Хранители Равновесия

      

***

      К утру метель стихла, оставив после себя волнистые сверкающие покрывала пушистого снега. День обещал быть солнечным, и Василий, помимо охотничьих лыж и снегоступов, снабдил Ольгу горнолыжными очками с поляризующими стеклами.       – В такую погоду можно серьезно повредить зрение, – пояснил он, – если весь день смотреть на эту красотищу, – сугробы сверкали так, что невозможно было толком приоткрыть глаза. – Как в такую погоду разглядеть Теней – если честно, ума не приложу. Будем ориентироваться на следы.       Ольга осваивала искусство ходьбы на снегоступах и лыжах – по очереди. Скорость передвижения в обоих случаях была просто удручающей. Василий необидно посмеивался и очень толково и понятно подсказывал ей, как лучше двигаться, так что уже на полпути к Теплому Камню Ольга перестала чувствовать себя как кошка с прилипшими к лапам кусочками скотча.       Река, огибающая остров с Теплым Камнем, почти полностью покрылась льдом, но посередине русла все-таки темнела полоска незамерзшей воды, слишком дикой и вольной, чтобы надеть ледяные оковы. Перебросив с берега на остров два бревнышка, Ольга и Вася осторожно перебрались через речушку. Ступив на островок, Ольга удивленно огляделась по сторонам: снега здесь было намного меньше, чем казалось с другого берега, он был весь истоптан звериными следами. Василий опустился на колени и внимательно осмотрел отпечатки лап.       – Ничего себе сборище устроили, – покачал он головой, – кого тут только не было… Надо будет сюда какой-никакой еды подкинуть. Похоже, здесь у них зона перемирия, друг друга не едят, а есть-то хочется…        Старый дом на острове встретил Хранителей приветливым, уютным скрипом дверных петель и неожиданным теплом внутри. Ольга вошла в маленькую комнатку, осмотрелась – и заулыбалась от радостного чувства узнавания. Ее домик-маяк выглядел, конечно, по-другому, но все-таки что-то неуловимое придавало и этой нетопленной, пыльной избушке ощущение родного, надежного и безопасного пристанища.       Василий, судя по всему, чувствовал то же самое. Он подошел к столу, оперся на него руками и застыл, глядя в запыленное оконце, которое было снаружи закрыто ставнями, но он смотрел сквозь стекло так внимательно, словно бы видел за ним не рассохшиеся доски, а тот кусочек Долины, за которым каждое утро наблюдал в это окно его предшественник. Ольга тихо присела на топчан. Василий медленно обернулся, подошел к печи, снял рукавицу, коснулся кирпича над топкой. Подошел к двери, провел ладонью по косяку. Вышел на крыльцо, постоял там пару мгновений, затем вернулся в домик и неожиданно машинально перекрестился, глядя в правый угол избы. Ольга изумленно уставилась на него, но Василий нисколько не смутился и все так же молча знаком попросил ее встать. Опустившись на колени, он пошарил под лежанкой и вытянул из дальнего угла покрытый пылью ящичек. Осторожно подняв и поставив его на топчан, он наконец посмотрел на Ольгу. Глаза его светились и переливались всеми оттенками красного света – от огненного до малинового.       Бережно открыв крышку, Василий тихо, но резко вдохнул, на мгновение замер в нерешительности, потом осторожно вытащил из ящичка толстую тетрадь и несколько сложенных листков ветхой коричневой бумаги. Руки его задрожали.       – Это же… – Василий посмотрел на Ольгу с совершенно безумным выражением лица, – это же мои записи, получается! – лицо его побледнело, он дышал неровно, со всхлипами, уставившись на тетрадь, как на бесценный подарок или на ядовитую змею, словно боясь держать ее в руках – но и боясь выпустить.       Ольга осторожно забрала у него тетрадь, преодолевая легкое и, похоже, не вполне осознанное сопротивление.       – Унесем это в лагерь и изучим, – сказала она мягким, успокаивающим голосом. Василий вздрогнул, потряс головой и беспомощно улыбнулся.       – Если честно, я просто обалдел! – сказал он озадаченно. – Мы столько раз осматривали эту избушку, и я ни разу почему-то не догадался залезть поглубже под лежанку! А сейчас меня как будто что-то толкнуло… И это ты видела? – я вошел и машинально перекрестился на красный угол, как делают все православные в своем доме! И это притом, что моя семья сроду не была такой уж верующей. Видимо, моих предков Варсонофий не убедил… – Василий усмехнулся и наконец стал походить на себя прежнего.       – Странно, правда? – задумчиво проговорила Ольга, – живешь-живешь и вдруг узнаешь о себе что-то такое…       – Еще бы не странно, – протянул Василий, – осталось только еще и свой портрет найти, чтобы уж совсем свихнуться… В церковном облачении! – он заулыбался уже совсем как прежний Вася, и Ольга с облегчением улыбнулась в ответ.       – Да уж, теперь у тебя еще больше стимулов начать раскопки в архивах! Кстати об архивах… – Ольга виновато вздохнула – она собиралась завести разговор на тяжелую для товарища тему. – Васенька, расскажи мне, пожалуйста, побольше об Анне. Я ведь собираюсь на ту сторону, значит, буду там ее искать, и значит, мне нужно как можно больше информации. Расскажи мне всё, что может мне помочь, – она заметила, что Василий разом помрачнел, и сочувственно положила руку ему на плечо.       – Спасибо, что собираешься искать ее… И что понимаешь меня, – тихо сказал Василий, садясь на топчан. – Сейчас покажу тебе фотографию, – он достал из кармана телефон, который был бесполезен здесь как средство связи, но уже привычен и практически незаменим как средство хранения необходимых изображений. Включив устройство, Василий полистал снимки, нашел нужный и на несколько мгновений замер, глядя на экран с печальным и строгим выражением лица, затем протянул телефон Ольге.       На фото, сделанном, судя по всему, погожим летним вечером, Ольга увидела крыльцо хорошо знакомого ей седьмого домика и сидящую на нем женщину лет тридцати пяти – сорока с коротко остриженными рыжими волосами. Анна сидела, поджав под себя одну ногу, и держала на коленях тренировочный меч. Лицо ее было усталым, но довольным, глаза лучились юмором, мудростью и бесконечной добротой.       Ольга застыла, как будто получив пригоршню снега за шиворот. Лицо Анны… Она вглядывалась в нечеткий снимок, сделанный при плохом вечернем освещении, и отчетливо понимала, что лицо Анны ей знакомо – очень хорошо знакомо.       – Я знаю ее, – прошептала она.       Василий вздрогнул и схватил ее за руку.       – Откуда? Где ты с ней встречалась?       – Я… не знаю. Не помню, – теперь настал черед Ольги смотреть на Васю совершенно безумным взглядом. – Я просто точно видела это лицо… И не просто видела! Она была моей близкой знакомой, это совершенно точно. Когда я смотрю на нее, мне становится так тепло, как будто… – Ольга запнулась – у нее перехватило дыхание.       – Я чувствовал то же самое – такое тепло, – тихо сказал Вася. – Точнее, мне не казалось, что я ее знал раньше. Но рядом с ней я чувствовал себя, как… – он тоже запнулся, подбирая слова, – ну, как зимой, в метель или в мороз у печки. Понимаешь?       – Понимаю, – улыбнулась Ольга. – И как же я теперь тебе сочувствую… Я и раньше сочувствовала, но сейчас… Да у меня бы на твоем месте сердце разорвалось. Я обязательно найду ее, Васенька. Обещаю, – и она порывисто обняла напарника, уже не сдерживая слезы. Василий прижал ее к себе и тихо всхлипнул.       Ольга не понимала, что с ней происходит. Ее охватила такая тоска, как будто эта пропавшая Анна была ее настоящей матерью – или сестрой, или дочерью, или кем-то еще, бесконечно родным, незаменимым. Высвободившись из Васиных объятий и вытирая глаза, она заметила, как и он украдкой, совсем как мальчишка-подросток, который боится показать свою слабость, хмурит брови, стараясь скрыть капельки на ресницах и покрасневшие веки, и задохнулась от щемящего чувства сопереживания. Дальнейший их путь – к маякам и назад в лагерь – они проделали, практически не произнося ни слова, но чувствуя присутствие друг друга уже не просто как напарники, связанные крепкой дружбой и глубокой взаимной симпатией, а как брат и сестра, двойняшки, которые ощущают и боль, и радость друг друга и делят все чувства на двоих.       Бьёрн выслушал их рассказ, хмурясь и постукивая пальцами по столу. Тетрадь он бережно взял в руки, но пока не стал открывать и отложил в сторону.       – Видишь, какая вырисовывается система, – сказал он Ольге, – я только сейчас подумал – а почему мы раньше ни разу не удосужились показать тебе фотографию Анны? Да, я знаю, ты скажешь, что не хотела лишний раз расстраивать Васю. Поэтому и не заговаривала о ней. А мы не считали, что тебе может понадобиться ее изображение. Кстати, вот это уже неверно. Когда ты начала самостоятельно выходить на патрулирование, ты могла совершенно случайно наткнуться на нее где-нибудь, поэтому вполне логично было бы показать тебе ее фотографию. Но нам это почему-то в голову не пришло! Итак, что получается? Ты узнаешь, что являешься перерождением одного из старых Хранителей. Находишь свой дом, получаешь свою тетрадь. Узнаешь, что и Вася является таким перерождением, сообщаешь ему об этом. Заметь, ты сообщаешь, а не Мария, которая почему-то пришла к тебе и сама все рассказала, отдала очень полезную вещь, а с нами такой информацией не делилась. Далее. Васька идет в свой дом и находит свою тетрадь. Ты просишь показать фотографию Анны и неожиданно понимаешь, что она тебе хорошо знакома, но ты не помнишь, откуда. Да уж, – Бьёрн вздохнул и провел рукой по лицу, – звучит как бред сумасшедшего. Что это нам дает?       – Пока – ничего, – пожала плечами Ольга, – кроме кучи новых вопросов.       – Ну, мы еще не просмотрели тетрадь, – вмешался Василий, – ох чёрт, как это все-таки странно звучит – мою тетрадь! – он подтянул к себе упомянутый артефакт и осторожно раскрыл на первой странице. – Ничего себе!..       – Что там? – нетерпеливо спросила Ольга, пытаясь заглянуть в тетрадь.       – Я ведь был историком, – медленно проговорил Василий, поднимая глаза на Бьёрна, – а судя по всему – еще и этнографом. И это, похоже, материалы моих полевых исследований. «Исследование о ложных божках местных, горными духами именуемых, и заблуждениях греховных, кои с пути истинного местных жителей сбивают и Слова Божиего восприятию препятствуют».       – Исследование о горных духах! – Ольга восхищенно уставилась на Васю. – Преподобный Варсонофий, как вовремя мы тебя нашли!              Тетрадь сохранилась гораздо хуже, чем та, которую Мария принесла Ольге, поэтому было принято решение переписать ее содержимое в новую. Василий медленно разбирал выцветшие строки и читал вслух, а Ольга и Бьёрн по очереди записывали. До того, как Вася взмолился: «Отпустите батюшку, ироды, глаза-то не казённые…», им удалось переписать примерно треть. То, что они при этом успели узнать о горных духах, привело их в восторг. Описания разных странных существ, причудливые истории их появления, иерархия духов и роль каждого из них в жизни Долины…       – Самое странное – я уже три года собираю тут фольклор, и ни разу не слышал ничего подобного! – изумлялся Бьёрн. – Как так вышло, что сто лет назад система верований у местных жителей была одна, а сейчас – совсем другая!       – Думаю, без Четырехглазых и тут не обошлось… – пробормотала Ольга и поежилась от ощущения ледяного взгляда в затылок.       – Будь осторожна, – сказал Бьёрн, заметив, как у нее вспыхнули и снова погасли зрачки.       – Буду, буду, – улыбаясь, отмахнулась Ольга. – И другим советую, особенно некоторым! А теперь давайте все-таки отдохнем. Завтра сходим к четвертому и пятому и продолжим читать. Теперь, пока не дочитаем, я не уйду! Но это не значит, – погрозила она пальцем Василию, который после этих слов оживился и скорчил хитрую физиономию, – что надо читать по слогам и со скоростью пять слов в минуту! Преподобный Варсонофий, не пристало вам заниматься такими примитивными мистификациями!       Вася демонстративно пригорюнился, шмыгнул носом и аккуратно закрыл свою тетрадь.       – Ну и ладно, раскусили, значит, пойду, затаюсь где-нибудь в уголке и придумаю новый коварный план! – он поднялся, отвесил Ольге шутливый подзатыльник, взял куртку и ушел в дом администрации. Фру Маргарита, к слову сказать, наутро вернулась и очень тепло поприветствовала Ольгу, отнеслась к ситуации с молчаливым пониманием и без лишних вопросов оставила Василия ночевать в главном доме до Ольгиного отъезда.       Бьёрн легко поднял Ольгу на руки, сел на топчан, усадил ее к себе на колени, крепко обнял и стал тихонько покачивать, словно успокаивая испуганного ребенка. Ольга обхватила его за шею, гладила по плечам и затылку, молчала, оберегая драгоценные мгновения покоя, как опустившуюся на рукав прекрасную лучистую снежинку.              Еще два дня, две ночи вместе… Это так мало, но гораздо больше, неизмеримо больше, чем ничего. Украденные у судьбы дни – чем придется платить за них? И кому придется платить?.. Из головы не шли слова Марии о том, что проявление Ольгой чувств опасно в первую очередь не для нее самой. И пусть доверия к Четырехглазой она испытывала все меньше и меньше – этот страх, глубоко засевшая заноза сомнения и тревоги не давали ей вдохнуть без болезненного укола в сердце.       – Я знаю, – шепнул вдруг Бьёрн. Ольга вздрогнула – она только сейчас поняла, что сбивчиво бормочет вслух, тихо, но отчетливо: «Я не дам ей отнять у меня это, я вернусь к тебе, я сильнее…».              Ольга проснулась, как обычно, в пять утра – и обнаружила, что очень неплохо может видеть в полной темноте. Она долго лежала, разглядывая лицо спящего Бьёрна, спокойное и расслабленное, но даже во сне выглядевшее усталым. В голове теснились сотни мыслей, которые никогда не будут высказаны. Бьёрн сквозь сон почувствовал ее взгляд, легко вздохнул и, не открывая глаз, притянул ее поближе. Иллюзия покоя, недолговечная и хрупкая, как все иллюзии, сладкая и смертельно ядовитая, как все заблуждения…       На патрулирование вышли еще в сумерках, дождавшись только, чтобы небо над Долиной посветлело. Бьёрн предложил обойти все источники, отмеченные на карте в районе четвертого и пятого маяков. Ночью ударил крепкий морозец, и большую часть мелких ручейков явно должно было сковать льдом. Ольга согласилась с тем, что если Теней интересуют именно источники, то замерзание воды может спровоцировать пришельцев на посещение и осмотр родников.       По дороге почти не разговаривали, но в этот раз молчание не стояло между ними непроницаемой разделяющей стеной – скорее, они чувствовали, что завернуты в общую тишину, как в кокон, погружены в море невысказанных слов, как в упругую субстанцию, защищающую их от внешнего мира и передающую от одного к другому малейшие колебания, удары сердца и дрожь рук. Теперь Ольга понимала, что Мария была права – такое состояние в их случае было смертельно опасным, оно рассеивало внимание, отвлекало, уводило фокус с главного.       Бьёрн, судя по всему, чувствовал то же самое, потому что по возвращении, стоя на крыльце, прежде чем войти в домик, где их ждал Василий, он остановился и, удержав Ольгу за рукав, тихо сказал:       – Я запомню этот поход. Запомню тебя такой. Думаю, прежней Ольгой ты в любом случае уже к нам не вернешься.       Ольга удивленно обернулась к нему, но, заглянув в глаза, в которых багровым отсветом мелькнули и тут же спрятались на дне зрачков печаль и усталое понимание, только молча кивнула. Она и в самом деле чувствовала, что та Ольга, которой она была здесь, с ними, в Долине, постепенно исчезает, уходит все дальше и дальше, присоединяясь к череде бесплотных призраков прошлого вслед за той Ольгой, которая жила в большом городе, работала в офисе и не знала ни настоящего страха, ни настоящей отваги, ни настоящей дружбы и привязанности. На смену первым двум приходила та, кого Ольга не узнавала, пока еще не понимала, побаивалась и кем не очень-то рада была становиться; та, для кого быть холодным и прочным оружием – естественное состояние. В глубине души, однако, возрождающаяся Хранительница чувствовала неуловимое облегчение, смешанное со стыдом: она понимала, что ее новое перерождение поможет ей относительно безболезненно перенести расставание с близкими ей людьми… а вот им судьба такого послабления не даст, они получат все сполна, и за себя, и за нее. И теперь, пока сердце ее еще не застыло, не превратилось в осколок ледяного камня, она старалась отдать им столько тепла, сколько могла успеть за оставшееся время, потому что понимала: так или иначе – она уходит навсегда.        Через два дня, когда тетрадь Варсонофия была прочитана и переписана, Ольга вечером со вздохом сообщила напарникам то, что они и так знали – что наутро она отправляется на свой Теплый Камень, чтобы еще через сутки выступить через Границу.       – Я возьму лыжи, снегоступы, теплые вещи и запас еды, – сказала Ольга, – кто-нибудь из вас отвезет меня на машине, хорошо?       – Я отвезу, – быстро сказал Василий, не глядя на Бьёрна. Тот вскинул глаза на товарища, хотел было что-то сказать, но неожиданно слабо улыбнулся и благодарно наклонил голову. Вася понимающе кивнул в ответ. – Выезжаем в шесть утра. Ну ладно, спокойной ночи, – Вася поднялся из-за стола, неожиданно поцеловал Ольгу в затылок и ушел.       – Прости, что я не возразил, когда Васька вызвался тебя отвезти, – глухо проговорил Бьёрн, когда они остались одни. – Я просто не могу…       – Я понимаю, – отозвалась Ольга. – Мне так тоже будет легче. Давай вообще утром не будем прощаться. Я просто встану и уйду незаметно…       – Договорились, – улыбнулся Бьёрн. – А может, тебе удастся уйти, вообще не разбудив меня.       – Я попробую. Нашлю на тебя крепкий сон.       – А ты умеешь?       – Я еще и не такое умею, похоже…              Когда без пяти шесть Ольга неслышно выскользнула из домика, Бьёрн не пошевелился. Ольга на мгновение задержалась у двери, глянула ему в лицо, увидела неподвижные закрытые веки, расслабленные очертания губ, услышала ровное дыхание спящего… и поняла, что он, конечно же, не спит, давно уже проснулся и смотрит на нее из-под прикрытых век, но не выдаст себя, не смутит ее дух перед уходом…       Прощай, учитель… Ольга осторожно, без скрипа притворила за собой дверь.              По дороге на Теплый Камень Ольга в очередной раз убедилась, что Василий – не просто забавный деревенский паренек, взявшийся за ум, а взрослый, мудрый, уравновешенный человек, удивительно тактичный и понимающий. Всю дорогу он не переставая рассуждал о содержимом тетради Варсонофия, спрашивал мнения Ольги о свойствах воды из разных источников в различных сочетаниях, давал ей советы по выживанию в морозы – в общем, ни на мгновение не давал атмосфере в машине хоть капельку окраситься грустью.       Поднявшись вместе с ней на площадку Теплого Камня, Василий просто остолбенел. Он ходил вокруг избушки, трогал руками перила, ставни, край крыши и цокал языком. Войдя внутрь, он всплеснул руками и изумленно покачал головой:       – Оля, у меня просто слов нет! Воистину, таланты твои неисчерпаемы!       Ольга довольно улыбалась, подготавливая дрова для растопки печи. Пламя занялось сразу и плеснуло в комнату теплом, словно дом соскучился по хозяйке за несколько дней отсутствия. Вася присел к столу и с теплой улыбкой наблюдал, как Ольга хлопочет по хозяйству: ставит на плиту чайник, достает мешочки с сушеными травами и насыпает по щепотке в специальную пузатую глиняную кружку для заваривания, расставляет кружки и баночки с вареньем…       – Ты как будто всю жизнь здесь прожила, – заметил он.       – Именно так я себя и чувствую, – отозвалась Ольга, усаживаясь напротив. – Я все больше и больше превращаюсь в того старого Хранителя, который жил в этом домике. И знаешь, я ведь многое вспомнила о доме, о местности, о здешних маяках… Но я совершенно ничего не помню о себе, и это меня пугает. Не хотелось бы оказаться кем-то, кем я не захотела бы оказаться – понимаешь?       – Да уж, понимаю, – вздохнул Василий. – Но все-таки в первую очередь ты – та, кем ты сама хочешь быть. Я думаю, ты сильнее, чем вся эта чертовщина. В чем-то ты явно сильнее, чем та же Мария.       Ольга поежилась.       – Вот это-то мне и не нравится, – сказала она вполголоса. – Я начинаю потихоньку сворачивать с пути, которым она нас ведет. Еще не хватало в конечном итоге вступить с ней в открытое противостояние…       Василий, непроизвольно оглянувшись, еле слышно пробормотал:       – А я, кажется, знаю, кто бы победил...       Малиновые огоньки в Ольгиных зрачках вспыхнули на мгновение и погасли. Так в ненастные ночи лунный луч порой рассекает темноту, на долю секунды выглядывая в разрыв между несущимися по небу клочьями облаков.              Василий допил чай и поднялся, натягивая куртку.       – Долгие проводы – лишние слезы, – усмехнулся он, – пойду я, пожалуй. Удачи тебе, сестренка. И, как ни банально это звучит, – он подошел к Ольге, взял ее за руки повыше локтей и пристально посмотрел в глаза, – береги себя. Кем бы ты ни вернулась, я хочу, чтобы ты вернулась. Про Чужого уж и говорить не буду. Надеюсь, что никогда в жизни больше не увижу его таким, как на обратном пути из второго нашего похода в эти края…       Ольга кивнула, закусив губу, потом не без труда высвободилась из Васиных рук, отступила на шаг назад… и с коротким вздохом обняла его, прижалась к пахнущей дымом и бензином куртке и изо всех сил зажмурилась, загоняя слезы туда, где им надлежало скрываться – до тех пор, пока они никому уже не смогут навредить. Василий обнял ее в ответ, быстро отстранился и, не оглядываясь, вышел и захлопнул дверь. Ольга опустилась на топчан и застыла минут на десять.       Потрескивали, прогорая, толстые березовые дрова в печи. Прогорала, рассыпалась оранжевыми угольями, теряла первоначальную форму та Ольга, которой не было места по ту сторону. Наконец новая Хранительница, спокойная, пока еще полупустая, как незаконченная карта местности, поднялась, подошла к печи и налила себе еще чаю. Подбросив в топку дров, она с удовлетворением отметила, что очаг вроде бы не возражает против произошедших с ней перемен, напротив, огонь как будто более энергично начал вылизывать поленья и посылать клубы легкого прозрачного дыма в стылое небо.       Как ощущала себя новая Ольга? В голове ее теснились сумбурные мысли, ассоциации, новые будоражащие ощущения требовали своего словесного выражения. Например, она отчетливо поняла, что старая Хранительница, которой она когда-то была, любила запах душицы и на дух не переносила мяту. Она поднималась из Долины наверх, на опушке леса собирала душицу и огромными пучками развешивала под потолком на просушку, в домике круглый год стоял стойкий аромат этой целебной травы, и вся одежда и белье пропитывались и хранили ее запах. По нему узнавала ее старая полуслепая женщина в деревне, к которой Ольга, которую звали тогда Евдокией, иногда заглядывала, чтобы принести туесок собранных грибов или баночку варенья.       Евдокия, вспоминала Ольга, была невысокого роста, темноволосой и кареглазой. До того, как поселилась в Долине, она была болезненной, пухловатой и тяжелой в теле, женой небогатого купца и матерью троих детей. Как она стала Хранительницей – было непонятно, но при мысли о детях Ольгу охватывали странные чувства – тоска, но при этом еще и досада и возмущение, как от несправедливо нанесенной обиды. Прислушавшись к своим ощущениям, Ольга решила, что Евдокию каким-то образом насильно разлучили с детьми, и она долго не могла смириться с этим, пока не поняла, что ее призвание безвозвратно лишило ее шанса на возвращение к обычной жизни и роли.       Что еще ей стало понятным? Евдокия была травницей, лекарем по долгу и по призванию. Она лечила местных жителей, учила их свойствам трав и целебной воды и сама постоянно училась у них, собирала и бережно заносила в тетрадь сведения о традиционных местных способах лечения разных болезней, а затем тщательно проверяла информацию, оценивала эффективность того или иного метода и записывала свои выводы и рекомендации. Общаясь с представителями православной миссии, расположенной ниже по течению Реки, она просила их привозить ей из городов книги по ботанике, траволечению, медицине и научные журналы. Изначально малограмотная домохозяйка, она за два десятка лет проживания в Долине стала настоящим ученым – ботаником, отчасти химиком и гидрологом. Она составила справочник по лекарственным травам Долины, настолько подробный, что Ольга сомневалась в наличии его более совершенных современных аналогов.       Естественно, отнюдь не все познания предшественницы оказались доступны Ольге, и довольно многое в записях Евдокии она по-прежнему не понимала. Ей оставалось только следовать по тому же пути – учиться самостоятельно, благо что в нынешнее время не требовалось ждать по полгода-году, пока заказанные книги доставят из Бийска или даже из Москвы.       Касательно искусства фехтования – Ольга с улыбкой извлекала из пластов памяти, принадлежавшей другому человеку, но в то же время каким-то образом и ей, сцены первых уроков боя на палках, неуклюжие движения полноватой купчихи, путающейся в длинных полах тулупа и концах развязавшегося платка, ее веселый смех сквозь тяжелое дыхание, стук дерева о дерево и подбадривающий голос учителя… Мужской, низкий голос, добродушный и ироничный, отзывавшийся в душе Евдокии – и Ольги – теплом и каким-то детским восторгом. Бьёрн, подумала было Ольга, но тут же покачала головой, возражая сама себе: она чувствовала, что Бьёрна не было среди этих старых Хранителей, что он и в самом деле Чужой, пришелец, который появился здесь не так давно, чтобы помочь на этом участке Границы – или, возможно…       Ольга замерла, ужаснувшись собственной мысли, но уже не могла игнорировать озарение, сверкнувшее в сознании и оставившее отпечаток, как вспышка молнии на сетчатке глаза.       …Возможно, чтобы ослабить ее боевой дух?..       О черт.       Это вполне вероятно. Мария предупреждала ее. Она не могла говорить в открытую, потому что ее возможности по вмешательству в дела этого мира ограничены, но однозначно одобрила отделение Ольги от стаи, отдала ей тетрадь Евдокии, чтобы помочь ей осознать себя и понять, что она больше не нуждается в учителе. Что ж, возможно…       – Я сильнее вас всех, – вслух произнесла Ольга. – Я не боюсь. Никого из вас.