Хранители Равновесия

      Ясные, холодные глаза пристально смотрят вверх, на белый круг на темно-синем фоне. Волчица против Луны – кто сильнее, за кем останется последнее слово?       А важно ли это теперь?..       Если мир рушится, что надо сделать?       Правильно – как следует полить его слезами и заморозить. Тогда он сохранит форму – хотя бы внешне.       Сила – для чего она нужна? Чтобы бороться с собой и победить, именно так. Все верно.       Слез больше нет. Взгляд спокоен и тверд, лицо безмятежно, движения скупы и точны.       Теперь нужен холод. Жизненно необходим смертельный холод.       Лунный свет вливается через глазницы, растекается по телу, и сердце сковывает лед, как предчувствие опасности, грозящей не тебе.       Застывает. Замирает. Утихает. Не больно… Пока не больно.       А что будет, когда эта ледяная крепость все же растает?       Люди – теплокровные существа. И когда-нибудь…       Мир разлетится на тысячи острых осколков и иссечет душу, изорвет в ошметки – не собрать, не склеить.       И пускай.       Так и должно быть. А пока – пусть лед подтаивает, понемногу, по капельке. Все равно ведь боль победит – рано или поздно доберется до сердца, полоснет зазубренным клинком и выпустит теплую кровь. А кровь растопит лед.       И захочешь умереть – а не позволят...       Ад – это вечность наедине с мыслями о том, что же ты сделал не так, где именно допустил ошибку – и мог ли ты вообще хоть что-то изменить.              

***

      Внезапно – тревога, подталкивающая в спину, шепчущая «не останавливайся». Теплый Камень, не обижайся, подожди еще немного. Сразу – в путь, по заметенной снегом дороге. Никаких привалов, ни к чему, голод не ощущается, и даже жажду утоляют подхваченные на ходу с обочины горсти снега.       Вынужденная ночевка неподалеку от Кара-Йола. Тяжелый, черный сон. Голос Марии, умоляющий: «Не ходи туда, вернись…». Это ведь просто сон, правда? Я просто устала…       Второй день пути. Сердце колотится как бешеное. Не радость, не ожидание. Тяжесть, непонятная черная тоска. Что-то не так… Изрытый, истоптанный снег перед воротами и за ними. Дорога искорежена широкими шинами с незнакомым рисунком протектора. Даже в этом рисунке чувствуется что-то угрожающее, неправильное, чужое.       Холодно. Почему вдруг так холодно?       Тропинка к крыльцу – с одной цепочкой следов. Всего один след? Уже вечереет, как это может быть? Дыма из трубы не видно, дом незряче смотрит глухими стенами.       Скрип двери – один шаг, как навстречу потоку бешеного Казыркана – один взгляд на скорчившуюся за столом фигуру. Понимание, вспышка понимания, черт бы побрал это понимание…              Ольга сползла по стене у самой двери и застыла с подтянутыми к груди коленями и запрокинутой головой. Глазницы под стиснутыми веками нестерпимо жгло. Через силу приоткрыв глаза, она сквозь дрожащую мутную пелену разглядела возвышающегося над собой Василия, смертельно бледного, со сжатыми в кулаки руками.       – Как… это… случилось… – прозвучал в мертвой тишине не голос – скорее, шипение пламени.       Василий наклонился и протянул руку, чтобы помочь Ольге подняться. Та отрицательно покачала головой, и тогда он уселся на пол – не напротив, а рядом, плечо к плечу. Взяв Ольгину руку, он попытался разжать стиснутые пальцы, не смог и просто обхватил сжатый кулак холодными шершавыми ладонями.       – На четвертый день, как ты уехала, – Вася говорил словно через силу, останавливаясь после каждой фразы, и паузы черными каплями-многоточиями падали между словами, – он пошел ко второму и третьему. Был спокоен, всё как обычно. Взял снегоступы… В положенное время не вернулся. Я прождал еще пару часов – мало ли… Начало темнеть. Я пошел его искать… И возле второго маяка… – Вася замолчал и судорожно тряхнул головой.       – Р…раны?.. – не голос, а скорее сухой хрип.       – Нет, – Вася снова качнул головой, – не оружие. Обескровлен, – и он с силой отвел голову назад, ударившись затылком о стену.       Туман. Переливается, как северное сияние, которого я никогда не видела. Забивает уши, звенит тоненько, скрывает мир. Короткая передышка, спасибо…       Дальше.       – Ты уверен?       – Оля… Тут такое было… Полиция, медики на вертолете. Прилетел поверенный его отца из Швеции – со своим врачом… Ошибки быть не может. Фру Маргарита…       – Я поняла. Не надо…       Туман… Где ты? Вернись. Хоть ненадолго…              Застывшая, как в куске грязного, тусклого льда, в оцепенении и ватной глухоте, похожих на ощущения после сильной кровопотери, Ольга боялась пошевелиться, вдохнуть, чтобы ненароком не расколоть эту оболочку, не запустить замершее время, ведь оно неминуемо принесет вместе со следующим ударом сердца беспощадное осознание произошедшего. Сжавшись, свернувшись до состояния черной точки внутри самой себя, она ожидала удара, который непременно последует – никак не защититься, ведь все уже случилось, теперь придется это принять, переместить из потайного угла в подсознании, наполненного смутными страхами и предчувствиями, в хранилище воспоминаний.       Наконец, только чтобы больше не пугать Василия, который все сидел рядом и держал ее за руку, Ольга поднялась на ноги, цепляясь за стену, сделала два неуверенных шага и тяжело опустилась на краешек топчана. Она смотрела вниз, прямо перед собой, в серые доски пола, прослеживая извилистые контуры древесных волокон, не отрывая взгляда и не моргая, как будто ничего важнее в тот момент не было на свете.       Вася тоже медленно поднялся, постоял рядом, легко коснулся ее волос, молча отошел и сел на свой топчан.       Взгляд Ольги нерешительно сместился с досок пола на стену и, перемещаясь рывками, двинулся открывать знакомую комнату заново.       Стеганый жилет Бьёрна на вешалке у двери. Печь. Помнишь, как он ворчал по-шведски, когда из трубы выпал кирпич – и печь, естественно, возмущалась и дымила – а потом извинялся перед сердцем дома, когда понял, в чем дело… Полка с посудой. Надколотая и треснувшая, но все же любимая и неповторимая кружка с напечатанным изображением прекрасного и жуткого вымышленного города под красной Луной… Полка с книгами, тетрадями. Ольга привстала, взяла верхнюю, открыла. Четкий, угловатый почерк – как характер автора. Странные слова, даже в виде символов на бумаге звучащие как заклинания белой магии. Точечки, кружочки над буквами. Вторая глава монографии. Глава, которая никогда не будет дописана…       Ольга задохнулась. Вот оно. Пришло то самое слово, которое делает жизнь одним моментом бесконечной боли. «Никогда».       Никогда больше не будет Ольга, сидя у костра, смеяться над взаимными дружескими подколками молодого ученого-этнографа и задиристого и самоуверенного без пяти минут студента. Никогда больше не ощутит она крепкого пожатия руки учителя, помогающего ей подняться с земли после очередного проигранного тренировочного боя. Никогда, никогда, никогда… Не должно быть этого слова в мире, не должно оно произноситься – ни вслух, ни в мыслях. Бесконечные «никогда» окружили Ольгу, как ловушка, ограда, ощетинившаяся острыми кольями. Не прорваться, не выйти, не получив сотни рваных ран и не потеряв почти всей крови. Шквалом налетел следующий удар сердца, время дрогнуло и пошло. Ольга скорчилась и зарыдала.              Спустя какое-то время Ольга почувствовала, что ей стало холодно. С трудом приоткрыв воспаленные глаза, она увидела, что в домике темно, огня в топке не видно, а Василий неподвижно лежит на своем топчане, глядя в потолок. Ольга тяжело поднялась, посидела несколько мгновений, собираясь с силами, и принялась растапливать печь.       Когда комната осветилась оранжевым заревом, плещущим из щелей вокруг дверцы топки, и на плите зашумел чайник, Ольга подошла к топчану Василия и осторожно присела на краешек.       – Васенька, – голос ее звучал мягко, заботливо, как голос матери у постели больного ребенка, – ты не спишь?       Вася молча помотал головой.       – А я ведь нашла Анну, – Ольга вспомнила хотя бы что-то, что могло отчасти развеять удушливую пелену тоски, и это сработало: Вася приподнялся на топчане, глаза его стрельнули алыми искорками.       – Да ты что? Где она? Что с ней случилось?       Ольга, печально улыбаясь, рассказала сначала историю Анны, затем, видя, что Вася немного ожил, отвлекся и сфокусировался на ее словах, перешла к описанию всего того, что она узнала по ту сторону Границы. К концу ее повествования Василий уже сидел прямо, глаза его сияли в темноте спокойным, ровным светом, он сосредоточенно слушал, задавал уточняющие вопросы и вставлял свои замечания.       – Вот, значит, как, – Василий слез с топчана и зашагал по комнате – два шага вперед, два – назад, насколько позволяло свободное пространство, – значит, не Тени – наши враги. И к тому, что случилось с Бьёрном, они тоже не имеют отношения.       – Выходит, так, – Ольга пожала плечами, – но что со всей этой информацией делать, я пока ума не приложу. Особенно… – Ольга не справилась с собой и замолчала, задержала дыхание, загоняя слезы поглубже. Вася снова сел с ней рядом и обнял за плечи.       – Оля, – тихо сказал он, – я вот что думаю… Теперь тебе придется быть командиром. Понимаешь? Ты намного сильнее меня, и, хотя я все еще опытнее, но думаю, не я должен принять командование, а именно ты. Не знаю, откуда у меня такая уверенность, но…       – Я понимаю, о чем ты, – Ольга печально улыбнулась и покачала головой, – да, я тоже это чувствую. Ну что ж, – она выпрямилась, – я сделаю так, как нужно. В конце концов, Мария предупреждала меня. Возможно, это было испытание, чтобы выяснить, кто из нас сильнее… – голос ее дрогнул, она закрыла лицо руками, но, спохватившись, усилием воли уняла слезы и, вытерев глаза тыльной стороной ладони, повернулась к Васе. – Прости, Васенька, я веду себя как девчонка. Тебе ведь тоже тяжело, – она виновато улыбнулась, – а еще и я тебе на нервы действую. Я постараюсь больше не…       – Зря ты так, – Вася посмотрел Ольге в глаза и отвернулся, – я все понимаю. Думаешь, я как-то иначе себя вел поначалу? Я потом еще сообразил – слава богу, что меня никто не трогал. Я заперся тут и выл столько, сколько было нужно, и никого этим не пугал.       – Ох, Вася, – Ольга еще раз вытерла глаза, – я пока в полной прострации. Что делать дальше, как мы будем жить… Да еще и полиция теперь от нас долго не отвяжется… – она покосилась на свой меч, лежащий у стены.       – Не думаю, – Василий покачал головой. – Поскольку дело касается иностранного гражданина, полиция, по-моему, только обрадовалась прозрачному намеку поверенного господина Улофссона на то, что не стоит слишком интенсивно копаться в этом деле. Как обычно, написали «смерть от переохлаждения», допросили всех по паре раз, провели формальные обыски и с облегчением уехали. Я сегодня утром принес оружие из тайника. Так что никто не будет путаться у нас под ногами.       – Мы не привыкнем, конечно, – задумчиво сказала Ольга, – но мы научимся жить дальше. Куда нам, собственно, деваться?              Уже глубоко за полночь Ольга и Вася через силу выпили чаю – не зажигая света, в оранжевых отблесках огня из печи – и молча улеглись на топчаны. Ольга лежала свернувшись в комочек и прижав к щеке уголок подушки – его подушки – и думала о том, что же им теперь делать. Мысли путались, в голове стучало и гудело, сон не шел. Наконец часа через два после полуночи на Ольгу, как пыльная перина, навалилось тяжелое, нездоровое забытье. Несколько раз она просыпалась – или, скорее, приходила в себя – от собственного крика, с колотящимся сердцем. После второго такого пробуждения Василий молча поднялся, на ощупь достал с полки пузырек, накапал в стакан успокоительного настоя и, разбавив водой, протянул Ольге. Та покорно выпила, не ощутив вкуса, и снова провалилась в сон. Успокоительное не помогло – сердце пропускало удары, дышать было тяжело, охватывала паника. В серых предутренних сумерках Ольга проснулась от того, что ее всю трясло, колотило с такой силой, что она едва не прикусила язык. Попытавшись встать, она со стоном упала на подушку – голову сдавило так, что больно было открыть глаза.       Василий мигом оказался возле нее, всмотрелся, охнул и коснулся ладонью ее лба.       – Ч-черт… – выдохнул он и бросился к двери, схватив куртку и сунув ноги в обрезанные валенки, – Оля, подожди, я сейчас… – Ольга почти не обратила на это внимания, пытаясь совладать с дрожью, сотрясающей тело, и как можно плотнее свернуться в клубок, чтобы согреться.       Минут через пять Вася вернулся в сопровождении фру Маргариты, одетой в наброшенный поверх цветастого халата тулуп. Хозяйка решительно шагнула к Ольге, вгляделась в ее лицо, бледное, с посиневшими губами, но с ярко-красными пятнами лихорадочного румянца на скулах, приложила ледяную ладонь ко лбу, цокнула языком и повернулась к замершему за ее спиной Василию:       – Принеси воды, быстро!       Вася исчез за дверью, а фру Маргарита, сжав губы, решительно сдернула с Ольги одеяло, в которое та судорожно куталась. Когда холодный воздух коснулся кожи, Ольгу затрясло еще сильнее, глаза начали закатываться, из горла вырвался тихий стон-кашель.       – Нет, нет, так не пойдет! – решительно сказала хозяйка и развернула Ольгу лицом вверх, – ну-ка, девочка, помоги мне! – она стянула с Ольги футболку и штаны, взяла с веревки над печью полотенце и опустила его в принесенное Василием ведро с водой. Присев на край топчана, она осторожно прижала влажную ткань к предплечью Ольги и повела по руке к плечу. Ольга застонала в голос и затряслась еще сильнее. Мокрый след на коже высыхал на глазах.       Фру Маргарита не меньше часа обтирала всхлипывающую Ольгу, снимая жар и перенося его в воду, в которую Василий дважды подсыпал снега, потому что она быстро нагревалась. Наконец дыхание Ольги стало почти ровным, дрожь сотрясала тело уже не так сильно и скорее приступами, чем постоянно. Хозяйка отжала полотенце и повесила на край ведра.       – Тащи свои снадобья, – она взглядом указала на полку с эликсирами и травами. Василий, который все это время сидел на своем топчане, обхватив себя руками, и только ждал команды сходить за снегом, торопливо полез на полку и застучал пузырьками, выбирая нужные. Смешав несколько ингредиентов, он поставил стакан на стол рядом с фру Маргаритой и замер у нее за спиной.       – А теперь погоди немного, сядь и не мешай, – скомандовала хозяйка. Василий повиновался и залез с ногами на топчан, забившись в самый угол. Фру Маргарита уселась поудобнее на краю лежанки рядом с Ольгой, положила одну ладонь на ее лоб, уже не такой пылающий, но все еще горячий, вторую – на запястье левой руки. В домике неожиданно повеяло запахом нагретого на солнце камня и пряным ароматом трав. Хозяйка забормотала что-то на южноалтайском (Василий привстал на своем топчане, ловя каждое слово, глаза его все больше округлялись). Речь фру Маргариты постепенно ускорялась, голос креп и звенел. Ольга приоткрыла глаза и уставилась на хозяйку – зрачки той сияли чистым зеленым огнем оттенка весенней травы. Перехватив взгляд Ольги, фру Маргарита ободряюще улыбнулась, не прерывая своей речи. Наконец, тяжело вздохнув, она убрала руки со лба и запястья Ольги и снова потянулась за полотенцем. Ольга удержала ее, взяв за руку.       – Эне*, – почти беззвучно сказала она, губы дрогнули в слабой улыбке. Фру Маргарита покачала головой, улыбнувшись в ответ.       – Эjе**, – сказала она и принялась осторожно протирать грудь и руки Ольги влажной махровой тканью.              Прошло двое суток. Жар то спадал, то возвращался с новой силой, изматывая страшными приступами лихорадки. Фру Маргарита осталась в избушке, отправив Василия заниматься делами турбазы. Ольга настолько ослабела, что не могла самостоятельно удержать и не расплескать даже всего на треть наполненный стакан. Хозяйка возилась с ней как с ребенком, меняла пропотевшие простыни, снимала жар компрессами, поила отварами. К исходу третьего дня Ольга наконец заснула нормальным, крепким сном выздоравливающего, и хозяйка вернулась к себе, наказав Василию не спускать с Ольги глаз и в случае чего немедленно вызвать ее снова. Вася, который после того утра смотрел на фру Маргариту с почтением и опасливым восхищением (да, он прекрасно помнил содержимое тетради Варсонофия!), только молча поклонился.       Проснувшись незадолго до рассвета, Ольга некоторое время лежала неподвижно, собираясь с силами и с мыслями. Голова впервые за прошедшие дни была абсолютно ясной, воспоминания о кошмаре возвращения в лагерь словно бы выгорели в жаре лихорадки, выцвели и побледнели, отгороженные матовой стеклянной стеной двухдневного беспамятства.       Ольга села на топчане и зажмурилась от головокружения и тошнотворной слабости. Тело словно бы мелко вибрировало и звенело, пронизываемое несущимися сквозь пространство космическими частицами. Коротко вздохнув, она встала и шагнула к табурету у стены, где лежала ее свернутая одежда. Натягивая штаны и рубашку, она покосилась на Василия – тот спал, судя по всему, вымотавшись за последние дни, и не проснулся, даже когда Ольга, покачнувшись, неловко оперлась на табурет, ножки которого сухо шаркнули по полу.       Одевшись, Ольга снова присела на край топчана – отдохнуть. Она озиралась по сторонам, и память о пережитой боли постепенно возвращалась к ней: комната каждым своим предметом, каждой доской, каждым вбитым в стену гвоздем рассказывала истории о человеке, который жил здесь совсем недавно и покинул ее навсегда. Ольга сползла на пол, встала на колени лицом к топчану и наклонилась, заглядывая под доски. В полутьме тускло блеснул металл. Ольга, закусив губу от напряжения, вытянула из-под дощатого настила длинный тяжелый ящик, обитый широкими железными полосами и запертый на кодовый замок.       От шороха ящика по полу Василий все-таки проснулся и, спустив ноги с топчана, обеспокоенно окликнул:       – Оля?.. Ты чего?       Ольга повела плечом – не мешай! – и быстро повернула диски кодового механизма. Вытащив дужку замка из проушин, она откинула крышку ящика и замерла, стиснув руки перед грудью.       Сама она предпочитала использовать короткий изогнутый меч, называемый вакидзаси, с длиной клинка чуть более полуметра – он был ей «по руке», удобен и в одноручном, и в двуручном хвате. Бьёрн же предпочитал большие мечи, которые называют «окатана» или «тати», тяжелые, подразумевающие необходимость двуручного хвата, в бою требующие безупречной техники и недюжинной силы. Ольга почтительно склонилась к ящику и достала простые потертые кожаные ножны с длинным сагэо***. Медленно вытянув из них меч, она положила его на колени и осторожно коснулась кончиком пальца синеватой стали любимого клинка ее учителя.       По металлу вдруг пробежали искорки, палец словно бы кольнуло разрядом. Ольга, затаив дыхание, обхватила рукоять правой ладонью и почувствовала, как в руку вливается пульсирующая энергия. Одним движением поднявшись на ноги, она отступила к двери, не глядя обулась и в чем была – в льняных штанах и рубахе – шагнула за порог.       – Оля, ты куда? – раздался за спиной испуганный возглас Васи. – Оденься хотя бы!.. – напарник рванулся было за ней, но Ольга мгновенно молча развернулась, и Василий застыл на месте, налетев на два яростных потока алого сияния. Ольга медленно спустилась с крыльца и прямо через сугробы направилась к берегу Казыркана.       На улице только начинало светать. Серые сумерки постепенно разбавлялись синеватым снятым молоком декабрьского утра. Небо было затянуто сплошной пеленой облаков. Стоял полный штиль, ни одна ветка не шевелилась, Долина замерла в торжественном и печальном безмолвии.       Выйдя на открытое пространство, Ольга встала в «позицию неба и земли»: ноги на ширине плеч, клинок обращен вверх, руки сжимают рукоять меча на уровне глаз – и застыла, уставившись пылающим взглядом на лезвие меча и следя за пробегающими по нему синими искорками.       Сумерки зазмеились вокруг туманными лентами, взвихрились смерчами, постепенно темнеющими, наливающимися предгрозовым свинцом. Черные неосязаемые щупальца дышали могильным холодом, обвивались вокруг тела Ольги, хлестали по лицу, пытались опутать руки, но… вздрагивали, рвались на части, рассыпались угольной пылью, быстро исчезающей в воздухе, налетев на сияющее лезвие поднятого к небу меча.       Ольга дышала полной грудью, из глаз вместе с алым пламенем рвались слезы – освобождающие, очищающие слезы горя и торжества. Черные вихри бились вокруг, метались беспомощно, не в силах добраться до вожделенной добычи. Клинок сиял сквозь клубящуюся мглу яркими отсветами – небесно-синими, как глаза его хозяина.       Постепенно черные протуберанцы утратили глубину ночного мрака, выцвели, стали прозрачными и наконец растаяли под первыми лучами солнца, взошедшего невидимым за облачной пеленой. Ольга, задыхаясь и плача, упала на колени и прижала рукоять меча к лицу. Сзади, застревая в сугробах, подбежал страшно бледный Василий, накинул Ольге на плечи куртку, опустился в снег позади нее и обхватил, словно стараясь согреть и запоздало защитить непонятно от чего. Ольга плакала навзрыд, как ребенок, только сейчас почувствовав себя достаточно живой, чтобы до конца осознать свою потерю.              

***

      Учиться жить заново в разом опустевшем мире – все равно что учиться ходить после автокатастрофы со множественными переломами ног. Больно, страшно, не доверяешь ни сам себе, ни подбадривающему врачу… но иногда вдруг накатывают отчаянное нетерпение и дикая злость: я вам покажу, как держать меня в этом кресле! И затем – резкая боль, падение… И откат назад.       Ольга десять дней практически безвылазно просидела в домике, понемногу восстанавливая силы. За это время она, оставаясь одна, не раз еще плакала, пока слезы не закончились, и теперь чувствовала себя полностью пересохшей изнутри, ломкой, как прошлогодний стебель камыша. Когда Вася уходил на патрулирование (они решили не прекращать обходить маяки и источники, наблюдать и фиксировать все необычное и подозрительное, избегая вступать во взаимодействие с пришельцами, если таковые встретятся), Ольга поднималась с топчана, садилась за стол, доставала с полки тетради с черновиками монографии и водила пальцем по строчкам, пытаясь разгадать значения шведских слов, расшифровать загадочные письмена, которые, как ей казалось, говорили с ней голосом Бьёрна, только она не умела расслышать их. Именно после этого слезы непременно находили брешь в плотине самообладания, которую Ольга упорно возводила день за днем, складывая в голове, как кирпичики, текущие дела и планы будущих действий. Наплакавшись, она засыпала каменным сном, иногда прямо за столом, положив голову на тетрадный лист. Василий, вернувшись домой, осторожно перекладывал ее на топчан и, покачав головой, убирал на полку тетрадь с влажными от слез страницами и расплывающимися строчками.       Фру Маргарита после Ольгиного выздоровления вела себя как обычно, ничем не показывая, что что-то изменилось в ней; в облике полноватой добродушной хозяйки турбазы больше не проявлялось ничего напоминающего о горных духах, сородичем которых она, безусловно, являлась. Когда хозяйка пришла навестить Ольгу на следующий день, около полудня после того, как та с мечом Бьёрна выдержала очередную схватку с неведомыми силами, Ольга, заглянув в глаза немолодой женщины с алтайскими чертами лица, хотела задать вопрос… но ее остановили мелькнувшие в зрачках зеленые искорки и едва заметное, но неожиданно властное, обладающее силой приказа отрицательное покачивание головой. Больше ни Ольга, ни Вася даже в разговорах между собой не поднимали эту тему. Они оба – благодаря Варсонофию – хорошо знали, как опасно ссориться с хозяевами этой земли.       На одиннадцатый день Ольга впервые провела небольшую тренировку с оружием. Меч Бьёрна она, естественно, пока даже не пыталась применить, да и собственный короткий меч казался ей, ослабевшей и исхудавшей, неожиданно тяжелым. Однако навыков она не утратила и, несмотря на слабость, сбивающееся дыхание и некоторую скованность движений, отработала основные приемы на расчищенной площадке во дворе. Дело осложнялось еще и тем, что в последние дни стояли крепкие морозы, и фехтовать приходилось в полной зимней амуниции.       – Да уж, посмотрели бы на меня ниндзя! – смеялась Ольга, пряча меч в ножны и вытирая пот со лба. – Японское оружие и одежда для русской зимы – восхитительное сочетание!       – А что, – в тон ей отвечал Василий, – русский маскировочный халат поверх тулупа – и ты незаметен на фоне сугробов, как истинный шпион!       – Да, и в снегоступах ты совершенно не оставляешь следов!       Осиротевшая стая постепенно возвращалась к жизни. Ольга, как новый командир, составила новые график и маршруты патрулирований, уделив больше внимания источникам, чем маякам – она подозревала, что та сила, которая ответственна за кражу энергии из источников и за смерти людей от обескровливания, вряд ли зависима в своих перемещениях от маяков Теней, или Ныряльщиков, как их следовало теперь называть. Василий продолжал тренироваться, заниматься делами по турбазе (к новому году ожидалось прибытие нескольких туристических групп) и выходить в патруль – пока один, так как Ольга еще недостаточно окрепла. Фру Маргарита предложила Ольге подыскать им помощника – она понимала, что Ольга, скорее всего, не будет постоянно находиться в лагере, а Василию одному будет сложно справляться со всей работой в туристический сезон. Ольга пообещала, что в ближайшее время займется этим вопросом, хотя на самом деле поиск и вербовка новых Белоглазых входили скорее в обязанности Марии, чем командира отряда.       К слову, Ольга планировала наведаться к Марии сразу же, как только достаточно восстановится после болезни. Ее беспокоило то, что Четырехглазая после случившегося так ни разу и не появилась в лагере, никак не помогла, не поддержала… Ольга точно знала, что Марии далеко не безразличен Бьёрн – так почему та никак не отреагировала на его смерть? Странно и подозрительно. Что-то явно не так…       Тревога нарастала и давила, заставляя Ольгу старательно соблюдать режим лечения и восстановления, плавно и осторожно повышать тренировочные нагрузки, но при этом почти неосознанно каждый день устраивать себе всевозможные тесты на выносливость. И вот примерно через три недели после возвращения она наконец сочла себя здоровой и собралась в поход к жилищу Марии. Василий, конечно, хотел пойти с ней, но на турбазу как раз приехала большая группа гостей, и он не мог оставить фру Маргариту без помощи.       – Ничего, я справлюсь, – заверила его Ольга, взяла снегоступы и отправилась в путь. Было около десяти часов утра, погода стояла солнечная, безветренная, мороз пощипывал лицо, но не забирался под одежду. Двигаясь не спеша, экономя силы, Ольга добралась до жилища Марии только за три с половиной часа. Войдя под свод пещеры, которая не была видна никому, кроме обладающих особым зрением, она начала подъем по длинной вырубленной в скале винтовой лестнице, прислушиваясь к звукам наверху. Ни шороха, ни стука, только ветер еле слышно свистит в каких-то тайных желобах и отверстиях в камне.       Поднявшись на самый верх, Ольга еще на входе в первую пещеру поняла: и вправду что-то не так. Не было слышно привычного треска факелов, которые всегда, казалось, горели в пещере сами по себе, не прогорая. Ольга шла по коридору к жилой части пещеры, и сердце глухим учащающимся стуком уже предупреждало ее о том, что она увидит. Так и есть. Пещера выглядела покинутой, причем уже давно: факелы погасли, в очаге лежали черные отсыревшие уголья, в углах комнаты скопились принесенные сквозняками кучки мелкого сора, птичьих перышек и пыли.       Ольга обошла все комнаты. Чаша в купальне высохла, в темноте кристаллы на стенах казались не оранжевыми, а кроваво-красными. Пузырьки со снадобьями, спрятанные в выдвижном ящике «алтаря», были частично разбиты, мешочки с травами разорваны, их содержимое смешалось на дне ящика и засохло бурой шершавой массой. Ольга ходила из помещения в помещение, растерянно заглядывала в шкафы, сундуки и ящики, и сердце ее наливалось все большей тяжестью. Здесь тоже побывала беда, необъяснимой тревогой и тоской веяло от всех этих брошенных предметов. Мария пропала, и явно ушла не по доброй воле. Жива ли она?..       Наконец, поняв, что никаких следов она здесь не найдет, Ольга с тяжелым вздохом начала спускаться назад, в Долину. Зайдя по дороге на оружейный склад, она обнаружила, что там порядок сохранился: все мечи и доспехи висели на своих местах, покрытые слоем пыли. Ольга взяла два запасных коротких меча и продолжила спуск.       Итак, потери продолжаются. Ольга в последнее время не питала к Марии полного безоговорочного доверия, и тем не менее их покровительница много значила для нее. На сердце лег еще один камень. Сколько она еще сможет выдержать?.. Ольга даже вздрогнула и остановилась от внезапно охватившего ее ледяного ужаса: если она – подопытное существо для судьбы, которая решила проверить человеческую породу на прочность, то… У нее остался только Василий. Если что-то случится и с ним…       Подгоняемая жгучим беспокойством, Ольга проделала обратный путь меньше чем за три часа и совершенно выбилась из сил. Буквально влетев в ворота турбазы, она, не обращая внимания на суету, созданную во дворе прибывшими туристами, побежала к домику. Распахнув дверь, она заглянула внутрь и, не увидев там Василия, растерялась и заметалась на крыльце, не зная, куда бежать, где найти его, как немедленно убедиться, что с ним все в порядке.       – Оля! Что с тобой? – раздался за ее спиной обеспокоенный возглас. Вася подошел со стороны Реки и торопливо поднялся на крыльцо. Ольга, всплеснув руками, кинулась ему на шею и сдавленно зарыдала.       – Что случилось? – испугался Василий, буквально втаскивая бессильно повисшую на нем Ольгу внутрь домика. – Что с тобой? Оленька, не пугай меня…       Ольга с трудом перевела дыхание, отпустила Васю и в изнеможении упала на табурет. Не раздеваясь, она торопливо рассказала о том, что увидела в жилище Марии. Вася слушал, замерев возле двери, и лицо его заострялось и темнело на глазах.       – Теперь мы совсем одни, – заключил он. Багровое пламя в его зрачках разгоралось, пульсируя, и наконец полыхнуло так, что комната на мгновение осветилась закатным заревом. – Да, Вася, – печально кивнула Ольга, – теперь мы остались и без Четырехглазой. И теперь мне придется взять на себя еще и ее работу… ________________ *Мать (южноалт.) **Старшая сестра (южноалт.) ***Шнур для крепления ножен на поясе