Между строк

      В церковном саду Твердыни цветут пионы и жасмин. Их душистый аромат разносится по воздуху волнами, нежное благоухание дарует ночи особую утончённую прелесть.       Алларос бредёт по аккуратной дорожке среди усыпанных пышными соцветиями кустов и дышит полной грудью. Чутьё подсказывает ему, что к рассвету из-за гор придут свинцовые тучи, несущие в своих тяжёлых чревах грозовой ливень, поэтому он не теряет драгоценных минут, а наслаждается затишьем перед бурей.       Миновав колодец в центре сада, Лавеллан выходит к узкой каменной лестнице, поднимается на ярус выше и уже на крепостной стене поворачивает налево — туда, где они условились о встрече три с лишним часа назад.       Он выбрал это место неслучайно. Дориан одобрил его решение, так как ничем не примечательная площадка была, во-первых, укрыта от любопытных глаз смотровыми башнями, а во-вторых — восточный ветер отгонял от неё пыльцу цветущих растений; сам Алларос руководствовался лишь желанием прогуляться вдали от парадного зала, вечно нагонявшего тоску своим величественным убранством.       — Вы пугающе пунктуальны, мой друг. В Игре вы бы потерпели поражение, даже не уловив её сути.       Павус, опоздавший ровно на столько, сколько того требует этикет, в очередной раз подбадривает себя изысканной шуткой, но Лавеллан всё равно замечает возбуждённый блеск в его глазах и ту болезненную настороженность, с которой он обходит зазевавшихся часовых. В конце концов не зря они заранее обдумали свой маршрут — Алларос специально прошёл главным залом в сторону Церкви, якобы для поздней молитвы, Дориан — задержался в библиотеке до самой смены караула.       — Значит, ты дал мне ещё один повод порадоваться тому, что я родился эльфом.       Павус бросает быстрый взгляд на долийца, но ничего не отвечает. Они обмениваются крепкими рукопожатиями, как и подобает соратникам.       В следующий раз Дориан решается заговорить лишь тогда, когда они приближаются к сторожевой башне над главным входом в крепость.       — Возможно, это прозвучит наивно, но… Что для тебя означает быть живым? У нас, в Империи, это значит держать рабов, распускать досужие сплетни и, попутно избавляясь от конкурентов самыми грязными способами, прикрывать свои грехи то моралью, то несчастным случаем, то промыслом Создателя.       Усиливающийся ветер возвещает о надвигающейся непогоде, однако звёзды безмятежно сияют в вышине — буря ещё далеко. Лавеллан обводит взглядом темнеющие горные вершины, задумчиво изрекает:       — Боюсь, ответ будет проще, чем ты ожидал.       И умолкает, подбирая слова. На протяжении всей паузы Павус не сводит глаз со своего полуночного собеседника.       — Быть живым — значит ощущать, как солнце согревает твою плоть, а дождь — дарует жизнь твоей земле. Быть живым — значит чувствовать на плече длань предков. И любить то, что ты делаешь. — Алларос останавливается и поворачивается к Дориану. — Как видишь, всё предельно просто.       Дориан медлит, обдумывая услышанное. Внимательно присматривается к собеседнику, но так и не нарушает тишину. Наконец, поражённо кивает самому себе.       — Это самый прекрасный ответ из всех, что я слышал, Инквизитор.       Инквизитор Лавеллан лишь усмехается.       — Спасибо, вот только мне бы хотелось услышать твой.       В этот раз Дориан глядит на Аллароса в упор, так, будто видит его впервые, и рассеянно пожимает плечами.       — Я… Я не знаю, Инквизитор.       — Правда? Странно. Обычно такие вопросы задаёт тот, кто уже давным-давно себе на них ответил.       Павус опускает взгляд и, кажется, почти не дышит.       Повисает немая пауза. Ветер безжалостно треплет знамёна Инквизиции над головами двоих, словно бы вцепившись в плотную ткань незримыми клыками, обрушивает потоки воздуха на мощные укрепления, звенит стёклами в решётчатых оконцах.       И именно сейчас Алларос искренне жалеет о своих словах. Жалеет так, что сердце сжимается в тугой комок, а горло сдавливает судорога.       Дориан замер в двух шагах, и, хотя совсем недавно они мирно беседовали, теперь он кажется Лавеллану статуей, твёрдой, холодной, шершавой — и одновременно готовой вот-вот растрескаться, рассыпаться на кусочки от одного-единственного прикосновения.       — Дориан?..       Лавеллан делает первый, нерешительный шаг навстречу. Как бы искусно он ни разбирался в людях, душа Павуса всё ещё остаётся для него неразрешимой загадкой. Кто знает, какие воспоминания мог потревожить этот невинный вопрос?..       — Знаешь, мне… Мне кажется, что я начал жить по-настоящему только после встречи с тобой, Инквизитор. — Дориан, усмехнувшись, поднимает на Вестника свои серые глаза. — И ещё не совсем понял, что это такое.       У Аллароса перехватывает дух, его накрывает с головой чем-то восхитительно тёплым — он прекрасно знает, что это, но не спешит говорить об этом вслух. С порывом ветра сносит с крыши одной из полуразрушенных башен кусок опорной балки, и она с оглушительным треском разбивается в щепки где-то внизу — но Лавеллан всё так же неотрывно глядит на Дориана.       Проходит секунда, другая, и он приближается вплотную, заключает спутника в объятия. Легко дотронувшись губами до его виска, вдыхает запах шелковистых волос.       — Я покажу тебе жизнь, vhenan.