Произвольная — от слова «произвол»

      — Значит, ты спишь с Орихиме! — Ичиго захлопнул в сердцах дверь чёрного хода и распугал ворон, рассевшихся на огромных контейнерах для мусора.       — Я рад, что ты не растерял соображалку, Куросаки, — затянулся сигаретой Гриммджоу. — Было б неплохо, если не растерял и хватку за время своей самоволки.       — Чтобы что?.. — Ичиго оставался лицом к двери, яростно сжимая кулак вокруг ручки и мысленно боясь услышать ответ, что разорвёт его надежду в клочья.       — «Чтобы что» что?              — Не придуривайся!       Гриммджоу хмыкнул на его перекошенное гневом лицо и выпустил долгую струю дыма.       — Чтобы доставить девушке удовольствие, Куросаки, что же ещё?       — И с каких пор тебя волнует чьё-то удовольствие кроме своего?       — Не знаю. Может, со вчера. По крайней мере, меня всё устраивает.       У Ичиго непроизвольно взметнулись брови: он подумал, что ослышался. Он вообще не узнавал человека, стоявшего перед ним. Куда-то выветрилось желание врезать ему в челюсть и размазать по роже его американские зубы. Ичиго смотрел в спокойные глаза тренера, точно в воду, и мог коснуться того осязаемого доверия, что они красочно вчера протестировали. Все трое подопечных чувствовали к Гриммджоу разное — и всё же ни один не усомнился в нём. Возраст ли, авторитет ли, дебильные, но действенные способы воспитания сыграли в том роль — Ичиго волновало сейчас меньше всего это «почему?» Он придирчиво сканировал долботренера на правду, как проверяют дыхание на жив или нет.       — Чья это была идея? Ну, то есть, инициатива? Орихиме… Ей нравится с тобой?       — А вот тут не твоё собачье дело, Куросаки. О своей женщине я сам позабочусь, а ты разберись наконец со своей. Арисава — теперь единственная, кто мучит здесь всех, в первую очередь — себя. И если ты не перестанешь быть пассажиром в ваших отношениях, то она сломается сильнее. Ей тоже, блять, нужен регулярный секс и парень за пределами катка. — Гриммджоу затоптал окурок и застегнул кофту под горло, показывая намерение не торчать тут дольше на холоде. — Я не враг вам, а тренер. И вы — уже во взрослой лиге. А это не про гормоны, Куросаки, а про чувственность, химию и понимание границ.       Ичиго продел голову в ворот водолазки и заправил низ в джинсы. Ткань липла к мокрому телу, но приятно холодила натруженные мышцы. Ичиго потянул со скамьи полотенце и насухо вытер волосы. В зеркало попробовал привести их в порядок, хотя бы чёлку, но напоролся на свой уставший взгляд в отражении, резко выдохнул и упёрся руками в умывальник.       «Она единственная, кто мучит здесь всех, в первую очередь — себя. И если ты не перестанешь быть пассажиром в ваших отношениях, то она сломается сильнее», — крутилось безостановочно в башке, стоило тренировке закончиться. Физическая усталость не шла ни в какое сравнение с моральным истощением, и Ичиго — тот, кто должен был наконец прекратить эту обоюдную агонию.       — Если не сегодня, то никогда, — кивнул он себе, повернулся к скамье и стал набивать своими вещами сумку поверх коньков.       В боковом кармане торчали свежие носки и пачка с пластырями. Пальцы были сбиты в кровь; двухнедельная измена конькам с роликами сказывалась.       Ичиго чертыхнулся, но в раздевалке не было уже никого, кто мог бы его расслышать. Спортсменов во Дворце тоже не осталось; час ночи. Даже Гриммджоу с Орихиме испарились двадцать минут назад.       — Так, финиш, поехали! Примем душ дома, — выдал долботренер совершенно обыденным тоном, точно он год прожил с Орихиме, но та ничуть не запротестовала.       «Психологи херовы», — усмехнулся себе Ичиго, носом чуя во всём происходившем сговор, но если в том заключалась их забота о нём, о Тацуки, то парень был благодарен.       Собравшись наконец, он закинул сумку на плечо, подхватил куртку и, как последний уходивший, погасил в мужской раздевалке свет. В коридоре теперь стало совершенно темно, но за пятнадцать лет Ичиго мог ориентироваться в Ледовом дворце Каракуры даже с закрытыми глазами. Женская раздевалка находилась слева, за углом, в шагах восьмидесяти. Дальше от входа, зато поближе к катку. Со стороны последнего доносилось расслабляющее шуршание полирующей лёд машины; Тессай, казалось, работал во Дворце день и ночь без выходных, хотя никто с ним никогда не пересекался лично.       — Тацуки? — Ичиго тихонько постучался в дверь со значком девочки-фигуристки. — Ты всё? Я провожу тебя домой.       Она не возражала. Вчера они тоже возвращались после той странной тренировки, практически не разговаривая, но переживая схожее огорчение. Сегодня дело рушило с мёртвой точки, и Ичиго до сих пор не мог поверить, что причиной тому косвенно стала пара Орихиме с Гриммджоу. Чёрт, они даже в номере смотрелись богично, и если бы Тацуки вернулась к Ичиго в партнёрши, он бы обязательно подкинул им идею покатать вместе хотя бы в танцах на льду при шоу Дона Канодзи.       — Цуки?.. — Он вновь постучал, когда ему ничего не ответили и не показались, а потом взялся спустя недолгие раздумья сам за ручку. — Я войду?       Она сидела на лавочке, уже переодевшаяся в свитер и джинсы, но в окружении несложенных в чемоданчик вещей. Пуховик свёрнутой улиткой прикрывал стоявшие на скамье зачехлённые расшнурованные коньки. Тацуки сидела босиком и пялилась в одну точку — на экран телефона.       — Эй, всё в порядке? — Ичиго скинул прямо на пол свои сумку и куртку, сев у её ног.       — Да. — Она свайпила совместные фотки их команды в галерее. — Просто в голову пока не укладывается. Гриммджоу. Орихиме. Хм.       — У тебя ноги совсем закоченели, — решил не развивать эту тему Ичиго и вместо этого взялся надевать ей на стопы носки. Пальцы были надавлены, но не сбиты, а ещё от Ичиго не ускользнул фиолетовый лак на ногтях. Что-то новенькое, соблазнительное.       Он закончил и заглянул хмурой Тацуки в лицо, под чёлку; её волосы после душа до сих пор были завернуты в пучок, для удобства.       — Ой, — спохватилась она и дёрнула за шпильку.       — Всё нормально. Я же видел тебя в любом виде.       Её щёки полоснул румянец, и Ичиго понял, что опять взболтнул глупость. Хотя глупостью как раз было то, что Ичиго соврал и до сих пор не видел Тацуки ни в любом виде, ни при любом освещении. Воздержание, которое она навязала им обоим, просто невозможно уже было терпеть, и видеть теперь, как другие так естественно воспринимали близость, совместный душ, обычную поездку в автомобиле, плечом к плечу, а не на расстоянии убийственного полуметра друг от друга, давалось так же тяжело, как глядеть на её губы и не сметь прикоснуться, боясь унизительной пощёчины.       — Тацуки, — он решительно отложил её телефон в сторону и взял согреть её руки в свои, — хорошо, хочешь это обсудить?       — Что именно? — отвела она глаза.       — Ну, Орихиме, Гриммджоу, что они вместе.       — Хм, — пожала она плечами, — это их личное дело.       — Хорошо, согласен, тогда поговорим о наших личных делах?       — Ичиго, — она принялась нервно бить носком о пол, задевая невольно его колено и вызывая будоражащую радость только от одного этого касания, — нам нужно домой. Уже поздно. Завтра снова тренировки. У вас много работы. Скоро Чемпионат, потом — новые программы к Олимпиаде…       — Нахуй Олимпиаду.       У Тацуки отвисла челюсть.       — Не поняла.       — Всё ты поняла.       — В смысле? Мы с детства мечтали завоевать олимпийское золото…       — Этого хотела ты. А я — быть с тобой рядом. С детства, а теперь — ещё сильнее. — Она испуганно потянула руки на себя, но Ичиго сжал её пальцы крепче и не отпустил. Он продолжал сверлить её лицо взглядом, в зрачки подмешивая злость и нескрываемую больше любовь. — Боже, Тацуки, я хочу тебя, слышишь? Тебя, а не Орихиме, Нелл или весь мой фан-клуб. Я, блин, люблю тебя так давно и так сильно, что я дико удивляюсь, как у меня не льётся сперма из ушей, когда я просто на тебя смотрю. Мне абсолютно по барабану: пучок на твой голове или идеально отутюженные волосы, ты — в старых спортивках выгуливаешь пса или потягиваешь шампанское в охеренном платье на каблуках. Тацуки, я, честно, не могу так больше. Я хочу быть с тобой. Днём и ночью. Постоянно. И ты же тоже этого хочешь. Все твои сцены ревности, обиды, многоходовочки — ты так долго боялась помешать этим нашему катанию, пыталась держать меня на расстоянии, но я — вот, здесь, всё ещё перед тобой, а не с другой. И ты даже Орихиме больше не призовёшь в отмазки, что ты «не можешь». Тацуки, ты, как никто, можешь. Ты и я. Мы. Только руку протяни.       Её глаза забегали по его лицу, секунды, казалось, превращались в года, но Ичиго даже перестал сжимать её пальцы. Он ждал. Ждал, что она вытащит из его ладони свою и коснётся ею его щеки. Но Тацуки коснулась губами его губ.       По позвоночнику будто пробежал разряд тока, и Ичиго, давясь широченной улыбкой своей, ответил на её поцелуй, спешно размыкая языком её рот.       Тацуки сразу задышала часто, и это окончательно сорвало крышу. Ичиго рывком поднялся, дёрнул Тацуки за собой, а потом они, не глядя, на ощупь, упёрлись её спиной в один из шкафчиков. Руки перешли на одежду: Ичиго тянул вниз широкий ворот свитера Тацуки, заголяя её шею, ключицу, плечо. Ичиго выцеловывал каждый миллиметр открывавшей ему доступ кожи, пока Тацуки шарила ладонями по его животу под водолазкой.        — Сними её, нафиг сними, — умолял он в перерывах между поцелуями, до которых дорвался, и будто задохнулся от свободы, представ перед Тацуки раздетым по пояс.       Она нахально рассматривала его — Ичиго никогда не видел её такой, — а потом сама стащила через голову свой свитер.       У Ичиго звучно отлепилась нижняя губа — он забыл, что Тацуки редко носила лифчик. Её тёмные соски загипнотизировали остатки контроля, и Ичиго вновь впился Тацуки в губы, собирая в пригоршни её грудь.       Тацуки простонала в поцелуй, затем устыдилась и перешла в контратаку. Она оттягивала зубами губы, прикусывала Ичиго подбородок, жарко дышала ему в шею, прожигая до аорты. Её руки жадно гладили его плечи, спину, бока, и она первая, кто взялась за бляху ремня.       Ичиго пришпилил взглядом в ответ и отразил её движение как в зеркальном элементе. Их лбы соприкоснулись, глаза таращились на руки, неслушавшиеся пальцы рвали застёжки, пуговицы, замки и ткань вниз, вниз, вниз до самых пяток. Ичиго вздёрнул Тацуки на себя, заставляя обвить его бёдра ногами, влипнуть в его возбуждённый член. Она бы прогнулась, как пить дать, точно в их коронной поддержке, но в спину ей по-прежнему впивалась рифлёная дверца шкафчика, и Ичиго предложил перейти на скамью.       Ему помотали головой. Тацуки коснулась носочками пола, в одно движение стянула с себя бельё и кивнула Ичиго сделать то же самое.       Он криво ухмыльнулся и подчинился. Единственный раз.       Развернув Тацуки лицом к шкафчику, обвив рукой её грудь, чтоб смягчить контакт с дверцей, он скользнул свободной рукой по её поджарому животу, меж бёдер и заставил расставить ноги. Тацуки прогнулась в пояснице, встав на цыпочки, и прикрыла глаза, когда его подбородок нырнул в складочку между плечом и шеей. Она вся подобралась, будто ждала выстрела в бешено колотившееся сердце.       Ичиго вошёл без предупреждения. Оба мокрые и нетерпеливые, они охнули в унисон и замерли. Лоб и спина враз покрылись испариной.       — Цуки…       — Я в порядке.       Ичиго кивнул и попробовал подвигаться в её туго обхватившем его, точно вакуумом, теле. Он не напирал, она приноравливалась, и с каждым толчком становилось легче друг другу. В какой-то момент Ичиго вновь покосился вниз: ягодицы Тацуки так тесно жались к его бёдрам, что он находил это идеально сложившимся паззлом.       Он слышал, как кровь постепенно закипает, набирает скорость по венам точно перед четверным. Движения участились, дыхание — тоже, шлепки кожи о кожу оглушали. Ичиго терял рассудок, терялся в Тацуки. Солоноватая кожа с нотами ванильного мыла или духов. О боже, Ичиго взмолился, чтобы не сожрать её, девушку, которой ему просто стало мало. Он рвался в неё, хотел остаться в ней навечно, костями врасти, превратиться разом в сиамского близнеца и никогда не пускать больше никого промеж них. Пятнадцать лет вместе! Он думал, что знал её наизусть, а сейчас как дурак пялился на родинку по центру её правой ягодицы и яро желал поцеловать Тацуки туда. И туда тоже.       В голове зазвенело, и Ичиго просунул руку Тацуки меж ног. Гриммджоу — до боли херовый учитель, но он показал самый короткий путь к оргазму. Ичиго вбивался в Тацуки сзади, а спереди неистово теребил её клитор, размазывая её смазку, подмешивая свою слюну, путая их запахи, вкусы, крики…       — Ааах! — Тацуки затряслась в его хватке.       Ичиго выскользнул из неё, чтобы закончить с собственной рукой. Обилие спермы вытекло сквозь пальцы и теперь пошло скапывало Тацуки на бедро.       — Ты идиот, — оскалилась она, — первый раз и забыл про защиту.       — Ну, я ещё помню как кончать в кулак. Надеюсь, ты меня отучишь от этого.       Тацуки повернулась к нему и, поймав лицо Ичиго в ладони, поцеловала его с такой нежностью, что у него аж счёсанные пальцы подвернулись от удовольствия. Он раскрыл глаза и оторопело посмотрел на партнёршу.       — Хочу ещё, — призналась она, алея. — Но не тут. Это чудо, если Тессай нас не слышал.       Ичиго кивнул и, спрятав за спину испачканный кулак, одной рукой неуклюже натянул на себя боксёры и джинсы. Откопав в сумке полотенце, он старался вежливо не коситься в сторону приводившей и себя в порядок Тацуки, но не отказал себе в удовольствии одеть её потом в куртку и поцеловать перед выходом из раздевалки. С оттяжечкой. С языком. С рукой в кармане её джинсов, аккурат напротив взволновавшей его родинки. Он тоже хотел ещё. И много чего.