one and only

Чживон отводит его в ванную комнату, плотно закрывает дверь и садится на бортик ванной. В его руках мазь от синяков — в животе Ханбина бабочки, которые он хочет убить. Старший делает вид, что ничего не случилось, ведёт себя как обычно. Упрямо отводит взгляд каждый раз, когда Биай пытается посмотреть ему в глаза и увидеть хоть что-то, что может дать ему двигаться дальше, но безрезультатно. Слова, сказанные в непонятном для обоих порыве, остаются в той комнате, не пойманными, никому не нужными. Бабочки успокаиваются. Длинные пальцы аккуратно касаются синяков на теле, втирая заживляющую мазь. Парню и правда сильно досталось, отчего старший тянет уголок губ вверх. Его это забавляет. Нет, Бобби не чувствует вину, но стоит и зализывает раны, кто ещё позаботится о нём? Лидер плевать на себя хотел, и все это прекрасно понимают. Парни пытались объяснить ему, что так нельзя, но для Биая «нельзя» словно красный для быка. Бобби рассматривает все ссадины и синяки, отмечает стройное худое тело, а ещё у Ханбина руки подрагивают. Младший заламывает себе пальцы, кусает губы, и его душит желание ударить янки по рукам, отбросить куда подальше мазь и закрыть своё тело. Он, всё-таки, не экспонат (на самом деле просто неуютно). — Чживон, — неуверенно тянет, смотрит настороженно, — Зачем ты..? — Когда мама-кошка заботится о котёнке, он у неё не спрашивает, — Бобби перебивает, закручивает крышечку мази, откладывая её на выступ зеркала, — Можешь уже одеться, неженка. Ханбин быстро поднимает свою футболку с коврика на кафеле и не понимает, как она там оказалась. Он совсем ничего не понимает, даже слова Бобби. В его голове помутнение, а всё из-за того, что снова ловит на себе этот взгляд. Совершенно непонятный и странный. По телу бегут мурашки, но лишь от того, что дверь ванной комнаты резко открывают, впуская сквозняк. Она скрипит, заставляет поморщиться. Лидер быстро одевает футболку, разглаживая несуществующие складки на груди и даже не смотря в сторону двери. Донхёк. — Бобби? Всё нормально? — обеспокоенный взгляд скользит по старшему, а затем презрительный по Ханбину. Хах, забавно. Не поднимая головы, Биай усмехается. Страшная ухмылка, совсем некрасиво. — Извините, голубки, мне пора, — буквально выбегает из помещения, грубо толкая Донхёка в плечо, тот ойкает.

***

— Где Чон Чану? — Биай заходит в комнату к Юнхёну, который с кем-то переписывался в телефоне. Хён всегда выглядит рассудительным и взрослым. Он поднимает мягкий взгляд, скользит им по телу лидера и удовлетворенно выдыхает. — А всё не так плохо, как мне рассказывали, — добрая улыбка. Ханбин подавляет желание броситься в ноги, уткнуться в колени и расплакаться. — Ага, — Ханбин не может подавить свою агрессию, он понимает, что Сон ни в чём не виноват, но ему необходимо на кого-то всё скинуть. Именно таким образом. Руки дрожат, — Я спрашиваю, где мелкий поганец? Юнхён показательно опускает взгляд в экран телефона, что-то бурчит себе под нос. Не собирается отвечать, Ханбин сжимает кулаки. Хён всегда остаётся хёном и продолжает оберегать всех даже сейчас, в особенности самого младшего, даже когда знает, что Чон во всём виноват, что это он разбил чёртов одеколон. Но всё сложилось очень здорово, удалось спихнуть на лидера. Неправильно. Биай ощущает себя маленькой мышкой в клетке с зажравшимися котами, которые вроде и хотят съесть, но сейчас они сыты, поэтому развлекаются, гоняя бедную мышь туда-сюда, заставляют вжиматься в углы. Он хочет выбраться, хочет крикнуть всем, что он не заслужил, что он не мальчик для битья. У него тоже есть чувства, которые, к сожалению, он ото всех прячет. — Будет только хуже, Ханбинни, пойми, — хён откладывает телефон, блокируя его, а затем поднимается со своего места, — Что дальше? Что будет, если ты сейчас отыграешься на нём? Он не специально ведь. — Да?! Тогда почему сразу не признался? Почему подумали на меня? Ты издеваешься? — глаза слезятся, но Ханбин упорно повторяет себе, что он мужик, сжимает зубы. — Ты сам нарвался, посмотри на всё с другой стороны, — Юнхён хватает его за плечи, слегка встряхивает, — Ты ведь не попытался оправдать себя, даже если бы это выглядело нелепо, — парень смотрит в глаза и видит там только упрямство, в перемешку с болью, — Ребёнок. Даже хуже Чану.

***

Ханбин сидит на лестничной площадке, на холодных порожках, которые отмораживают его пятую костлявую точку. В голову подкрадывается мысль о том, что он может вполне простудиться, а обременять парней своей простудой будет нелепо и глупо. Тем более, они ведь тоже могут заразиться. Поэтому парень нехотя поднимается, становится на прямые ноги и облокачивается о стену, слыша по ту сторону двери радостные вопли, смех и крики. Ребята снова веселятся, снова рассказывают друг другу истории. Как обычно, наверняка, Чжунэ мягко гладит Чжинхвана по руке, переплетая пальцы; Юнхён следит за Чану, переживает за него и оберегает, как бы не ударился случайно или же не опрокинул на себя что-нибудь; Донхёк сидит рядом с Бобби, дарит ему очаровательную улыбку и смеётся заразительно, светло и звонко. У Ханбина ком в горле, который хочется прямо сейчас выхаркнуть, чтобы не сдавливал. Всё не должно быть так. Они не могут отдалиться, но он сам роет между ними пропасть. Лидер открывает пачку сигарет, достаёт одну и вертит в руке. Кто он для них? Всего лишь тот, кто пишет песни, а ещё пусть и не заботится толком, но переживает. Нужен ли он им? Сигарета оказывается между пухлых губ, а за дверью шаги. Ханбин шмыгает носом. — Ты составишь нам компанию или с сигареткой есть о чём поболтать? — скрипнув входной железной дверью, на лестничную площадку высовывается голова Чжинхвана, который смотрит строго, но как обычно понимающе. — Она нуждается в том, чтобы быть скуренной, — хмыкает младший и закуривает, чиркая зажигалкой. Дым заполняет лёгкие, а затем вырывается наружу вместе со всей тоской и болью. Так легче. — А ты нуждаешься в том, чтобы снова быть отпизженным Бобби? — смешок, Чжинхван выходит, прикрывая дверь, — Хватит дуться, Бинни, — маленькая ручка треплет волосы на затылке. Ханбин не может срываться на хрупком хёне, поэтому терпит. Лидер ведёт плечами, скидывая непонятную, неизвестно откуда взявшуюся тяжесть с них. — Я даже его кулаков не стою, хён, — тихий шёпот доносится до ушей Чжинхвана, он смотрит на грустное лицо, на котором всё ещё отчетливо видны синяки. Хён понимает. Обнимает крепко, предварительно ударив по руке, отчего сигарета выпадает. Ханбин не докурил.

***

— Донхёк очень плохо спит, поэтому приходит ко мне на кровать постоянно, — до ушей Ханбина доносится эта фраза, а голос такой до боли родной. Он хочет развернуться и уйти обратно на лестничную площадку, хочет исправить всё, а именно: ударить хёна, чтобы тот не лез, чтобы не пытался помочь, чтобы не тащил сюда, уверяя, что всё будет в порядке. Биая разрывает на части, ломает, осколки падают с оглушительным звуком, и парень затыкает уши руками, останавливается прямо перед дверью в гостиную, опускаясь на корточки. Голубки. Он ненавидит Донхёка, потому что тот может лежать рядом с Чживоном, может его обнимать и гладить по волосам, может всё, что захочет. И ведь янки совсем не против, так? Совсем не против всего этого явного домогательства со стороны Дона. Вся эта ситуация бесит Ханбина настолько, что слёзы начинают течь по щекам, а парень их вовсе не замечает. Откуда они взялись? — Ханбин? — в дверях стоит Бобби, собственной персоной, взволнованно смотрит и хочет что-то сделать, но не может. Тянется руками, но их тут же больно бьют. Старший вздрагивает, — Давай я помогу? — А ты всем помогаешь, кому плохо? Типа ебучий принц на белом коне, да? — Биай находит в себе силы и поднимается, с вызовом смотрит в глаза напротив, которые после его слов сужаются, становятся похожими на щёлочки. — За языком следи, со старшим разговариваешь, — Чживон пытается говорить тихо, чтобы никто не услышал, но в его шёпоте есть нотки хрипотцы, нотки злости. Задевает? Неужели? Ханбин решает развивать и двигаться дальше. Он ходит по минному полю, но не боится подорваться. Сейчас его не заботит ничего, кроме Чживона. — Если бы ты заслуживал, я бы называл тебя хёном, но я педиков не признаю, — лидер нагло лыбится, показывая свои ровные зубы, а Бобби испытывает желание выбить их к чертям. — А ты давно в зеркало смотрелся? — Что? Чживон приближается к лицу Ханбина, чуть наклоняется и практически соприкасается с ним губами. Внутри у Биая что-то сдавливает, руки как обычно потеют, ему становится жарко, дыхание учащается. Какого хуя он так близко? К такому не готов снова. Губы старшего растягиваются в совершенно неискренней улыбке, и он шепчет прямо в губы парня: — Я говорю, что от педика слышу. Ханбин давится воздухом и грубо отпихивает Бобби от себя, отчего тот врезается прямо в дверь гостиной. Раздаётся грохот, и, конечно же, Донхёк реагирует самым первым, выбегая на шум. Смотрит осуждающе на лидера, взволнованно на соседа по комнате, оказывается рядом мгновенно. — Хён? Сильно больно? — младший кружится около янки, осматривает его затылок на какие-либо повреждения, а Ханбин стоит молча, наблюдает. Прожигает взглядом их обоих, главное не пнуть и курицу-наседку тоже. Дышит прерывисто, раздувая ноздри. — Донхёк, — злобно шипит сквозь зубы Биай. Его игнорируют. Зазнайка. Что он себе позволяет? — Хэй, закрой свой рот и не доёбывайся, — устало говорит Бобби, затем перехватывает руку младшего и уводит в их комнату. «Он назвал меня „хэй“?»