Сады Эдема

      — Что это значит, Мустафа? — Махидевран внимательно смотрела на сына, будто сомневаясь, что перед ней сейчас именно он. — Что значит — ты не станешь сообщать повелителю?       Женщина была вне себя от гнева; казалось, от её ярости вот-вот небо расколется и молния ударит в стены дворца, превратив его в пепел.       — Хюррем хотела тебя отравить! — Махидевран перешла на крик, даже не волнуясь о том, что её могут услышать. — Эфсун ведь призналась, а если бы ей это удалось?       — Значит, такова моя судьба, — сдавленно проговорил Мустафа, тяжело вздыхая. Казалось, что с каждым днём его собственная судьба становится для него всё более тяжкой ношей.       — Что?! — Махидевран не могла поверить своим ушам — её сын больше не хочет бороться!       — Эфсун была при смерти, мама, — поняв, что разговора не избежать, шехзаде повернулся лицом к матери. — Не стоит слишком полагаться на её слова.       — Но зачем ей врать? — женщина приблизилась к сыну.       Султанша заглянула в глаза своему шехзаде. В них была усталость. Он ещё так молод, и ему так много всего предстоит, однажды придётся управлять государством, но он будто лишился сил. Будто им прожита уже не одна жизнь.       — Сынок, — уловив всё это во взгляде сына, госпожа попыталась смягчиться, — Хюррем нужно остановить, иначе однажды она добьётся своего. Будь её воля, она бы и в капле воды тебя утопила.       — А вы, матушка! — Мустафа вдруг перешёл на крик, и женщина от неожиданности вздрогнула. — Разве не вы совсем недавно грезили о титуле Валиде Султан и убеждали меня, что я должен казнить своих братьев?       Махидевран замолчала. Она не верила ни своим ушам, ни своим глазам. Перед ней уже не было её маленького мальчика, который когда-то боялся выпустить её руку и потеряться в огромном дворце. Теперь перед ней был будущий правитель империи, и, кажется, он вот-вот отвернётся от неё, как отвернулся когда-то султан, и всё вновь из-за этой женщины.       «Будь проклят тот день, когда крики Хюррем раздались под этим сводом! Я не отдам ей жизнь своего шехзаде, даже если придётся пожертвовать собственной», — подумала женщина, глядя на своего уставшего сына.       Махидевран не стала спорить, возражать и уговаривать. С улыбкой пожелав сыну спокойной ночи, она вышла за дверь и направилась прямо к покоям падишаха. Она этого так не оставит.

***

      Мустафа наконец остался один. Очередной тяжёлый день утонул в водах Босфора вместе с закатным солнцем. Но под силу ли быстрым волнам смыть с души боль и уничтожить воспоминания? Нет, похоже, этот груз останется с ним навсегда.       Сегодняшний закат был воистину не похож на те, что были прежде, хотя, казалось бы, солнце всегда садится и встаёт одинаково. Вместе с последними лучами за горизонтом скрылось и его детство, шехзаде ощутил это особенно сильно, когда смывал с ладоней кровь своего нарождённого ребёнка и его мёртвой матери. Ему уже никогда не быть прежним.       Но ведь говорят, что Всевышний всегда отвечает на наши молитвы, так, может, он сам и виноват в произошедшем? Небеса просто забрали у него то, что было ему не очень-то нужно, ведь все его мысли занимала Хюррем.       Перед ним снова возникло лицо умирающей Эфсун. Сердце сильно забилось, ладони похолодели, и на секунду почудилось, что они снова в крови. Мустафа подошёл к окну и взглянул в ночное небо. К высшим силам, что управляют землёй, небом и человеческой судьбой, у юного шехзаде был только один вопрос: неужели цена за запретную любовь столь велика, что за неё уже сейчас нужно отдавать чьи-то жизни?       А следующая истина, которая открылась будущему правителю империи, ещё сильнее ранила его. За ошибки и желания господ всегда платят рабы.       В чём была виновата Эфсун, что ей пришлось умирать в муках, истекая кровью? В том, что полюбила его и хотела стать госпожой? В этом гареме нет женщины, которая втайне не мечтает о том же. Или в том, что попала под влияние Хюррем и стала выполнять её приказы?..       Однако Мустафа и сам оказался в плену у русской рабыни, так чего же он может требовать от других?       Как бы ему хотелось вырвать эту проклятую любовь из своего сердца и выбросить в море, пусть погибает на дне. Но зёрна запретного чувства уже проросли, и крошечный росток вот-вот станет могучей чинарой и с каждым днём будет требовать всё больших жертв.       Не в силах больше об этом думать, шехзаде наконец провалился в сон, не подозревая, что в этот самый миг его мать рассказывает повелителю о проделках Хюррем.

***

      Махидевран стояла и, казалось, уже совсем не чувствовала под ногами твёрдой земли, ещё немного, и она просто провалится сквозь землю прямо в адово пекло. С каждым её словом взгляд повелителя становился всё более ледяным, но, преодолевая страх, женщина продолжала, ведь она должна защитить единственного сына.       Падишах тяжело вздохнул, едва султанша закончила рассказ. Кажется, от длительных военных походов он уставал куда меньше, чем от бесконечной войны матерей своих шехзаде. Вот Махидевран вновь взялась обвинять Хюррем, да и в чём — в покушении на Мустафу!       Султан грозно смотрел на свою наложницу, из последних сил сдерживая ярость и гнев, дабы не обрушить этот дворец на её голову. И как у этой женщины только язык повернулся подозревать в такой гнусности законную жену властелина мира!       — Махидевран! Ты понимаешь, что говоришь? — повелитель начинал терять терпение. — Такие слова обратно не возьмёшь!       — Не верите мне, Мустафу спросите, — неутомимо твердила женщина. Её страх выдавала лишь лёгкая дрожь в голосе.       Нахмурившись и не глядя в сторону своей наложницы, повелитель быстрым шагом вышел из своих покоев. Махидевран же так и осталась стоять, словно приросла к земле, которая ещё мгновение назад уходила из-под ног. О чём думает повелитель и что предпримет, известно лишь Всевышнему.       Госпожа даже успела пожалеть о своих словах. Как бы всё сказанное не обернулось против её шехзаде...

***

      Уснуть Мустафа так и не смог, удалось лишь ненадолго задремать, но короткий сон не принёс душе облегчения. И вот он снова стоит на террасе в надежде, что, может, хотя бы солёный ветер, прилетевший с моря, остудит адское пламя внутри, но оно только сильнее разгоралось.       Вдруг юноша услышал шаги за спиной. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять — пришёл отец. Надо полагать, матушка повелителю всё рассказала, а значит, настала очередь Мустафы держать ответ. Нужно либо подтвердить, либо опровергнуть слова матери. Всего лишь несколько шагов отделяли его от повелителя, а значит, у него нет времени для принятия решения.       — Мустафа! — раздалось за спиной.       Шехзаде обернулся. Времени на раздумья больше нет.

***

      Дворец Топкапы — самый большой в мире, но, несмотря на это, вести под этим сводом разносятся быстро, особенно дурные. Хюррем мерила шагами комнату. Мыслей было много, но ничего особо толкового в голову так и не пришло. Она вновь, как уже не раз бывало, оказалась в шаге от опасности, но ей ведь не привыкать, она сможет вновь одержать победу, но как?       Сегодня она вновь убедилась, что всецело доверять нельзя даже саму преданному рабу. Даже эта девчонка влюбилась и не смогла довести дело до конца, а потом и вовсе отправилась на тот свет.       И ладно бы просто тихо умерла, но нет — она, похоже, успела взболтнуть лишнего, раз Махидевран открыто обвинила её в попытке отравить шехзаде, да ещё в присутствии Ибрагима. Сейчас султан в покоях Мустафы, а значит, скоро с неё потребуют ответ.       — Змей Ибрагим! — причитала султанша, прохаживаясь по комнате. Госпожа прекрасно понимала: визирь, конечно, примет сторону Махидевран и не станет её защищать, что бы она ни сказала.       Мустафа с матерью и любимый зять султана, они снова сплотятся против неё, но она не сдастся. Хюррем Султан ещё заставит всех преклонить перед ней колени, ведь в её руках сердце и любовь повелителя. Главное — сейчас сделать всё, чтобы падишах не усомнился в ней.       Султанша мерила шагами комнату, тщательно продумывая свои дальнейшие действия и не подозревая, что совсем скоро сам государь предоставит ей такую возможность, потребовав от неё доказательств верности.

***

      Мустафе вдруг стало холодно то ли от ледяного взгляда повелителя, то ли от прохладного морского воздуха. Секунды убегали, словно капли воды сквозь пальцы, шехзаде молчал. Никогда прежде он не оказывался перед столь жестоким выбором. Ему придётся или предать мать, или эту запретную любовь.       Но ведь его чувства к Хюррем и так обречены, а мать растила его и готова отдать за него свою жизнь. Так стоит ли жертвовать истинной любовью во имя миража, что так далёк?       — Да, повелитель, я тоже слышал эти слова Эфсун, — наконец заговорил Мустафа, — но не думаю, что на них стоит полагаться, девушка была при смерти, да и потом, у меня нет доказательств вины Хюррем Султан.       Холод в глазах победителя сменился на тёплую улыбку. Он похлопал сына по плечу.       — Твоя мать всегда и во всём обвиняет Хюррем. Я рад, что ты не угодил в этот капкан.       «Я уже в капкане, отец. И, похоже, мне уже не выбраться,» — подумал Мустафа.

***

      — Сулейман! — Хюррем начала говорить, едва только переступив порог покоев падишаха. — С тех пор как я пришла во дворец, на меня постоянно клевещут!       Султан повернулся к ней и, вытянув вперёд руку, жестом приказал замолчать. И мятежной госпоже ничего не осталось, кроме как молча слушать приговор государя.       — Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня, — сказал падишах, подходя к столу и что-то доставая из шкатулки.       — Всё, что угодно, Сулейман, я ради тебя пойду на всё.       Говоря эти слова, она пыталась на дне бездонных очей повелителя разглядеть любовь, но не видела ничего, кроме холода. Неужели на сей раз её враги оказались сильнее?       — Ты готова ради меня проститься с жизнью?       Услышав от Сулеймана эти слова, султанша молча застыла. Огромным усилием ей удалось сдержать слёзы, лишь алые губы слегка дрогнули.       — Что такое моя жизнь — если бы я могла, я бы сердце вырвала из груди.       — Раз так, тогда выпей это, — султан протянул ей капсулу, точно такую же, как накануне она сама дала рабыне, чтобы отравить шехзаде. — Сейчас!       Госпожа смотрела на капсулу, думая лишь о том, что, похоже, Всевышний всё видит. И раз так, то и её врагам он однажды воздаст по заслугам.       Она больше не сдерживала слёзы, они ручьями катились по щекам. Сначала султанша думала пасть на колени и молить о пощаде, взывая к великодушию падишаха и доказывая свою невиновность, а потом вдруг решила: да будет так.       Смерть уже не раз подбиралась к ней слишком близко, так, может, стоит принять её из рук любимого, — кто знает, в каком обличии она явится к ней в другой раз?       — От Всевышнего я желала одного — умереть, глядя на твоё лицо, и он услышал мои молитвы. — Пустая капсула выпала из ослабевшей руки. — Прошу тебя, береги детей...       В покоях властелина наступила тишина. Глаза самой непокорной женщины, какую видывал гарем, закрылись. Первая рабыня, ставшая законной женой султана, принесла свою жизнь в жертву любви.

***

      — Как ты мог, Мустафа! — Махидевран вновь пребывала в ярости; впрочем, она уже и не помнила тех дней, когда в душе царил покой. — Почему ты не сказал отцу, что Хюррем чуть не лишила тебя жизни? Ты что же, теперь на её стороне?!       Самые сильные раскаты грома звучат тише по сравнению с тем, как прогремел в тишине этот вопрос, но самое страшное то, что ответа на него у Мустафы не было.        — Вы неосмотрительны, шехзаде, — наконец подал голос Ибрагим, — отцу всё-таки следовало всё знать.       — А не вы ли, Паша! — Мустафа впервые в жизни повысил на Ибрагима голос; от неожиданности султанша вздрогнула, визирь опустил взгляд. — Не вы ли говорили мне, что повелитель всё равно поверит Хюррем, что бы та ни совершила?       Ибрагим Паша молчал. Его собственные слова обернулись против него, и ответить ему было нечего. Молчала и Махидевран; она, кажется, не узнавала сына, которого сама вырастила.       — Матушка, вместо того, чтобы думать о Хюррем, займитесь приготовлениями к свадьбе.

***

      Непокорная королева востока мирно спала, лишь ресницы слегка подрагивали. Где-то вдалеке слышались звуки скрипки визиря. В полумраке было видно, как ветер, ворвавшийся внутрь через приоткрытые двери, колышет пламя зажжённых в комнате свечей.       Сулейман смотрел на свою мятежную госпожу и, улыбаясь, вспоминал их первую ночь — тогда на соседней террасе так же играла скрипка, а она была простой рабыней Александрой, и будущее в этом дворце было ещё так туманно...       Александра тогда очаровала его, любовь к ней будто открыла перед ним новые горизонты, словно с морских берегов подул свежий ветер, краски стали ярче.       — Хюррем, улыбку и радость приносящая, — прошептал ей Сулейман на ухо в то далёкое утро.       Пройдут годы, не одна весна сменит зиму, многое случится под этим сводом, но она так и останется главной госпожой его сердца. А теперь он смотрел на неё и будто влюблялся заново, как и много лет назад.       Падишах знал, что никому не отдаст её. Её, такую непокорную, но так безропотно принявшую смерть из его рук. Кто бы в этой борьбе ни был его врагом, он отвоюет её даже у самой смерти, но ему и в голову не могло прийти, что воевать придётся с собственным сыном.

***

      Мустафа шёл по коридору дворца. Ему хотелось выйти в сад и подышать воздухом, насладиться ночной прохладой. Проходя мимо покоев Хюррем, он вдруг остановился — оттуда доносилось пение на чужом языке.       — Ой у гаю, при Дунаю соловей щебече. Він свою всю пташину до гніздечка кличе...       Это красавица Михримах пела младшим братьям песню, которую с детства слышала от мамы.       Мустафе вдруг захотелось, чтобы Хюррем вот так же пела для него. От запретной страсти в душе вновь вспыхнулось пламя, ещё немного, и сердце выгорит дотла.       Шехзаде вспомнил, как госпожа не раз говорила, что её душа и жизнь принадлежат лишь султану, значит, выход был один — стать султаном.