помогай! — позвала она, и Артемий заморгал, сощурился, против солнца в друзей вглядываясь. — Грифу плохо! — Чего такое, — пробормотал он, выпрямился, подошел ближе. — Тебе что, Стах мозги вправить решил? Напрямую? — Опять я виноват! — возмутился Стах и забрал у Артемия ножик, уселся за него дочищать корешки. — Я ему, между прочим, помочь хотел, а он не даётся! Артемий задумался, подошел ближе. Взгляд серьезный, на отцовский похож, и Гриф только морщится, когда за подбородок хватает, волосы наверх пятерней загребает. Лоб болит, волоски тянут, лопается кровавая корка. Приятного мало. Гриф снова уворачивается, шипит, и Артемий уже не держит. Лара вздрагивает беспокойно, следит за ними, готовая в любой момент помочь. — Пошли в дом, промоем, стесал так, что грязи много. Потом папу попрошу, пусть занозу тебе вытаскивает, здоровая вон у самых волос встряла. — А мы что? — спрашивает Стах, ещё немного недовольный. — А вам, — рассудительно кивает Артемий, — сок яблочный и плюшки.

***

Старый Исидор мёртв. Убит в своём доме. Гриф не ведёт и мускулом, когда его люди доносят слух, но внутри всё сжимается. Как же это оно так обернулось. Ноги сами несут к Стаху, на свой страх и риск вдоль железной дороги. Тот бледен, что смерть. Глаза по-волчьи смотрят, то ли в ярости, то ли скорбит. Совсем не дружелюбен к гостю, но на стул рядом с собой кивает, и Гриф медленно садится. Бутылка твирина блестит в его руке, и пробка вылетает, стоит подцепить криво выросшим с детства клыком. — Выпей, — ровно говорит Гриф, протягивая. Стах морщится, но глотает. Медленно, много. — Он за всё ответит, — хрипит Рубин, смотрит в глаза. — Без прав вскрою. — Да уж, не за плюшками мы собираемся. Скверно. А что Форель, Была-Бы-Канитель? — Не знаю, — плечами жмёт, взгляд отводит. — Давно её не видел. Тебя тоже, впрочем. Зачем пришел? Цокнув языком, Гриф отталкивается носком, покачиваясь на задних ножках стула. Ишь, мозгов то прибавилось у Стаха, жалить научился вопросами. Гриф думает, какую карту ему разыграть, но одну, с ревущим зверем, мысленно прячет подальше. — Сантиментален стал, представляешь. Старик нам не чужой был, что отец родной, ну да сам знаешь. Помнишь, э? — хмыкнув, Гриф приподнимает волосы со лба, где ещё видно несколько бледных-бледных тонких полосок. — Как лобешник рассадил, етить его. — Он детей любил, — кивнув, Стах сделал ещё глоток и решительно отставил бутылку на пол. — Только родной сын его убил, едва с поезда сошел. Гриф молчит, ждёт. Пусть он сам в ночи Артемия на складах принял, но говорить о том Рубину толку нет: знает, чем Гриф промышляет, ни на грош не поверит, а взъярится пуще прежнего за укрывательство. Нет уж, пусть Артемий схоронится у доброй их Лары. Самого Грифа она уже, может, и не жалует, но к Медведю особенное отношение имеет. Так вернее будет, пока дела не прояснятся. — Надо наследство Исидора забрать. Права менху получу, тогда и выследить проще будет, отомстить за всё. Знать бы, где сука эта прячется, — продолжает бормотать Стах. — Ты про Оспину или Артемия? — решает уточнить Гриф, ехидно оскалившись. Рубин, впрочем, отвечает ему лишь неприязненным взглядом. — Не важно. Найду. Вы со стариком хороши, всегда ему доверяли, а я всегда знал… — Ну, пойду я, — быстро встал Гриф. — Места тут такие, знаешь, опасные. Комендантские люди снуют что мухи. Бутылочку-то отдай? Стах ему не отвечает, только хмыкает, когда Гриф наклоняется и забирает бутылку. С протяжным скрипом всовывает пробку и сует твирин во внутренний карман линялого ватника. Торчать тут с Рубиным — едва ли приятная перспектива, да и рассвет брезжит, ночь закончилась, беспокойная, дурная. Выходя за дверь, Гриф думает: «И всё ж никогда я тебе, Стах, не доверял».