Мертвые не плачут

С наступлением ночи Чуе уже трижды хотелось найти старика Гилберта, и с благодарностью крепко пожать ему руку. Более удачного расположенного дома нельзя было найти во всем Джероме. Удачного, в плане его отдаленности от соседей. Планировка этого города была весьма странной. Начиная от центральной улицы, вплоть до самой фермы Уолтера, дома смотрели друг на друга. Единственное, что разделяло их, это каменистая, испорченная дождями дорога и самодельные деревянные ограждения, которые не ставил только ленивый. Причина крылась не в том, что в Джероме кто-то воровал или убивал, дело было в другом. Любопытстве и скуке. Огромной любви джеромовцев собирать сплетни друг о друге, а позже судачить об этом в пивнушке Нэнси. Или же на воскресной молитве шепотом обмениваться собранной информацией и сокрушенно вздыхать. Чуя радовался хотя бы тому, что напротив их дома не было никакой мадам Келли или Уолтер, которые, как прилипшие сидели у окна, с ручной вышивкой и взглядом фиксировали каждое движение снаружи. Собирали свежие сплетни, чтобы позже донести эту информацию до свободных ушей. Приукрашенную и придуманную наполовину. Если у какого-нибудь мистера Саймона умрет в хозяйстве новорожденный теленок, то в исковерканном пересказе старух теленок превратится в здорового быка. А то и сразу в трех штук. — Я ничего не вижу, — тихо сказал Осаму, пытаясь попасть ногой в высокий резиновый сапог. Этой ночью свечу они не поставили намеренно. И к счастью, на крыльце с противоположной стороны, в доме Итонов стояла такая же беспросветная тьма. Свеча старика Итона, скорее всего, успела выгореть, подумал Чуя. Он никогда не понимал этого человека со странностями. Мужчина был тем еще скрягой, но для чего-то каждую ночь вешал свечу у крыльца, которая бессмысленно выгорала в течение одного-двух часов. Так с какой целью он это делал? Может, знал о ночных прогулках Мелвина? Или же знала Роуз, жена Итона. Женщиной она была чрезмерно набожной. Какая бы истина не крылась под этими странностями, только безумец задал бы этот вопрос Итону напрямую. Чуя нащупал грязный сапог и брезгливо тряхнул рукой. — В следующий раз разрешаю дать мне оплеуху, если я не помою их сразу. — А смысл? Грязь-то не просыхает, — Осаму пожал плечами. Единственный плюс сегодняшнего ветра был в том, что он разогнал темные тучи, и под ярким светом луны собираться стало куда проще. — А ты говорил, без свечи никак, — Чуя напряженно протянул Осаму второй сапог и придирчиво осмотрел его с ног до головы. — Ты замерзнешь в этом. — Пошли уже, — нетерпеливо сказал Дазай. — Прекрати обращаться со мной, как с кисейной барышней. Он схватил Чую за руку и они вышли на крыльцо. Гнилые доски под ногами прогнулись и заскрипели. Осаму не терпелось покинуть поднадоевшие стены и прогуляться по городку. А Чуя же, все настороженно поглядывал в сторону дома Итонов. — Какое все раздражительно скрипучее. Помнишь госпиталь, в котором мы работали добровольно целый месяц? — спросил Чуя. — Ну нет, не сравнивай. Там полы были прогнившие, крысы водились, да и сам госпиталь плакал трещинами. Я лишний шаг боялся ступить, предварительно не проверив пол на прочность, — сказал Дазай. — Помнишь мистера Ширли? Которой болел чахоткой. Так вот, было дело, он поздней ночью, возвращаясь из уборной, ногой провалился сквозь гнилой пол и порезал себе пятку. — Какая захватывающая история! — сказал Чуя с интонацией. Осаму тихо засмеялся, а Чуя тем временем накинул на его голову широкий капюшон и щелкнул по носу. — А было бы куда интереснее вырядись я в женский наряд, а? Например, в длинное цветастое платье с лифом, яркий капор и зонтик. — А зонтик-то зачем? — Чуя изогнул бровь, пытаясь представить эту картину. — Для загадочности. — Цветастое платье загадочности тебе не придаст. Это раз, — начал Чуя. — Яркий капор? Серьезно? Прямо, как дама легкого поведения. — Ты всегда был таким занудой? Начинаешь мыслить, как истинный джеромовец. — Я еще готов стерпеть зануду, но никак не джеромовца, — протараторил Накахара, с нотками отвращения в голосе. — Ты готов стерпеть любой мой каприз, — Осаму озорно улыбнулся и схватил Чую за руку. — Невольно вспоминаю старые времена. Твое признание и… — Ты мне по гроб жизни будешь это напоминать? — перебил Чуя, чувствуя легкое смущение. Говорил он о тех днях, когда их отношения только зарождались. Чуя, в дупель пьяный, набравшись смелости, пришел признаваться в своих чувствах. Осаму его обсмеял, а признание всерьез не принял. И тогда Накахара свято поклялся, что с места не сдвинется, пока тот не поверит в правдивость его слов. И ведь не сдвинулся. Влюбленный, жалкий, весь мокрый после проливного дождя, упорно сидел под чужими окнами, пока Дазай, сжалившись, не пригласил его к себе домой. — Забавные были времена, — Осаму мечтательно улыбнулся. — Времена, когда ты потешался надо мной каждую свободную минуту? — Да брось, не было такого. — Было, — сказал Чуя, усмехнувшись. — Но клянусь, что не жалею ни об одной минуте проведенной с тобой и с мыслями о тебе. Дазай покраснел и поспешил смущенно опустить глаза. Столько лет они вместе, а слова Чуи, по-прежнему вгоняли его в краску, и по сей день. Они покинули двор, и повернули в противоположную сторону от главного здания суда. Попадаться кому-либо на глаза, хотелось в последнюю очередь. Только вот, поодаль от густонаселенных улиц, округа была, куда более невзрачная. Но какой смысл искать прекрасное в Джероме? Да и в глубокую ночь. — И все-таки в женском платье было бы куда безопаснее, — сказал Осаму, едва не подпрыгнув от громкого лая собаки. — Не думаю, что здешние семейные пары имеют привычку гулять в столь позднее время, — ответил Чуя. — Это место нагоняет тоску. Я скучаю по городу… — Мы знали, куда приехали. Чуя крепче сжал теплую ладонь в своей. Вокруг было настолько тихо, что он слышал тяжелое и частое дыхание Осаму напротив себя. Единственным источником звука была липкая грязь под ногами, к которой липли сапоги при каждом шаге и раздражающий пес старика Рэйлана. Эта собака могла не закрывать пасть на протяжении всей ночи, гавкая на невидимого врага. Со временем даже слухи ходить стали, что в Джероме обитают призраки, и эта псина видит каждого из них. Очередная байка, которую пустил проповедник, на крючок которой клюнула каждая джеромовская рыба. И теперь, с наступлением девяти часов, почти никто не высовывал головы из окна и ногу за порог двери. Потому что ночь — это время призраков и нечистой силы. Чуя этому то ли фанатизму, то ли идиотизму удивляться давно перестал. Каждый развлекался как мог. — Присядем? — Дазай выглядел совсем бледным и болезненным. Челка у него взмокла от пота, руки от чего-то сильно дрожали. — Тебе нехорошо? — Чуя, не на шутку перепуганный, подвел его к скамье и помог сесть. — Все в порядке, — он покачал головой, откинулся на скамью и закрыл глаза, жадно втягивая в легкие прохладный воздух. — Давно не выходил на улицу. Помню, когда я был совсем мелким, страдал астмой. Болел почти каждый день. Всего пять минут ходьбы, а начинал задыхаться так, словно бежал от самого Джерома до города. А какие ужасные были боли, словно мои легкие прижигали раскаленным железом. Сейчас я думаю, может у ребенка совсем иное восприятие боли? Ведь простая астма не может быть настолько болезненна, да? И знаешь, мой отец нашел выход из положения. Стал будить меня ранним утром. Заставлял бегать вокруг нашего дома, в одном нижнем белье и без обуви. Зима была холоднющей. Мама все причитала, что такими темпами он меня в могилу сведет. Однако, спустя два с лишним месяца мое состояние стало гораздо лучше. Я перестал задыхаться и мог дать фору любому бегуну. Но я никогда не был приверженцем спорта. Ведь моя страсть - это книги, статьи, пыльные газетенки. Не знаю, зачем это рассказываю. И чего внезапно вспомнил. Чуя взволнованно взял его холодные руки в свои и подул на них, пытаясь согреть хотя бы так. — Мы редко рассказываем друг другу о своем прошлом. Почему так? — Потому что нам и без того было хорошо вместе, — Осаму одарил его ласковой улыбкой. Чую не отпускала какая-то непонятная тревога на душе. Вот, Дазай сидит возле него, улыбается, рассказывает историю о своем прошлом. Они вышли на долгожданную прогулку и дышат свежим воздухом. Вокруг тишина и спокойствие. Но все равно что-то было не так. Он вспомнил об астме, потому что снова начал задыхаться? — Осаму… — Я давно не видел полную луну. — Да, красиво, — ответил Чуя. Парки в Джероме считались местом ненужным и бесполезным. На весь Джером он был лишь один. Да и то с заросшей травой, сорняками, деревьями, что пустили крупные корни под землей и битыми скамьями. Местные детишки разломали их забавы ради. Удивительно, как им удалось найти одну уцелевшую. Но какой был вид на звездное небо. Ведь звезды в Джероме тоже редкость. Небо месяцами застилали черные тучи и лишь редкий ветерок разгонял их время от времени. — Раньше я был так увлечен своей работой, что не придавал этому никакого внимания, — сказал Дазай дрогнувшим голосом. — А я был увлечен азартными играми и легкодоступными женщинами, — Чуя горько улыбнулся. — Мне ведь и в голову не приходило, выйдя на балкон, поднять взгляд чуть выше. — Жизнь нас обоих изменила. Чуя повернул голову и встретил взгляд теплых карих глаз. Осаму смотрел на него неотрывно, словно пытался запомнить каждую черту его лица. Выглядел он, опять же, странно. Совсем изможденно и болезненно. — У нас будет еще множество ночей, на протяжении которых мы сможем любоваться луной, — Чуя, с нескрываемой тревогой в глазах, вытер пальцем испарину на его лице. — Молодые мы не думаем о том, как быстротечна жизнь. Быстротечен день. Как ценно каждое мгновение, — он зашелся в приступе сильного кашля. Но стоило только Чуе вскочить с места, как Дазай схватил его за рукав дрожащими пальцами и усадил обратно. — Знаешь, сколько бы времени мы не провели вместе, мне всегда этого было мало. Каждая ночь, проведенная с тобой. Каждый прожитый день. Они делали меня воистину счастливым. Чуя поджал губы, но промолчал. — Я люблю тебя, Чуя Накахара. — Прошу тебя… — Прости, что говорил это так редко, — Осаму поднял на него обессиленный тусклый взгляд и коснулся лица Чуи холодной дрожащей рукой. Медленно и нежно обвёл пальцем губы, рельефный нос, очертил мелкие веснушки под глазами. — Я бы хотел снова посмотреть на цвет твоих глаз. Признаться, меня покорили именно они. Чуя, затаив дыхание, наблюдал, как он вяло убрал руку и утомленно положил голову на его плечо. — Будь сильным, Чуя. — Это ведь не прощание, да? — спросил он надломленным голосом. — Скажи, что это не прощание! Ответа не последовало. Чуя поднял голову и вновь посмотрел на полную луну. Теперь, когда он смотрел на нее один, луна больше не казалась ему волшебной и прекрасной. Волшебство ей придавал — он. Тело рядом с ним едва не свалилось в густую траву, но Чуя вовремя схватил его и что есть силы прижал к себе. — Я не так силен, как ты думаешь, — сказал он, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на него. Полночи Накахара просидел на скамье, высоко задрав голову и покачивая безжизненное тело на руках. Он не плакал, не кричал и не бился в истерике. Его охватило странное оцепенение, а позже боль потери и пустота. Частично смирение к нему пришло еще в тот момент, когда Дазай начал вспоминать свое прошлое. То ли интуиция, то ли страх, которые не покидали его уже долгие месяцы мерзко нашептывали в ухо «он все равно умрет. Бороться бесполезно». Широкий капюшон сполз с каштановых волос и только тогда он посмотрел на бледное лицо, обрамленное страшными шрамами. — Ты шел со мной из последних сил, — Чуя бережно заправил темный локон за ухо и поцеловал его в холодные губы. — И даже не подал виду, как тебе больно. Опять беспокоился обо мне… дурак.

***

— Не будет ли правильным его наведать? Ходят слухи, что он уже несколько дней не выходил из дома. Пропустил воскресную молитву и лежит тяжело больной, — Роуз поставила тарелку с горячей похлебкой перед мужем и маленькую плетенную корзину с теплым хлебом. Итон окинул ее раздраженным взглядом и принялся молча поглощать свой обед. Так и не дождавшись ответа, она взъерошила волосы сидящего за столом Мелвина и вышла на задний двор вешать стираное белье. В маленькой, но уютной и теплой комнате тишина нарушалась лишь тихим позвякиванием посуды, лаем собак за окном и потрескиванием огня в камине. Они молча уплетали еду за обе щеки. Жадно пили самодельное вино, закусывали свежими овощами из огорода и теплым воздушным хлебом. Лишь насытившись вдоволь, Итон вытер жирный рот локтем и заговорил: — Сын, — Мелвин замер с поднесённым ко рту ломтиком хлеба, — сходи, проведай соседа. Но перед этим убедись не тяжело ли он болен. Не хватало нам еще заразы подцепить. Почувствуешь неладное, сразу возвращайся обратно. Заговаривать с ним не смей. Юноша отодвинул от себя пустую тарелку, поднялся, и схватил висящую на стуле шляпу. Итон с самого утра был ворчлив и зол из-за того, что его близкий друг Уолтер, пообещав неплохое место для его сына на ферме, не сдержав слово, принял на работу худощавого слюнтяя Харви, сынка своей младшей сестры. Поглаживая густую бороду, он вынашивал план мести и думал о том, как насолить бывшему другу. Мелвин надел шляпу, снял с гвоздя потрепанную старую накидку, обрызганную вчерашней грязью. Итон кинул на него косой взгляд, но не сказав ни слова, отломил ломоть хлеба и закинул его в почти беззубый рот. Густой туман окутал всю округу, и крупный дождь лил, как из ведра. Мелвин, придерживая край черной шляпы и громко шаркая ногами по широким лужам, покинул двор, затворив за собой деревянную калитку. Двухэтажный дом, с облупленной краской, и маленькими запотевшими окнами, смотрелся мрачно и нелюдимо. А туман и дождь придавали ему вовсе зловещий вид, словно там обитали не живые люди, а призраки. В призраков этот юноша верил и боялся до дрожи в коленях. О его маленьком страхе знал почти каждый в Джероме. Что старшие, что ребята из одного класса. Из-за этого он частенько становился объектом насмешек и дурных шуток. Вытерев рукавом капли воды с носа, Мелвин приблизился к дому. Ему показалось странным отсутствие света за окном и задернутые шторы. Ведь небо снова заволокло тучами. Грязь на крыльце была высохшая, почти недельной давности, а от старых деревянных дверей словно исходил холод. Он испуганно сглотнул и слабо постучал дрожащей рукой. Ответа не последовало. Он постучал снова. Дверь приоткрылась сама, с тихим скрипом, и в лицо ударил затхлый застоявшийся запах. Мелвин закрыл нос воротом накидки и, шире толкнув дверь, вошел в комнату. Но и там никого не обнаружил. Стол, стулья и прочая скудная мебель были покрыты тонким слоем пыли. Камин давно не топился, судя по холоду и золе недельной давности. Ветер завывал и свистел из мелких щелей в окнах. Пол под ногами жалобно скрипел, при малейшем движении выдавая присутствие незваного гостя. — Есть тут кто? Он удивленно посмотрел на грязевые следы, которые вели от самого крыльца вверх по лестнице на второй этаж. Мелвин вспомнил слова отца. Чувство было нехорошее, предостерегающее. Но поворачивать обратно он не стал. Неуверенно поднял ногу и ступил на высокую ступень. Обратного пути уже не было. — Я поднимаюсь! — крикнул он громко. Последний раз оглянувшись назад, Мелвин начал подниматься по лестнице, отбросив чувство страха и нелепые ужасные картины, которые вырисовывало его напуганное сознание. С каждой ступенькой запах становился все сильнее. Не помогала даже накидка, которой он прикрывал нос и рот. И вот еще одно препятствие. Еще одна деревянная дверь, с неизведанным позади. Не поздно ли вернуться, думал он, нервно вытирая крупные капли пота над губой. — Извините за вторжение… — Мелвин неуверенно толкнул дверь. Увиденная картина настолько поразила его, что он медленно сполз вниз по стене и зажмурил глаза. — Что ты здесь забыл? — спросил Чуя отрешенным голосом. Он сидел на краю широкой кровати, уткнувшись лицом в бледную сероватую ладонь. Мелвин понял, из-за чего в доме стоял ужасный запах. — Как давно он мертв? — спросил юноша дрожащим голосом, медленно поднимаясь с пола. Накахара покачал головой и ласково заправил темный локон Дазая за ухо. — Мертв? — Чуя наконец оторвал от него взгляд и посмотрел на Мелвина. Мелвин же едва не отшатнулся, взглянув на него. Чуя сам походил на живой труп. Исхудалый, бледный, с впавшими потускневшими глазами и словно постаревший на десять лет. — Его необходимо похоронить, — осторожно сказал Мелвин. — Труп начинает разлагаться. Запах… — Не смей к нему прикасаться! — крикнул Чуя. — Какого черта ты здесь забыл?! Надоело наблюдать за нами через окно?! Убирайся прочь! Или клянусь, я пристрелю тебя из ружья твоего родного папаши! — В тебе говорит горе, а не здравый ум, — сказал он напугано, вцепившись в шляпу обеими руками. — Убирайся, — прошипел Чуя, вновь приковывая взгляд к бледному лицу. Дазай был все в той же широкой накидке с капюшоном, черных штанах и накрахмаленной белой рубашке. — Я не выдам вас, клянусь, — сказал Мелвин. — Я знал Осаму. Чуя, снова ушедший в себя, казалось, его слов совсем не расслышал. Он улыбался какой-то безумной улыбкой и целовал холодной труп в уголок губ. Целовал в лоб, в некогда румяные щеки, с милыми ямочками, когда их обладатель улыбался, целовал покрытое глубокими шрамами ухо и закрытые глаза, когда-то смотрящие на него со щемящей в груди нежностью. — Мы близко сдружились за последние несколько недель. Как-то в дождливую погоду, когда ты ушел по делам, я услышал громкий крик и прибежал. Чуя выпустил руку Дазая и с любопытством посмотрел на Мелвина. — Я отворил дверь и нашел его лежащим на полу. Он задыхался, корчился в судорогах. Мне пришлось крепко держать его, чтобы не дай Бог, он ничего себе не сломал. Я больше не знал, чем могу помочь. Ведь звать на помощь было категорически запрещено. Иначе все узнали бы, что… — Так ты знал? — Чуя сощурил глаза. Мелвин кивнул. — Я молился Богу каждый день во спасение его души. Просил разделить его боль со мной. Чтобы мы вдвоем могли нести этот крест. Для одного человека он оказался слишком тяжек. Чуя фыркнул и раздраженно махнул рукой. — И помогли тебе твои молитвы? Мелвин промолчал. — Отвечай! — рявкнул Чуя. — Помогли тебе твои молитвы или нет?! Помогли они тем тысячам несчастных, что погибли до него?! — Нет… — тихо сказал он. — Тогда может и Бога твоего нет? — Чуя горько усмехнулся и посмотрел на Дазая. — В тебе говорит горе. — Во мне говорит здравый ум. Чуя не замечал, как Осаму изменился за эту неделю. Не замечал, как деформировался его труп. Не замечал затхлого запаха и летающих над головой мух. Он смотрел на его лицо все тем же влюбленным взглядом, полным обожания. — Позволь похоронить его. — Проваливай, — сказал Чуя устало. С осторожностью он схватил безжизненную руку и нежно коснулся губами тыльной стороны ладони. — Он останется со мной. — Я не сдвинусь с места, — ответил упрямо Мелвин. — Ты в силу своего эгоизма не желаешь придавать его вечному сну. Каждый отошедший в мир иной, должен найти свое место на этой земле. Свой уголок и… — Его место возле меня! — Он мертв! Чуя вздрогнул, а ладонь Дазая выпала из его руки. — Ваши пути разошлись в тот момент, когда остановилось его сердце, — сказал Мелвин. — А ведь он предупреждал меня об этом. Говорил, что ты как обезумевший будешь днями и ночами сидеть возле его тела. Не этого он хотел! Похорони его тело, Чуя Накахара! Его душа давно не с нами. Чуя с минуту пораженно смотрел на Мелвина, а потом, что-то прошептав про себя, осел на пол. Мелвин видел, как подрагивали его плечи, но тактично промолчав, вышел в коридор. Он искренне не понимал, как мужчина мог полюбить другого мужчину. Эта связь в корне неправильная и грязная. Но разве не Всевышний их создал такими? Имеет ли он право их осуждать и тем более подвергать сомнению Божие решение? Все на этой земле несет в себе крупицу смысла. Мелвин провел пальцем по стене, собирая на палец слой пыли. А ведь сам он уже третий год влюблен в Шерил. Дочь главного судьи, которая ни разу даже не удостоила его взглядом. И как же так получается. Фортуна улыбнулась им двоим, их чувства оказались взаимны. Но как же он? Почему чистая и истинная любовь остается безответной? Мелвин вдруг дернулся, пораженный новым домыслом. А вдруг они нарушили свое изначальное предназначение и поэтому Всевышний разгневался на них? Проложили собственный, неправильный путь, вместо того, чтобы идти по тропе судьбы, которая была уготована им еще до рождения. Позже, думал он, обязательно попросит совета у проповедника. Если кто и сможет ответить на его вопросы, то только этот мудрый человек, который может слышать самого Бога и говорить его словами. Дверь позади заскрипела и Мелвин обернулся. Чуя стоял в дверном проеме. Сутулый, осунувшийся. Не поднимая головы, он сказал почти шепотом, безэмоциональным и сухим голосом: — Я похороню его. Сам. Уходи. — Но… — Никто не притронется к нему, — сказал Чуя. — Но я даю слово, что похороню. Мелвин, поразмыслив некоторое время, согласно кивнул и, пожав плечами, спустился вниз. Чуя, даже не проводив незваного гостя, вернулся обратно в спальню, громко хлопнув дверью. На следующий день он вышел на задний двор в одной широкой рубашке, штанах с подтяжками и высоких резиновых сапогах. Погода была на удивление ясная, и даже выглянуло солнце. Бадди каким-то образом сама отворила дверь в хлеву и разгуливала на заднем дворе, целиком покрытая грязью. Чуя, не обратив на это внимания, зашел в хлев, схватил прислоненную к стене лопату и бросил косой взгляд поверх забора на огромное кладбище, которое раскинулось чуть поодаль от дома. Пусть он и пообещал Мелвину похоронить Осаму там, Чуя делать этого не хотел и не собирался. Джером они никогда не любили, а оставлять его тело среди почивших джеромовцев высшая подлянка. Почему его Осаму должен лежать среди них? Он бы не обрадовался такой перспективе. Нет. С какого-то момента он даже начал испытывать отвращение и презрение к каждому жителю этого городка. Его раздражали пустоголовые сопливые дети, вечно несущиеся по улицам, словно таран. Кто они, эти детишки? Будущие джеромовцы, которые гордо впитают в себя наследие отцов и матерей? Но о каком наследии идет речь? Что может передать джеромовец, кроме земли и фанатичной веры в Бога? Бадди громко хрюкнула и резко упала набок, прямо в грязевую лужу посередине двора. Чуя задумчиво посмотрел на нее. — Я ведь прав, Бадди? — спросил Чуя. — Это не наша земля. Я не должен хоронить его там. Ему будет одиноко среди этих толстолобых джеромовцев. Да… Я похороню его тут. Прямо здесь! Он нездорово улыбнулся, загоревшись собственной идеей. — Давай, Бадди, поднимайся! Чуя с трудом загнал ее обратно в хлев и, вернувшись во двор, высоко засучил рукава. После бесконечных дождей земля стала мягкой, рыхлой, и копалась легко. Ему потребовалось чуть больше двух часов, чтобы выкопать глубокую могилу. Удовлетворенно кивнув, он воткнул лопату в землю и вернулся обратно в дом. Грязные сапоги сбросил у самого порога, медленно поднялся наверх, отворил дверь в спальню и сел на край кровати возле Дазая. — Надеюсь, ты не будешь на меня сердиться, — сказал он тихо, всматриваясь в его лицо. — Странная штука судьба, да? Всевышний забирает тех, кто горит жаждой к жизни, а кому она и задаром не нужна, продолжают влачить жалкое существование. Почему из миллионов, миллиардов, именно ты? Почему не Теодор, что бьет свою жену? Или Итон, который безнаказанно застрелил человека? Дункан, утопивший своего новорожденного сына? Множество и множество гнилых людей, перечислять которых я могу до самого утра. Так почему же… Чуя низко опустил голову и горько вздохнул. Он просидел в такой позе более часа, крепко держа его руку, но внезапно вспомнив для чего пришел, поднялся и обошел тело с другой стороны. Аккуратно просунул одну руку под шею, а вторую под колени. Гроб пришлось тоже строгать самому, чтобы не вызвать подозрений. Для первого раза получилось на удивление хорошо. Чуя даже несколько раз прибегал со двора в комнату, чтобы измерить его рост. Между ними и в росте-то разница была незначительная, всего сантиметров пять. Но Чуя частенько любил использовать это в свою пользу, чтобы подразнить Дазая. Реакция у него бывала забавная. Он обиженно надувал щеки, совсем как ребенок. Особенно когда Чуя специально наклонялся вниз, чтобы его поцеловать. Тот отмахивался, мотал головой, кидал злые взгляды, но под сильным напором крепких рук в итоге сдавался и сам льнул к нему всем телом. Чуя любил в нем все. Но особенно его улыбку. Настолько добрую и нежную, что сердцебиение у него учащалось и животе бабочки начинали порхать. В последний момент, опуская тело в гроб, он несколько раз одергивал себя от сильнейшего порыва поднять труп, побежать вверх по крутой лестнице и уложить его обратно на просторную кровать. Ведь ночью создавалось впечатление, что он просто спит. — Прости меня… — Чуя протер красные глаза и, взглянув на него в последний раз, закрыл крышку гроба. Долгое время он стоял, застыв в одной позе, и боролся с безумным желанием снова открыть гроб и посмотреть на него. Впрочем, он понимал, что тогда его воля будет полностью сломлена. — Клянусь, что однажды верну тебя на Родину, — сказал Чуя и посмотрел на небо, которое снова заволокло тучами. Стояла глубокая ночь, когда Накахара сбросил с себя одеяло и, размяв ноющие от неудобной позы кости, встал с кровати. Окно было открыто нараспашку, на полу вновь собралась большая дождевая лужа. Джером настолько «серый» и дождливый, что тут невольно впадешь в депрессию. Никаких развлечений, никакого шума и веселых пьяных голосов. Создавалось впечатление, словно весь Джером - это большой склеп, в котором люди похоронены заживо. Они не принимали ничего нового, придерживались старых традиций и порицали науку. Считали, что женщина не имеет право получать образование и должна беспрекословно подчиняться мужу. Яркий наряд принимали за легкое поведение и невоспитанность. Круглый год ходили словно облаченные в траур. А Мужчины теперь перемывали косточки Чуе, потешаясь над его тягой к книгам. После смерти Дазая, он по-прежнему продолжал переписываться с доктором Коннором и помогать ему в исследовании болезни. Но сдвинулись в своей работе они совсем незначительно. Чуя убивал время за книгами, пил, иногда днями напролет. Сидел в хлеву, прислонившись к Бадди, и думал о том, как же одиноко было Осаму, когда он оставлял его одного. О чем он думал, сидя тут один? Наедине со своими страхами. С мыслью, что смерть дышит ему в затылок и совсем скоро заключит в свои холодные костлявые объятия. Чуя знал. Знал его мысли. Дазай думал о том, как будет страдать тот, кого он преданно ждал каждый день. И хотел влачить, пусть и жалкую, полную боли и мук жизнь. Он никогда не думал о себе. Когда совсем не шел сон, Накахара выходил на задний двор и в полной тишине сидел у его могилы. Иногда вплоть до самого утра. Нередко возникало желание спалить проклятый дом вместе с собой. Порой Чуя задавался вопросом, насколько хватит его самого? Сколько еще пройдет дней или недель, пока он окончательно не спятит? Осаму, как всегда, оказался прав. Слишком сильная любовь сыграла с ними очень злую шутку. Чуя отхлебнул дешевое пойло прямо из горла и вернулся обратно в дом. Поднялся в спальню прямо в грязной обуви и вытянул шкафчик у прикроватной тумбы. Среди множества ненужных вещей и побрякушек, он вытащил старый револьвер, завернутый в красную ткань и легко подбросил его в руке. Только на днях он приобрел его в городе у подпольного торговца. Мысли о самоубийстве в последнее время посещали его все чаще и чаще. Пусть в первый раз эта идея и показалась ему безумной, сейчас же он был настолько подавлен, что старенький револьвер был его единственным спасением. Не долго думая, он быстрыми шагами спустился вниз по лестнице и, выбежав во двор, схватил лопату, прислоненную к стене. — Раз умирать, так вместе, — сказал Чуя, копая землю, которую засыпал еще пару недель назад. Проклятый дождь. Опять он мешал, всего за пару минут заполнив водой ту небольшую вскопанную часть. Но Чуя продолжал работать, радуясь своей идее словно ребенок. Бадди внимательно наблюдала за его действиями, что-то лениво пожевывая во рту. А сердце Чуи с каждой секундой колотилось все быстрее. Ему не терпелось снова его увидеть. Коснуться любимых волос и прекрасного лица. Он копал, не обращая внимания на хлюпающие сапоги, полные воды и мокрую одежду. На капли воды, стекающие с волос и бледного лица. Его трясло от счастья, когда он думал о револьвере с одной пулей, и как скоро вновь они окажутся на одной стороне. Пусть и на той, откуда в мир живых больше не возвращаются. Неважно где, он отыщет его душу среди тысячи и миллионов других. — Подожди меня еще немного, — повторил он, и замер, когда лопата ударилась о крышку гроба. Сердце пропустило удар. Отбросив лопату, он наклонился, поддел пальцами деревянные края и, тяжело сглотнув, потянул. Крышка не поддалась. Чуя рыкнул и топнул ногой, проклиная себя, за то, что некогда поставил маленькие закрепки на гробу, которые заржавели и не хотели поддаваться. Он стоял по пояс в воде, лихорадочно соображая как его открыть. Но на вторую попытку та, пусть и неохотно, сдвинулась. Вода стала затекать внутрь гроба и постепенно уменьшаться в самой яме. Стряхнув с лица капли дождя, Чуя потянул крышку, приложив все силы и она, наконец, сдвинулась. С минуту Накахара пораженно смотрел на его лицо, а затем рухнул на колени. Оставленный наверху револьвер тут же оказался забыт. — Все это время ты…