Сады Эдема

      — Ой лю-люли, люли. Налетели вули, налетели вули...       То ли шехзаде заслушался райским голосом госпожи, то ли не знал, как сообщить ей о произошедшем. Как говорят, беда не ходит в одиночку, вот и во дворец она пришла не одна: едва Джихангиру стало лучше, как приступ случился уже у повелителя — отцовское сердце попросту не выдержало страданий ребёнка.       Мустафа пришёл, чтобы сообщить об этом госпоже, и теперь стоял под дверью и, вслушиваясь в звуки колыбельной, вспоминал, как сегодня утром вывел плачущую султаншу в сад.       Её рука дрожала в его ладони, да и вся она дрожала, как тонкий листок под ливнем, того и гляди, упадёт с ветки, и он впервые увидел, насколько слаба женщина, которую уже давно все считают чуть ли не дьяволом, что прибрал к рукам душу повелителя. Мустафа вдруг понял, что она была обычной девушкой, каких полно в гареме. Она цвела райским цветком в русских землях, она была слаба и пуглива, как все юные красавицы.       Воплощением могущества госпожа стала намного позже. Да и не по собственной воле, а по воле тех, кто однажды сделал её рабыней. Но она не выбирала своей судьбы и, конечно, воспротивилась ей, пойдя против господ, ветра и бушующих вод Босфора. Возможно, султанша совсем не хотела становиться жестокой, но рождённые господами ей, рабыне, просто не оставили выбора.       Выпустив из своей ладони руку Хюррем и наблюдая, как в сопровождении служанок она уходит по одной из садовых дорожек и теряется из виду, Мустафа осознал, что в одну секунду всё вдруг стало иным.       Сад, знакомый ему с раннего детства, в котором он помнил каждый цветок и куст, вдруг обернулся раем. Теперь, если его когда-либо спросят, как выглядели сады Эдема, он знает, какой дать ответ. Привычное вдруг показалось чуждым. Он родился принцем и никогда не думал о чувствах и судьбах рабов, которых снова и снова привозили к берегам Стамбула на невольничьих кораблях. Странно, но ему больше не казалось, что Хюррем, словно ядовитая змея, отравила жизнь его матери — она не отбирала любовь повелителя нарочно, она просто взяла её в обмен на свою свободу.       — Колесочко перестало, а детиночка устала... — Голос за дверью затих.       Шехзаде вернулся из мыслей в реальность. Постучать он так и не решился. Она рано или поздно узнает, под этим сводом ничего не утаишь, так пусть её душа ещё хоть немного побудет в покое.

***

      — Нет, матушка! — Мустафа посмел повысить голос на мать. — Не смейте так говорить и думать, молите Аллаха, чтобы повелитель скорее выздоровел.       — На всё воля Господа, сынок, — терпеливо говорила Махидевран, гладя лицо сына ладонью.       На самом деле сосуд её терпения был уже давным-давно пуст, она и жила только что ожиданием судного дня падишаха. А сейчас ей казалось, что этот час близок, как никогда. После тёмной ночи взойдёт новое солнце, и наступит новая Эра. Отныне она, Махидевран Султан, будет всем здесь править, уж теперь-то она Хюррем сполна отомстит за слёзы, пролитые одинокими ночами. Пусть только взойдёт солнце.       — Мустафа, таков закон, — объясняла она, — при восхождении на трон новый падишах должен убить всех младших братьев, дабы не допустить междоусобной смуты. Таков закон великого государства, — последнюю фразу она произнесла со скорбью в голосе, будто ей и вправду жаль детей соперницы.       — Я ещё не на троне, мама, — холодно произнёс юноша.       Махидевран ощутила испуг. Она вдруг поняла, что перед ней не маленький мальчик, который во всём её слушался. Перед ней будущий правитель Империи, знающий, чего хочет, и умеющий принимать решения. А значит, она рано грезит о власти, даже если завтра с рассветом её сын взойдёт на престол, ибо власть валиде велика настолько, насколько велико её влияние на сына-правителя.       — Да и потом, когда-то всё меняется, и законы Империи тоже, — вдруг заговорил шехзаде. — Ведь никогда прежде рабыня не становилась законной женой султана, верно?

***

      Хюррем вышла из покоев повелителя на террасу. Небо заволокло чёрными тучами так, что и одному лучу не пробиться. Вот ещё немного, и Стамбул погрузится во тьму. Казалось, великий город рухнет ей на голову, погребя её и её сыновей под осколками, а на руинах новый султан Мустафа возведёт свою империю.       Прошло уже много лет и столько же пройдёт, но с самого начала мира так было и будет. Меняются эпохи и правители. Гибнут рабы и народы. Одни империи рушатся и тут же на крови невинных младенцев возникают другие.       О, Боги! Насколько же разные у матерей наследников мечты. Одна с замиранием сердца ждёт восшествия старшего шехзаде на престол, другая больше судного боится этого дня, ибо что для одной радость, для другой — смерть.       Таковы законы великого государства.       К несчастью Хюррем, не её старший сын первый наследник трона. Но она и не предполагала, что эта беда свинцовой тучей нависнет над ней так скоро, уверена была, что ещё есть время, и она успеет что-то придумать.       И вот настал час — нужно действовать. Однако сил почти не осталось, она и так еле держится, чтобы не упасть. Мысли спутались, а пересохшие губы шепчут то ли молитвы, то ли любовные стихи. Нужно быть сильной, как никогда прежде, чтобы защитить своих детей, а силы иссякли.       Так бывает. И моря высыхают, и горы падают, и сильные слабеют. Хюррем кажется, что она слышит грозу. Будто небо разверзлось, и вот уже запах крови снова пропитал воздух под этим сводом. А дворцовый сад под балконом, тот, что утром казался шехзаде райским, обернулся преисподней.       Султанша срывается и летит прямо в адское пекло, но сильная рука в последний момент хватает её за плечо.       — Сулейман, — успевает прошептать она, прежде чем обернуться.       Госпожу, кажется, совсем не удивило и не расстроило, что перед ней не тот, кого она хотела бы видеть — видимо, сил не осталось даже на проявление эмоций и чувств. Она лишь смиренно смотрела на того, кто сейчас ближе всех к трону, и ждала, какую весть он ей принес.       Мустафа молча смотрел на неё и не верил тому, что видит. Словно перед ним какая-то чужая женщина, а не та, к которой он привык. Он представлял её бездушным монстром, а она оказалась обычной женщиной, и слёзы в её глазах такие же, как проливали его тётушка и мать.       Сейчас юноша окончательно понял: всё, что говорят о ней в народе и во дворце, не более чем сказки. В детстве, слушая мать, он был уверен, что Хюррем движет лишь трусость, она просто боится потерять любовь повелителя, а вместе с ней утратить и власть, вот и творит бесчинства. И неведомы ей ни сострадание, ни жалость.       Несмотря на слёзы, что продолжали литься из глаз, она смотрела ясно и холодно, даже горе не смогло затуманить её изумрудного взгляда. Она молчала и ждала, готовая ко всему, что ждёт её впереди. В это самое мгновение шехзаде видел в её глазах что угодно, но не страх.       — Что случилось, Мустафа? — она первой прервала тяжёлое молчание, камнем упавшее ей на плечи. — Что с повелителем, с Джихангиром? — женщина поправила прядь волос, что выбилась из-под платка, покрывавшего голову.       Мустафа понял, что даже если сейчас он отдаст приказ о казни, Хюррем так и останется стоять, она вовсе не собиралась падать на колени, рыдать и молить о пощаде. Это и есть настоящая сила. Сильные не стоят на коленях, они даже умирают с гордостью. Ком подступил к горлу, он — шехзаде великого государства — на минуту оробел перед женщиной. Интересно, а обладает ли он, сын могучего льва, хоть толикой её бесстрашия.

***

      «Госпожа, не бойтесь, что бы ни случилось, я не трону своих братьев», — карета тряслась, подъезжая по размытой весенними ливнями дороге ко дворцу Хатидже Султан, а Хюррем всё думала о словах Мустафы.       Тогда, на террасе, он обещал сохранить жизнь её сыновей, что бы ни случилось. Она и рада бы ему поверить, да вот можно ли? Это он сейчас так говорит и думает, а стоит испробовать сладкий плод власти, как уже не отступишься. Паргали Ибрагим, наставник шехзаде, ярый тому пример. Простой сокольничий, ставший Великим визирем, взлетевший так высоко, что выше только трон падишаха, который он всегда прочил Мустафе.       Нет, верить ему нельзя. Мустафа забудет о братских чувствах, едва в его владения перейдут покои султана. Это понимает даже валиде, а иначе зачем бы она отослала Хюррем с детьми подальше от дворца. Это все понимают, но молчат.       Однако она, Хюррем Султан, уже всё придумала сама и даже отдала приказ своему верному слуге; сейчас оставалось только ждать, пока он его исполнит. Султанша горько вздохнула. Каждый день она молила Всевышнего, чтобы он не дал ей увидеть гибель её детей, но, видно, у каждого своя судьба, и от неё не уйти.

***

      — Вы хотите подлить его шехзаде Мустафе? — тихо поинтересовался Гюль-ага о дальнейшей судьбе пузырька с ядом, который был спрятан в бархат.       Евнух и не сомневался, что план по устранению старшего наследника у госпожи уже давно готов. И сейчас она отдаст новый приказ.       — Это для нас, Гуль-ага, — она почти незаметно кивнула в сторону маленьких наследников, безмятежно играющих на ковре.       Слуга не поверил ни ушам своим, ни глазам. Перед ним ведь стояла несгибаемая Хюррем Султан, такие проходят даже сквозь огонь, но всегда идут до конца. Но что же она говорит? Хюррем Султан не может умереть, она не может уйти. Это невозможно.       — Если случится то, чего добиваются эти предатели, — объяснила повелительница, видя, как растерян её верный слуга, — хочу, чтоб мы покончили с собой сами, лишь бы не пасть от их кровавых кинжалов.       — Не говорите так, госпожа, — вздрогнул евнух, — сердце обливается кровью.       Сердце действительно обливалось кровью, а история была стара, как мир. Султанша смотрела на своих маленьких детей. Они беззаботно резвились, смеялись. Они были ещё так невинны, но уже оказались замешаны в играх вокруг престола, уже были мишенью в борьбе за власть. Возможно, им скоро суждено погибнуть, а сколько их уже погибло? И сколько ещё погибнет? Почему абсолютная власть падишаха всегда основана на крови, а в истории останутся те, кому повезло выжить? Победителей не судят.       Хюррем взглянула на застывшего Гуль-агу. Скольким ещё слугам дрожать, предчувствуя смену эпох, скольким ещё слугам хоронить маленьких шехзаде, которые заслужили смерть лишь тем, что родились наследниками великого государства? Она не знала. Как не знала и того, что принесёт ей следующий восход солнца. Сейчас она просто сжимала в ладонях яд.

***

      Хюррем сжимала в ладонях яд. А Мустафа сидел у ложа повелителя. И думал о том, насколько они разные — жёны падишаха. Они обе дарили ему свою любовь, обе родили ему сыновей, обе вели войну за место в его сердце. Такие похожие судьбы, и такие разные их обладательницы. В глазах его матери горел огонь ненависти, она жаждала мести и власти. На лицо Хюррем упала чёрная тень скорби, будто на дне очей повелителя спрятана её жизнь и смерть, и если глаза его закроются навсегда, он заберёт её с собой.       — Отец, проснитесь, — тихо проговорил шехзаде, — вы не можете умереть, иначе Хюррем тоже погибнет. Вы ведь не хотите этого, правда?       Он понял это ещё тогда, на террасе. Даже сквозь пелену слёз ему удалось разглядеть эту решимость. Роксолана, так и не смирившись с участью рабыни, никогда не встанет на колени. Она сама вынесет себе приговор, и сама приведёт его в исполнение.       — Вы ведь не хотите этого, правда? — повторил Мустафа.       Удивительно, но он и сам не хотел этого. Казалось бы, он должен, как и его мать, с нетерпением ждать того дня, когда соперников не останется и он станет единственным властителем империи. Шехзаде не хотел этого признавать, но если бы ему был дан выбор, он предпочёл бы трону жену своего отца, а престол пусть делят меж собой младшие братья.       Через открытую дверь на террасу в покои султана ворвался сильный ветер, прилетевший с моря. Мустафе хотелось, чтобы он забрал с собой эту любовь и этот груз, что камнем лежал на сердце, и утопил в морских водах. Да только ветер вскоре стих, а боль его осталась при нём.

***

      — Мама, а что с нами будет, если с отцом что-то случится?       Услышав этот вопрос, Хюррем вздрогнула. Тоненький голосок Михримах почудился ей криком.       — Ничего, моя луноликая девочка, — султанша крепче обняла свою дочь, стараясь не показывать ей отчаяния и боли. Пусть её дети запомнят маму сильной, ведь всё, что она делала, она делала для них. — Тогда мы просто уедем из дворца.       — Уедем? — глаза Баязида стали огромными от удивления. — Куда, мама?       — Мы сядем в лодку, мой львёнок, — госпожа подозвала своего сына ближе, — и поплывём через Чёрное море, через реку Днепр, и достигнем берегов моей родной земли.       — Там красиво, мама?       — Конечно, моя маленькая госпожа, — Хюррем погладила дочь по русым волосам, — там очень красиво. Вы увидите поля, леса и быстрые реки. Я покажу вам дуб, под которым я любила сидеть жаркими вечерами и мечтать. Вы будете просыпаться под пение райских птиц и засыпать, глядя на звёздное небо. А я буду рассказывать вам сказки на своём родном языке. Я наконец увижу своих матушку, отца и сестрёнку. Эта земля станет нашим раем. Нашим с повелителем раем, и нас никто не сможет разлучить.       Дети зачарованно слушали рассказ о краях, где родилась их мать, и не замечали, что по её щекам вновь бегут горькие слёзы. В отличии от них, она понимала, что ещё раз попасть на родную землю она сможет лишь после смерти.       Да будет так. Если уж ей суждено потерять Сулеймана, то смерть станет избавлением, и они вновь обретут друг друга в райских садах.       — Ой лю-люли, люли, налетели вули, налетели вули, да и сели на люли, — запела госпожа, беря младшего сына на руки. — Стали думать-гадать, чем дитятко радовать…