DeneThoro

любой из вас, столкнувшись с ним, узнал бы его тотчас по злому блеску сухих воспаленных глаз, бесцветному голосу, резкости редких фраз © Вот так и живут: болтаясь на общем тросе, но избегая взглядов, кивков, касаний. Один никогда не расскажет, если не спросят. Другой никогда не спросит. Ждет, чтобы сами. ©

Есть мысли, которые так просто не выскажешь. Они кажутся правильными и изящными ровно до тех пор, пока не прозвучат вслух. Тогда они превращаются в комок осклизлых морских водорослей, которые так красиво колыхались под водой, а на берегу стали спутанным грязным клубком. Эти мысли обычно приходят под утро, когда просыпаешься задолго до рассвета и просто лежишь в кровати, ожидая начала еще одного бесконечного дня, лишенного смысла. Дэнетор в полной мере познаёт всю бездну одиночества этих утренних часов. Даже вечерние в этом смысле лучше, потому что забиты делами почти до предела, об этом он позаботился. К норпейху Дэнетор больше не прибегает, слишком мало пользы и слишком сильная головная боль наутро. Вместо этого он обращается к долгу. Долг становится его костылями, не дающими упасть и больше не подняться. В суете дня Дэнетор не принадлежит себе, он принадлежит городу и людям, что его окружают, но время, когда день еще не начался, когда ему нечем заслониться от собственных мыслей, становится самым тяжелым в сутках. В соседней комнате хлопает дверь, слышатся осторожные шаги и тихое звяканье. Принесли завтрак. Значит, пора вставать. Неделю назад он заметил, что одежда начинает болтаться на нем как на вешалке, и теперь заставляет себя есть почти силой. Дэнетор встает и одевается, плещет в лицо водой, запихивает в себя завтрак, не имеющий вкуса. Последние дни собственное тело кажется ему чужим, не имеющим к нему никакого отношения. Всё точно отгорожено от него тонким стеклом, сквозь которое едва проникают голоса и свет. Как будто он стал призраком. Позднее Дэнетор не раз будет вспоминать, когда впервые это почувствовал. Неприязнь к ранним утренним часам останется с ним на всю жизнь. За окном наливается светом прозрачное бледное небо ранней осени. Где-то далеко на нижних ярусах кричат петухи, приветствуя зарю. Дэнетор, не глядя, берет со стола папки с докладами и идет к двери. Потом останавливается и медленно возвращается к большому зеркалу у входа в покои. Увиденное ему совсем не нравится. Он что, действительно настолько расстроен, чтобы позволить себе так явно выражать собственную боль? Синева под глазами, впалые щеки – откуда всё это? Неудивительно, что Эктелион внимательнее обычного смотрел на него на Совете, но на лице у Дэнетора такая же непроницаемая маска, как и у него самого. Разглядывая себя в зеркале, он впервые задумывается о том, что на самом деле чувствует отец. Как он живет, окруженный людьми, в своем всепоглощающем одиночестве? Дэнетор лишь впервые вкусил этого саднящего чувства, не успев до конца распробовать, еще не пропитавшись им насквозь, как губка водой – но он? Дэнетор покуда не знает, что ему суждено изведать это на себе в полной мере, пройти тот же путь. Уже через несколько лет он захлопнет ворота своей внутренней крепости, отправив себя в добровольное заточение, которое продлится долгие, долгие годы. День обещает быть ясным и солнечным – один из таких, которые Дэнетор ненавидит всем сердцем. Сразу начинает раскалываться голова, и он, хмурясь, трет пальцами виски, злясь на самого себя за это недомогание. В эти дни Дэнетор внезапно для себя открыл лекарство от боли, которая точит его изнутри. Впервые это случается, когда одна из новеньких служанок по неосторожности проливает за обедом вино ему на рукав. Он резко встает, стряхивая алые капли на пол. Лицо служанки бледнеет, и Дэнетор чувствует, как по жилам растекается восхитительный горячий гнев, выжигающий тоску. Через пару минут пятно на рукаве замыто, брызги вытерты, но Дэнетор не хочет расставаться с этим приятным, греющим чувством. Гнев не дает испытывать боли, он сам ее причиняет. Дэнетор быстро усваивает уроки, и через несколько дней выясняет, что если сдерживать гнев, не давая ему прорываться наружу, его хватает куда на дольше. С этого момента он использует глухое непреходящее раздражение как противоядие от сердечной боли. Оно становится для него черным дымом – наркотиком, к которому прибегают харадрим, чтобы позабыть о горестях мира. Он уже почти спускается к подножию лестницы и поворачивает к правому крылу дворца, когда до него доносится такой знакомый голос – и взрыв смеха вслед за ним. Боль внутри скручивается, как большая ржавая пружина. Отчаяние накатывает неумолимой волной, Дэнетор задыхается под ней, и всё-таки делает шаг вперед, чтобы увидеть то, чего видеть не хочет. У главной караульной под аркой Торонгил седлает лошадь, перешучиваясь с приятелями. Они чему-то негромко смеются, хлопают его по плечам, поправляют седельные сумки. Дэнетор знает, иногда бывалые воины пренебрежительно относятся к новым товарищам, и на долю Торонгила пару раз доставались от них обидные шуточки. Но даже с ними он теперь говорит как ни в чем не бывало, а для Дэнетора у него не находится ни приветственного кивка, ни улыбки. Он что, недостоин хотя бы пары слов после всего, что с ними произошло? Дэнетор стоит за колонной и не хочет подходить ближе. Если подойдет, то получит опущенную в поклоне голову и «слушаю, милорд». Этого Дэнетор за месяц уже нахлебался по самое не хочу. Гордость борется в нем с тоской, и гордость побеждает. Он отступает в тень и неслышно уходит прочь. День подергивается темной пеленой. Как в тумане, Дэнетор отвечает на вопросы, произносит слова приветствия, принимает донесения и доклады. Удивительно, думает он, извне совсем незаметно, что внутри меня пустота. Может, и все остальные носят свою пустоту внутри. Может быть, все мы – лишь покинутые радостью оболочки, которые ходят, говорят друг с другом и исполняют свой долг лишь потому, что так заведено веками. Потому что так делали наши отцы и деды, у которых тоже не было выбора. Есть ли рядом со мной кто-то по-настоящему живой? Дэнетор оглядывается. Стражники с каменными лицами у дверей зала, темные фигуры в длинных одеяниях, склонившиеся над свитками, слуги, неподвижно замершие у колонн. Внезапно все звуки глохнут, отдаляются, и Дэнетор понимает, что это не зал, а склеп. Парадный, торжественный мраморный склеп со статуями и высокими потолками, призванный похоронить все его надежды. В нос ударяет запах пыли и старого камня, воздух становится таким плотным, что его можно кусать. Дэнетор начинает задыхаться, на лбу выступает холодная испарина. Он встает и поклоном просит разрешения удалиться.Тугие тяжелые двери распахиваются и захлопываются за ним, отгораживая от этого кошмара. Привалившись к стене, Дэнетор дышит так, будто только что пробежал в доспехе с полной выкладкой две лиги. Снаружи ярко светит солнце, ветерок доносит легкий запах дыма с полей, где жгут стерню, и постепенно туман перед глазами рассеивается. В зал Дэнетор возвращается в тот самый момент, когда Эктелион говорит: - …донесений. Поэтому к Тенгелю сегодня отправился гонец. Всё подробно изложено в письме, на словах же ему следует передать… Дэнетор садится, не чувствуя под собой ног. Слова утрачивают смысл. Торонгил. Это Торонгил. В прошлый раз он таким же гонцом приехал от Тенгеля и остался тут, выполняя его поручения. А теперь уезжает обратно. Седельные сумки, лошадь с дворцовых конюшен. Уехал и ничего ему не сказал. Не оставил ни письма, ни записки, ничего. Выкинул, как ненужную ветошь. Гнев поднимается изнутри темной удушливой волной, и в этот раз всё по-другому. У Дэнетора больше нет сил с ним бороться, гнев несет его как огромная приливная волна, и он не может его остановить, может только направить, чтобы волна не захлестнула его с головой. Дэнетор чувствует себя маленькой щепкой, пытающейся удержаться на плаву, не потеряться совсем в этом водовороте. Торонгил. Хорошо же. Он встает, подходит к отцу и что-то говорит ему, наклоняясь к самому уху. Брови Эктелиона чуть поднимаются, но он кивает головой, соглашаясь. Дэнетор выходит и едва ли не бегом устремляется в караульную. Первому же попавшемуся стражу он отрывисто и сухо приказывает: – Коня. Немедленно. И столько в его голосе льда и ненависти, что тот не смеет перечить.