По прошествии баррикад

Живёт Грантер недалеко от «Мюзена» в одной из меблированных комнат, поэтому дорога до убежища не занимает у юнош много времени. Но даже эти минуты кажутся часами из-за постоянного напряжения и страха быть пойманными, а так же по причине бессилия Анжольраса: тот еле передвигает ноги даже опираясь на товарища по несчастью. Редким людям на улице совершенно все равно на грязного Эра и его загадочного спутника, прячущего лицо под капюшоном темной мантии. Ещё вчера тот не скрывал его, наоборот, старался показаться всем, чтобы те знали, за кем идти в бой. Как много может измениться за несколько часов: герой может стать злодеем, надежда — проклятьем, живые могут обратиться в мертвых. В квартире сухо и мрачно, чуть прохладнее, чем на улице, чтобы многочисленные картины лучше сохранялись. Грантер извиняется за беспорядок, но лидеру совершенно наплевать на разбросанные по единственной в жилище комнате винные бутылки и банки с красками. Ему наплевать и на прикосновения Грантера к своему торсу, когда тот прежде, чем уложить гостя на койку, стаскивает с него окровавленную, местами рваную рубашку. Эту когда-то элегантную вещицу Эр не спешит выбрасывать, чтобы потом использовать никуда не годный кусок ткани как тряпку (а не для того, чтобы позже уткнуться в нее носом и вдохнуть божественный аромат тела юного революционера). Анжольрас следует каждому слову хозяина квартиры: встать тут, взять то, лечь туда. Все происходит на автомате, будто он — лишь кукла, которой управляют при помощи невидимых нитей, свисающих с потолка. Юноша засыпает мгновенно, стоит его светлой голове коснуться подушки. Грантер колеблется, какое-то время просто наблюдая за спящим и выбирая между двумя желаниями: коснуться или уйти. Он делает шаг к койке, слегка наклоняется и аккуратно проводит кончиками пальцев по светлому измученному лицу Аполлона, убирает с его лба вьющиеся локоны и позволяет себе ухмыльнулся виду спящего божества. Сейчас тот выглядит максимум лет на семнадцать-восемнадцать, несмотря на то, что обычно он кажется куда старше своих действительных двадцати шести из-за серьезных речей и постоянной угрюмости. — Загадочный ты человек, Анжольрас, — тихо вздыхает Грантер. — Неземной… Что происходило бы сейчас, не случись баррикада? Художник думает об этом, сидя на краю кровати и детально разглядывая спящего юношу. Не существуй Друзей Азбуки они бы никогда не встретились, вероятнее всего. Грантер ведь забрел в «Мюзен» совершенно случайно, подумав, что это очередной кабак. Там, сидя за длинным столом, толкал свои патриотические речи Анжольрас. Эр остался, будучи завороженным красотой незнакомца, его горящими глазами и живой мимикой, грациозными движениями, умными глазам. Тем вечером он лишь любовался лидером грядущей революции, в следующие разы начал старательно искать недостатки юноши и, не найдя ни одного, стал вступать в дискуссии, спорить, специально раздражать Анжольраса своими придирками. А потом встречи Друзей Азбуки уже вошли в привычку и Грантер не заметил, как стал частью этого общества. Не зайди он тогда в «Мюзен» сейчас рисовал бы очередную парижскую улочку, а потом, ближе к вечеру, вышел бы на улицу и посетил бы какое-нибудь заведение, выпил бы, сыграл бы в карты и вернулся домой. Не проспи он все события, он, возможно, лежал бы сейчас в телеге, придавленный телами других революционеров. Не зайди он в комнату, возможно, запивал бы свое горе где-то под грязным мостом у Сены, оплакивая смерть своего кумира, а не смотрел бы с нежностью на его воздымающуюся грудь. — Что же мешало тебе жить спокойно? — если для своих причин совершить какое-либо действие Эр нашел объяснения, то мотивы Анжольраса остаются — и, вероятно, останутся для него загадкой. Но фантазировать никто не запрещал. — Почему вместо того, чтобы заниматься учебниками ты занялся революцией? Твоя семья ведь не бедствовала, тебя — ангела — не могли недолюбливать родители. Я уверен, что они давали тебе все, что бы ты не попросил. Но ты наверняка ничего и не просил, все хотел получить самостоятельно. Это тебя сподвигло оставить все? То, что тебя недооценивали? Ах, если бы ты ответил мне! Эр поднимается с кровати, запуская пальцы в свои кудрявые темные локоны. Совсем сошел с ума, раз говорит со спящим. Но только в такие моменты он может быть искренним и рассуждать о чем угодно, не боясь получить укоризненный взгляд в свой адрес или колкое замечание. Обычно Грантеру все равно, но со стороны Анжольраса любая капля презрения — словно нож в спину. — Может быть, — вновь обращаясь к лидеру художник усмехается своему безумию. — После всех этих событий ты наконец откроешься кому-нибудь. Откроешься мне?