Капкан

Par ma faute nous retournerions en exil, en esclavage.

Arthur Rimbaud*

Сквозь приоткрытое окно в комнату проникал слабый свет утреннего солнца. Погода в Париже улучшалась на глазах. Холодный ветер и непрерывный дождь перестали беспокоить жителей столицы, а вот яркое солнце и теплый воздух радовали людей, прогуливающихся по улицам или же лениво лежащих на кровати. Слепящий луч попал прямо на лицо Арсения, заставляя того поморщиться и открыть глаза. Он повернулся на другой бок, шурша мятыми простынями. Мужчина попытался встать с постели, но был остановлен тяжелой рукой, повалившей его обратно. — Куда ты собрался? — тепло улыбаясь, сказал Антон, крепко прижав мужчину к себе, не давая пошевелиться. Он зарылся головой в подушки около плеча Попова, пытаясь спрятаться от солнца, светящего прямо в глаза. Парень нежно коснулся губами оголенного плеча Арсения и, не открывая глаз, произнес со все такой же легкой улыбкой на губах: — Теперь я тебя никуда от себя не отпущу, — и, немного подумав, добавил, — считай, что ты в плену. Попов усмехнулся, проводя носом по скуле сонного парня, вдыхая его запах. Мужчина обнял Антона за талию, переплетая их ноги. Он ощутил легкий поцелуй на своей щеке, и его губы расплылись в самой яркой улыбке, на которую Арсений только был способен. Солнце больше не беспокоило, так как им удалось удачно спрятаться в объятиях друг друга. И в тот момент им было слишком хорошо, чтобы думать о чем-то лишнем. Жизнь паршива во всех своих проявлениях, правда. Мало кто будет способен увидеть в ней нечто поистине прекрасное. И потому все люди — гедонисты, довольствующиеся лишь ощущениями, познающие мир сенсуалистически, пробуя все на вкус, запах, цвет. Каждый из нас мечтает почувствовать нечто особенное, найти что-то еще, помимо повседневных бытовых удовольствий. И Арсений, казалось, нашел. Да, все, что случилось, еще не означало, что Попов мог присвоить себе чудесного танцовщика, забрав его вместе с собой в рабство бренного сосуществования, но мужчина дал себе обещание, что парня рядом с собой он сможет удержать, впитывая его свет и делясь своими чувствами в ответ, и никогда его от себя не отпустит. Арсений чувствовал тепло такого прекрасного тела рядом с собой, упивался нежными прикосновениями и легкими поцелуями на своем лице и думал, что Стас был прав. Антона стоило однажды увидеть. И сойти с ума. — Антош, я думаю, все же стоит подняться, — пробормотал Попов, выпутываясь из плена чужих рук. Он скинул с себя покрывало и встал с ложа, глазами ища свою одежду, что было довольно сложно. Мужчина поднял валявшуюся на полу рубашку и кое-как надел ее на себя, расправляя и приглаживая. Антон разочарованно вздохнул, когда перестал ощущать мужчину под своим боком, и перевернулся на спину, уставившись в потолок. Вставать не хотелось вовсе. Вечером вновь будет шоу, и перед этим ему надо появиться в кабаре на репетиции. Но до того момента можно было еще поспать как минимум часа два. Этим Антон и планировал заняться, но, видимо, у Арсения были иные планы. Обреченно простонав, парень вновь повернулся на бок, пытаясь улечься удобнее, но вместо этого с грохотом упал на пол. Услышав легкий смешок со стороны своего любовника, Антон поспешил подняться и одарить уже полностью одетого Арсения злобным взглядом. — И что ты смеешься? А если бы я ушибся? Между прочим, мне еще сегодня выступать, — слегка обиженно проговорил Шастун, скрестив руки на груди. Стоя абсолютно обнаженным, он, конечно, не выглядел внушительно, скорее, даже — слишком беззащитно и открыто. И Арсений, повинуясь мимолетному порыву, сгреб юношу в свои объятия, прижавшись всем телом. — Если бы ты ушибся, я бы собственноручно загладил и зацеловал все твои травмы, пока бы не ушла боль, — тихо прошептал брюнет на ухо слегка покрасневшему юноше, который чуть улыбнулся, положив руки на талию Арсения. — Это бы стоило того, чтоб потерпеть, — ответил Антон, сжимая бока своего любовника тонкими пальцами. Арсений же, недолго думая, поднял глаза на юношу и поцеловал. Легко, скромно, лишь едва косаясь губами и тут же отдаляясь. — Одевайся, сходим выпить кофе, — сказал Попов, выходя из комнаты и намереваясь сходить в душ. Но тут же вспомнил, что находился не у себя дома. — У тебя тут имеется ванная комната? И где мы вообще находимся? — Мы на рю дю ром, — ответил Антон, выуживая из шкафа чистую одежду. — А ванная — прямо по коридору и направо. Вся эта обстановка казалась какой-то чересчур правильной. Будто бы все именно так и должно быть, будто бы так происходило изо дня в день уже много-много лет. Казалось, что такое утро стандартно для них обоих, и Попов думал, что его нежные чувства — не внезапно нахлынувшая страсть, а некая неизменная константа, которая была, есть и будет всегда. Просто обнаружить её пришлось именно сейчас. Быстро отмывшись от последствий прошлой ночи и облачившись в свежую одежду, Антон и Арсений вышли из небольшой квартирки на углу улицы и направились в кафе по соседству, дабы позавтракать и просто расслабиться. Ибо торопиться, по правде, было уже некуда. — Тут уютненько, — произнес Арсений, как только парни добрались до заведения. Они уселись за столик на улице, чтобы можно было наслаждаться свежим весенним воздухом и чудесными видами просыпающегося города. Попов, как и мечтал, заказал себе чашечку эспрессо, а Антон, не терпевший крепкие напитки, попросил себе привычное латте с непозволительно большим количеством молока. — Да, я хожу сюда каждый день. Мне нравится эта ленивая атмосфера, знаешь, — задумчиво произнес зеленоглазый парень, подставляя свое лицо ласковым лучам солнца. — Нравится, что могу прийти сюда, сесть за столик и просто не думать ни о чем. Отпустить и выкинуть все лишнее из головы, наслаждаться теплом и просто спокойно дышать. — Интересно, я бы, правда, никогда не подумал, что все может быть так просто, — медленно протянул Арсений, всматриваясь в красивое лицо юноши напротив, удивляясь, насколько спокойно и привычно ему было находиться в компании парня. — Я могу лишь позавидовать твоей свободе. — Так а зачем все усложнять? — искренне удивился Антон, переводя взгляд на голубые глаза собеседника. — Живи проще, плыви по течению и пусти все на самотек. Только тогда ты будешь счастлив, поверь мне. Попову было неловко под столь пристальным взглядом, будто говорящим ему: «давай же, шагни в эту пропасть, поддайся себе сам, вот моя рука, ухватись за нее и держись всю жизнь до самого конца». Это было слишком соблазнительным предложением, настолько привлекательным, будто сам змей-искуситель умолял сорвать с дерева запретный плод, и Арсений не смел противиться. Просто не мог. — Ты прав, — прошептал мужчина, потупив взгляд, — ужасно прав. Антон самодовольно улыбнулся, откидываясь в соломенном кресле и беря в руки кружку ароматного кофе. В его ужасно зеленых глазах плясали черти, а по их прищуру можно было сказать, что в его голове появилась какая-то безумная идея. Уличные часы пробили двенадцать раз, и Антон разочарованно вздохнул, вспоминая о репетиции. Он в последний раз сделал глоток горячего напитка и отодвинул кружку от себя. Арсений с точностью повторил его действия и с любопытством уставился на парня. — Мне надо идти, скоро начнется репетиция, — извиняющимся тоном сказал Антон, заглядывая в голубые глаза напротив. Арсений снисходительно улыбнулся, кивая и вставая из-за стола. Шастун также поднялся со своего места, подходя вплотную к мужчине и по-собственнически обвивая его руками за талию. Он наклонился к его уху и тихо спросил: — Ты же придешь сегодня вечером? — Конечно, — без колебаний ответил Попов, плавясь в нежных руках своего танцовщика. Ему были так непривычны те давно забытые ощущения, что вызывал в нем Антон, но они казались до жути правильными, настоящими и живыми. — В девять часов, только не опоздай, — проворковал парень на ухо и, оставив на щеке огнем горящий поцелуй, бросился в сторону кабаре. А Арсений все продолжал стоять посреди улицы, потирая щеку ладонью и глупо улыбаясь, ловя на себе странные взгляды прохожих. Опомнившись, мужчина направился в сторону Тюильрийского сада, путь до которого занял бы не меньше часа. Этот сад обладал какой-то необыкновенной аурой, в нем всегда дышалось легче, чем в любой другой части города, а живописные пейзажи добавляли в атмосферу вдохновения и дарили разуму полет. Говорят, что Елисейские поля — прототип древнего Элизиума, где поэты черпали идеи и музу для своих песен. Говорят, что, пройдя вдоль этого проспекта, творец обретает мистическую силу слова и становится способен на невероятные сочинения. Арсений же считал, что эта мифическая сила распространена и на сад Тюильри, где он писал все свои трактаты, наблюдая за жизнью обычных людей вокруг. Именно в этом саду когда-то он признавался Марго в любви, именно здесь он читал ей сонеты, восхваляя ее, называл богиней и ничуть не сомневался в искренности собственных слов. Но сейчас, стоя ровно на том же месте, при самом входе в чудеснейший сад, Арсений осознал для себя одну вещь: это все было ложно. Все, что он мнимо чувствовал, описывал, боготворил и проповедовал, было лишь глупым самовнушением, пустым и лишенным всякого смысла. Рядом с Марго мир казался обычным, тусклым, серым и ужасно тоскливым. От вечных терзаний и попыток привлечь внимание девушки хотелось кричать в небо, проклиная все сущее и ненавидя себя и весь мир. Рядом с ней Арсений чувствовал себя жалко и подавленно, был лишь пешкой на её шахматной доске. От досады мужчина пнул носком туфли маленький камушек, лежащий на дороге, и взглядом проследил его траекторию. Кусочек гранита приземлился около точно такой же начищенной туфли статного темноволосого мужчины в идеально выглаженном костюме. Он о чем-то мило беседовал с какой-то дамой, что была скрыта от глаз Попова. Будучи чересчур любопытным, Арсений сделал несколько шагов в сторону, не отрывая взгляда от воркующей пары, и перед его взором предстала Марго. Не в силах сдержать усмешки, мужчина рассматривал привычное летящее платье супруги и ее наигранную улыбку, которую он когда-то называл самой прекрасной. Его жена, верная подруга и отрада очей, открыто заигрывала с незнакомым человеком прямо на том месте, где когда-то сказала ему заветное «oui». Но эта картина не вызывала в Арсении никакой злости, мало того, она не вызывала в нем ничего. Громко ухмыльнувшись вслух и обратив на себя внимание парочки, мужчина гордо прошел мимо в направлении скамейки под многовековым деревом. Он сел около статуи Афродиты, любуясь открывающимся видом и, достав свой журнал и перо, принялся творить. Слова лились сами по себе, аккуратно ложась на бумагу. Образ чудесного танцовщика подкидывал прекрасные эпитеты, а слова сами приходили в голову, стоило вспомнить его сияющие зеленые апатиты и страстно-прекрасные алые губы. Прошлая ночь сотворила с Арсением нечто потрясающее. Он словно открыл для себя новый мир, наполненный чем-то более ярким, чем пустые надуманные чувства. Попов впустил Антона в свою голову, а после — и в самого себя, позволяя ему перевернуть все в его сознании, наполнить его жизнь страстью, безумием и непомерной легкостью. Перо ловко укладывало слова на лист дневника, а голубые глаза Арсения горели огнем азарта. Солнце Парижа уже начинало заходить, на что было абсолютно плевать, а теплый воздух уже веял прохладой, заставляя прохожих двигаться в сторону своих домов. Сумеречный Тюильри казался еще более прекрасным, а поэт на скамье посреди сада выглядел ужасно эстетично, когда был увлечен своим делом. Оранжевый круг солнца уже почти закатился за горизонт, когда увлечённый делом поэт встал со своего места и двинулся в путь. Подумать только, как быстро летит время, если ты занят горячо любимым делом. Уличные часы пробили половину седьмого, и Арсений в который раз поразился своей удивительной способности упускать время. Всю жизнь драгоценные минуты утекали, как песок между пальцев, и Попов думал, что на него наложено некое проклятие, но постепенно смирился, понимая, что не теряет ничего важного. Ведь, что есть время для творца? Еще одна ничего не значимая величина, в рамки которой себя загонять нельзя, ибо тогда теряешь всю суть своего творчества. На душе было легче, словно тяжелый мешок, наполненный сомнениями и терзаниями, упал с плеч, позволяя наконец выпрямиться и получить больший обзор на окружающий мир. Арсений знал, что писательство всегда действовало на него подобным образом. Когда ты выпускаешь крутящиеся в голове мысли на лист, в голове царит приятная пустота, готовая для заполнения чем-то новым, более прекрасным или же волнующим, но главное — новым. Но сейчас, вышагивая по мощеным улочкам, чувство было дополнено чем-то еще. Оно наполняло грудь странным теплом, а на лице расцветала улыбка. И все это лишь при вспоминании прекрасных зеленых глаз и очаровательных рук молодого танцовщика, на встречу с которым и спешил Арсений. Не хотелось вешать ярлыков, но в голове упрямо всплывала мысль о том, что главный устой Попов уже успел нарушить. «Только не влюбляйтесь!» Попов не спеша пробирался по знакомым улицам, уже почти не обращая внимания даже на зевак, которые окидывали его странным взором. Наверное, он действительно выглядел слишком счастливо на фоне угрюмых парижан. Оказавшись около Мулен Руж, Арсений долго рассматривал яркую вывеску, будто обдумывая решение зайти туда вновь. Хотя давно было ясно, что это уже решено. Сделав глубокий вдох, мужчина поспешил войти внутрь, минуя билетершу, следуя инструкциям Антона. Он вскоре занял свое место у самой сцены и с нетерпением принялся ожидать выступления. Официантки вновь предлагали еду и напитки, слепя своими слащавыми улыбками, но мужчине, как и в первый раз, было на них плевать. Ибо его взгляд был прикован к сцене, на которой вот-вот должно было начаться шоу. Вот оно. Свет в зале потух, а софиты засияли во всю свою мощь. Звучная музыка канкана вновь била по ушам, и у Арсения возникло стойкое чувство дежа вю. Все эти танцы и актрисы, смех, разговоры и сплетни он уже слышал и помнил так явно, будто это было вчера. Но ведь это и было вчера. Подумать только! Как сильно может поменяться человек лишь за одну ночь. Безумную, яркую, страстную и прекрасную, но, тем не менее, всего одну ночь. На самом же деле, Арсений был уверен, что к этому шло давно. Это просто должно было произойти, и то, что виной тому оказался прелестный парень с афиши кабаре с изящными руками и блестящими глазами, лишь удачное совпадение, случайность. «Случайности не случайны…» — эхом отдалась в голове излюбленная фраза матери, и Попов нервно сглотнул. Тем временем свет стал спокойнее, а музыканты утихомирили ритм, делая мелодию нежнее и чувственнее. И на сцену вышел он. В черной обтягивающей рубашке и с манжетами на запястьях. Из-под белой ткани поблескивали металлические браслеты, и Арсению хотелось завыть от воспоминаний. Антон плавно двигался по сцене в такт музыке, словно белый лебедь на пруду, и не отводил взгляда от голубоглазого мужчины в первых рядах. Его глаза горели зеленым пламенем, и из них буквально сыпались искры. Антон пытался вложить в танец все, что только имел в себе. Страсть, отчаяние, свобода, раскованность — все это он мог передать лишь языком тела, и Арсений смотрел на танцовщика, открыв рот, и не в силах даже на секунду моргнуть, лишь бы не упустить из виду хоть малейшее движение. Они были едины. Танцор и зритель, безмолвно переговаривающиеся с помощью взглядов и улыбок, влекущие и влекомые лишь одним жестом руки. Арсений смотрел на Антона и понимал, что все так. Именно так, как и должно быть. И это нереально кружило голову, заставляя усомниться в собственной адекватности и пугаться неизвестности. Арсений буквально тактильно ощущал, как в кожу впивались шипы капкана, что плотно сковывал движения, не давая шанса выбраться из оков. Ощущал это, но бежать не спешил. Пока острия не проткнут кожу, и алая кровь не потечет горячим ручьем из сердца, он не сбежит. Будет терпеть до конца, наслаждаться тем, что чувствует наконец себя живым. Антон на Арсения глядел по-иному. Жадно, пылко и по-собственнически, но тем не менее, чувственно и искренне, не пытаясь скрыть ничего. Потому что ему нечего, по сути, скрывать и нечего опасаться. Он для себя все понял давно и решил, что упиваться собственными страстями — то, чего он достоин и то, чему он будет следовать до скончания века. Антон любил внимание, чужие взгляды и руки, чужие губы и чужие объятия. Он упивался этим так же, как упивался танцем, любил всех так же, как любил сцену и самого себя. Свет софитов вечером и свет луны из приоткрытого окна ночью, музыка вечером и сладкие стоны по ночам. Вот, что он обожал всем сердцем, и ни за что не променял бы свою жизнь ни на что иное. В зале вновь загорелся яркий свет, и Арсений поспешил в гримерку своего зеленоглазого танцовщика, надеясь украсть у него несколько поцелуев, с твердым намерением провести ночь вместе. — Весь день ждал конца шоу, когда скорее придешь ко мне, — произнес Антон, стоя спиной ко входу, как только Попов приоткрыл дверь и прошел внутрь. — Я скучал, — продолжил он, разворачиваясь к мужчине лицом. В замке скрипнул ключ, и дверь стала их защитой от чужих глаз, что случайно попали в это заведение для получения зрелищ. Арсений ясно улыбнулся юноше, тут же падая в его крепкие объятия, прижимаясь всем телом, не желая отстраняться. — Ты был прекрасен там, на сцене, — прошептал брюнет куда-то в ключицу, нежно касаясь губами приоткрытого участка кожи, обвивая руками талию Антона, — просто невероятен, — сбивчиво продолжал шептать он, поднимаясь дорожкой поцелуев по шее к подбородку, втягивая бледную кожу танцовщика. — А ты прекрасен здесь и сейчас, со мной, — в тон Арсению тихо произнес Антон, поднимая лицо мужчины за подбородок, чтобы заглянуть в его светло-голубые глаза, после чего утянул в страстный поцелуй, сразу же запуская руки ему под одежду. Антон мягко сминал губы партнера, не пуская в ход языка, желая сделать поцелуй более тягучим и медленным. Арсений отвечал резво, слишком жадно и настойчиво, посасывая и оттягивая, желая большего. И конечно же Антон сдался, сразу же приоткрывая рот, стоило ему почувствовать прикосновение языка Попова к нижней губе. И эта ночь, как и многие последующие, будет скрыта ото всех лишних глаз стенами гримерной комнаты, наполненная лаской и страстью двух мужчин, чьи пути сплелись между собой по совершенной случайности. Но случайности же не случайны.