one and only

Ханбин не умеет открыто и тепло улыбаться, как это делают другие (в большей частности Донхёк). Он стоит и смотрит на себя в зеркало, на свои губы, проводит пальцами по ним и хочется разбить, до крови. Его улыбка похожа на что-то неискреннее и некрасивое. Губы всегда растягиваются в подобии на настоящую, и он это понимает, потому что «не улыбайся, пугаешь». Люди умеют согревать своими улыбками души, поддерживать и утешать. Одной улыбки хватит, чтобы спасти не только одного человека, а многих. Ханбин бы тоже хотел, хотя бы одного. Он решает попробовать, когда, выйдя ночью попить воды, видит плачущего Чжинхвана на кухне, обхватившего какую-то непонятную игрушку (в темноте не видно). Лидер решительно проходит внутрь и присаживается перед старшим на корточки, кладёт свои холодные ладони на колени хёна, поглаживая, отчего тот дёргается. Вся эта ситуация не укладывается в голове Ханбина с образом Чжинхвана. Сильный и крутой хён, который никогда не плачет, сейчас до жути мило поджимает губы и шмыгает носом. Биай не испытывает желания обнять его, сам не понимает почему. Не тот. — Убери, твои руки такие холодные, — шепчет парень, удерживает одной рукой игрушку и при этом второй пытается убрать руки Ханбина. Не поддаётся. Чжинхван выглядит таким ребёнком именно сейчас, именно в эту тёмную ночь, именно здесь, потому что нельзя постоянно быть сильным, потому что иногда хочется показать слабину, да вот только он старший. Он обязан быть для всех опорой и примером, обязан поддерживать и оберегать. А его кто поддержит? Ханбину больно. — Где Чжунэ? — Спит Чжунэ-я, не хочу его будить, — хён берёт себя в руки быстрее, чем предполагается, поэтому уже не плачет, лишь взгляд отводит. Биай понимает, что он не хочет тревожить своего парня и очередной раз беспокоить. От осознания такой заботы со стороны Чжинхвана, младший поджимает губы, пытаясь всмотреться в игрушку в руках. О нём так никто не заботится (Ханбин не замечает). — Когда ты начал спать с игрушками? — шёпот мягкий и успокаивающий, Ханбин правда старается. — Это игрушка Бобби, — отвечает тише, нежели до этого, прижимает винни-пуха ещё ближе к себе, словно боится, что Биай схватит и разорвёт. А тот лишь улыбается своей улыбкой, а затем поднимается, потягиваясь в спине. Костяшки хрустят. Ему обидно до боли, но снова не хочет показывать, сдерживает в себе и испытывает единственное желание: покурить, чтобы убить в себе все эти чувства. Спасающий всех принц и здесь успел побывать, успел снова дать совет и помочь. Тогда где он, когда сейчас нужен самому Ханбину? Где он, чтобы избавить его от боли? Не заслужил. — Так че ревёшь тогда? — младший поворачивается спиной, беря в руки стакан с кувшином, хочет налить воды, но останавливается. — Остаточное явление, — отвечает на его вопрос грубый голос, режущий слух. Руки дрожат, — Держи, хён, — Чживон протягивает одноразовые платочки, за которыми, по всей видимости, ходил. Биай с грохотом ставит стакан и кувшин обратно на кухонный стол и убегает, даже не подняв головы. Он идиот.

***

Ханбин сидит прямо на подоконнике, смотрит на луну и хочет к ней. Она перед ним и кажется совсем близко, вот только руку протяни и… это всё обман. Так же и с людьми. Чживон вроде бы здесь, рядом, в одной квартире, но так далеко, даже если рукой касаешься. Окно на распашку, и холодный ветер пробирается прямо под футболку Биая, морозит кожу и вызывает стаю мурашек, но ему плевать. В губах сигарета, в руках ручка и блокнот. Снова текст про любовь. Про безответную. В дверь стучат, а открыть сложно, потому что знает кто пришёл, потому что сейчас ночь и все нормальные люди спят. Нормальные. Ханбин просто хочет побыть один в своём мире, хочет ненадолго скрыться от всех, но ему последнее время часто мешают. Как же заебало. Сигарета летит вниз, Биай наблюдает, как она встречается с землёй и уже там продолжает тлеть. Упала и продолжает погасать, струйка дыма растворяется в воздухе. Почему он не может вот так раствориться? Блокнот под подушку, ручку за ухо. Рука в карман стареньких спортивных штанов, а ещё футболка с некрасивой девушкой на груди. Стиль писателя-неудачника. Усмешка. Лидер дверь открывает — на пороге спасатель. Ханбин представляет, как захлопывает дверь прямо перед носом Чживона, как тот бросает очередное оскорбление и уходит, полностью убедившись, что достучаться, как и в эту же дверь раннее, у него не получится. До чего именно хочет достучаться Бобби, Ханбин не понимает. Парень лишь шире открывает дверь, впуская в свою обитель. В комнате холодно. Старший морщится. — Твоя тёплая душенька здесь окочурится, если я не закрою окно, да? Прости, не могу себе позволить такую роскошь, — закрывает дверь, а Чживон не обращает внимание на гневную триаду, лишь садится на кровать, предварительно стряхнув с неё пару крошек. Биай фыркает. Нет, он не принц, он принцесска. Наглая принцесска. — Донхёк хочет извиниться. — А, — младший складывает руки на груди, стоит напротив Бобби, буквально нависает над ним, правда их разделяют пару шагов, отнюдь, — Именно поэтому во втором часу ночи ты пришёл ко мне, кролик? Чтобы сообщить это? Хорошо, я учту на общем совете днём, а теперь выметайся отсюда. Старший поджимает губы, смотрит злобно снизу вверх. О чём сейчас он думает и что им движет совсем непонятно. Эта недосказанность напрягает Ханбина больше, чем сжатые кулаки Чживона и его прищуренный взгляд. Биай должен был следовать плану номер один в своём списке и изначально закрыть дверь, чтобы избежать всего этого. Но, опять же, нарывается сам. Не удивляется, когда янки резко поднимается с кровати и хватает его за футболку, тянет на себя. — Когда же ты научишься держать свой язык за зубами и спокойно относиться к моим словам? — Когда же ты научишься сдерживать свой пыл и не прибегать к силе? — Тогда, когда ты признаешься, что редкостный долбаёб, — Чживон улыбается. Не тепло и не солнечно, не открыто и не красиво. Никак. Но именно эта улыбка тянет Ханбина из пропасти, потому что он не один такой. Не один с ужасной улыбкой, которую раньше он считал красивой. И правда красивая. Ханбин целует первым, поддаваясь невидимому порыву необъяснимой страсти. Цепляется за запястья Чживона, чтобы тот не отпустил, но старший и не собирается, лишь сильнее сжимает футболку в своих кулаках. Отвечает так же страстно, полностью берёт на себя инициативу, отчего младшему остаётся лишь вдыхать хоть немного кислорода, когда Бобби на мгновение отстраняется. Ханбин нелепо ойкает, когда они стукаются зубами. Чживон улыбается. Бобби трогает его там, где раньше не мог себе позволить. Забирается руками под футболку, гладит нежную кожу и лишь иногда сжимает, когда Ханбин кусает его нижнюю губу. Парень, всё же, слишком худой и хрупкий, янки боится его сломать. Всё это похоже на безумие. У Биая кружится голова, он крепче хватается за плечи старшего, ноги подкашиваются. Чживон заполняет собой всё пространство вокруг, всё внутри лидера, даже все его мысли. Хочется расплакаться, но Ханбин не позволяет себе этого, только сильнее прижимается и телом, и губами.

***

Донхёк и правда извиняется, обнимает крепко и что-то сбивчиво шепчет на ухо. Ханбин приобнимает за талию, говорит, что всё в порядке, а затем слышит всхлип. Солнце не должно плакать. Лидер поддаётся, обнимает уже двумя руками и прижимает к себе, поглаживая по спине. Донхёк — ребёнок маленький и доверчивый, Ханбин тоже, только глупый и непонимающий, и немного капризный. — Не плачь, — сглатывая ком, просит Биай. — Я не хотел, чтобы всё зашло настолько. Я должен был вначале разобраться, — голос надрывается, и кажется, что он расплачется сильнее или впадёт в истерику. Рэпер не должен этого допустить, поэтому чуть отстраняется, чтобы посмотреть в лицо, но ощущает, как руки Донхёка сжимают крепче его футболку на спине. Но Ханбин всё же ловит своим взглядом взгляд парня. Глаза красные, наполненные новыми слезами, а губы дрожат. В груди щемит, потому что нельзя видеть его таким. Сломленным. Биай винит себя, но пытается улыбнуться. У него правда получается и выходит не так уж и плохо, потому что в ответ ему неуверенная улыбка, которая всё равно светит ярко.