Шут, Император и Повешенный

      — Ах, сегодня просто чудный денёк! — восхищённо выдохнула Нарцисса, обращая свой бледный лик к безоблачному апрельскому небу.       В царящей кругом идиллии мне казался почти невероятным тот факт, что вчера я едва не столкнулась лицом к лицу с собственной смертью… И гибелью Малфоя от рук Гарри. Но день действительно выдался прекрасный — тут с миссис Малфой было трудно поспорить. Старательно игнорируя свои воспоминания, я тоже посмотрела на небо.       Нарцисса настаивала на том, что мне необходим свежий воздух, и мы отправились на улицу сразу после завтрака. Моё утро началось с примерки нового наряда, в котором я потом и спустилась на кухню. Одежда была удобной, но слишком дорогой и изящной, чтобы чувствовать в ней себя собой. Впрочем, стоило отдать должное Нарциссе: ей пришлось потрудиться, чтобы раздобыть обновки столь быстро.       Мы прошли через огород, разбитый у кухни, и обогнули тень дома. Нарцисса выбрала для прогулки не ту мощённую дорожку, по которой меня уже водил однажды Малфой, а другую — ведущую, как быстро выяснилось, в заднюю часть поместья. Миновав величественную террасу и пышный розарий, мы приблизились к идеально ровной стене живой изгороди. Нарцисса отметила, что нам непременно стоит пройтись по лабиринту.       — Он не велик, но весьма и весьма занимателен, — таинственно произнесла она, когда мы вошли.       Стены этой живой изгороди были совсем не похожи на тех тёмных и зловещих исполинов, которых я видела на Турнире Трёх Волшебников. Искусно постриженные кустарники двумя волнами зелёного бархата заключили нас в свои объятия. Среди изгибов веточек и листвы то и дело мелькал солнечный свет. По полу лабиринта, выстланному белой галькой, струился едва заметный тёплый ветерок.       Всё то время, пока мы гуляли, моя рука покоилась в изгибе локтя Нарциссы. Её бледно-голубое платье и брошь с камеей на шее создавали образ викторианской дамы. Движения её были настолько плавными, что казалось, будто эта вырезанная из слоновой кости дама не шла, а со спокойной заботой укладывала свои волосы. В свете солнца они отливали золотом, а глаза на неувядающем и озарённом улыбкой лице мерцали подобно лунному камню.       Я не могла не испытывать трепетного благоговения перед этой женщиной. Она по-прежнему выглядела едва достигшей зрелого возраста, словно время было не властно над утонченными чертами её лица. Всё это великолепие составляло невероятный контраст между ней и её печально известной сестрой.       Мы прогуливались, беседуя о том, как приятен тёплый воздух, какой интересный оттенок имеет сегодня небо, как удобны мои новые тапочки и как прелестны мои вновь обретенные волосы: убранные назад, волнами ниспадающие на спину практически безо всякого порядка.       Не спеша мы приблизились к центру лабиринта, и внезапно моим глазам предстал самый удивительный сад, в каком мне когда-либо доводилось бывать. Это был сад в японском стиле. По кругу раскинулись небольшие запруды, в водной глади кружили разноцветные карпы. В центре сада располагалась уютная беседка с прочным низким гамаком, парой удобных сидений и низеньким столиком. Горячий чай и печенье уже ожидали нас.       — Моё любимое место, — почти торжественно объявила Нарцисса, когда мы присели в тени беседки. — Его создала бабушка Люциуса после своего визита в Японию.       Кивнув, я сделала глоток зелёного молочного чая. Пришлось немного изменить своей любви к кофе.       — Драко тоже любил бывать здесь. Теперь же он чаще предпочитает уединение в своих покоях над конюшней и в лесу позади неё… Там водятся олени, правда, он уже давно не выходит на охоту.       Я попыталась скрыть удивление.       — На охоту? Он охотится?       Нарцисса промокнула губы вышитой салфеткой.       — И ездит верхом. Иногда Люциус обнаруживает его на конюшне, одетым как какой-нибудь лесник! Но Люциус сам вел себя точно так же, когда мы только поженились. И его отец, и отец его отца… Драко, насколько мне известно, больше нравятся чтение и прогулки в полях. Конечно, когда выдаётся свободное время между тем или иным расследованием. А сейчас…       Я отвела взгляд, делая вид, что любуюсь нежно-розовыми кувшинками в пруду неподалёку от беседки.       «А сейчас — мир погрузился во тьму».       Будучи настоящей леди, Нарцисса ненавязчиво перевела тему на одну из тех, которые я описала бы как «бессмысленная болтовня». Вовлечься в такой разговор мне было непросто: никогда не считала себя сведущей в подобных вещах. Поэтому вскоре Нарцисса вновь предложила мне пройтись. И я была ей искренне благодарна за это.       Садовый лабиринт оказался прекрасен, и прогулка принесла бы мне настоящее наслаждение… Будь я чуть менее встревожена и чуть более легкомысленна. С каждым шагом я всё сильнее и сильнее чувствовала, как проваливаюсь в тёмный омут собственного разума.       Обе мои палочки — Бузинная и ореховая — были со мной, надёжно скрытые в рукаве хорошенькой кофточки, которую подарила мне Нарцисса. Барвинковый цвет сатина словно был специально подобран в тон её платью.       Несмотря на лёгкий ветерок, мне было вполне комфортно в рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Длинные фалды на уровне бёдер придавали этой вещи вид отдельного короткого платья, а слегка закруглённые рукава кончались достаточно свободными манжетами.       И это главное, потому что в нужный момент я могла легко вложить палочку в ладонь.       Мантия Невидимка по-прежнему хранилась в бездонном кармане моего старого плаща. Что же касается свинцовой шкатулки… То она находилась в ванной — в нише под раковиной. Да, это было довольно нелепое место для шкатулки гоблинской работы, по сути, являвшейся сейфом. Расчёт здесь был на то, что большинство волшебников прятали ценные вещи в укрепленные, но известные хранилища, или же пытались скрыть тайник с помощью магии. Я же, будучи магглорождённой, решила доверить сохранность драгоценных устройств чему-то не столь очевидному…       «Маховики Времени…»       То, что хранилось в шкатулке, тоже не отвечало обычным представлениям магов о её содержимом. Один поворот больших песочных часов возвращал к событиям не прошлого часа, а прошлого года. В одном трактате, посвящённом этим устройствам, их называли не «Маховиками Времени», а «Ревизионистскими Хронологическими Устройствами» или РХУ. Я же предпочитала этому термину оригинальное название. Само слово «ревизионизм»* буквально содержало в себе призыв к эгоистическому, злонамеренному вмешательству в стройный порядок времени…       — Вот мы и на месте, — тихий голос Нарциссы отвлёк меня от размышлений. Пока мы шли, я не обращала особого внимания на направление, но быстро сообразила, что где-то по пути миссис Малфой успела вывести меня из лабиринта.       Мы остановились у бреши в каменной стене, и я поняла, что уже видела её, когда совершала своё отчаянное и безрассудное путешествие в поместье под проливным дождём несколько дней назад.       Предо мной раскинулось поле, ласкаемое солнечным светом. Смешение запахов земли, трав, животных и леса белоствольных деревьев делало воздух похожим на причудливый аромат духов. Мой взгляд неторопливо скользил по пейзажу: лошадям, резво преодолевающим гребень холма; стаду овец, следующему на водопой к неглубокому, но широкому ручью; птицам, летящим из-за леса куда-то вдаль.       Нарцисса сжала мою руку, привлекая внимание к фигуре, движущейся к нам от конюшни. Я ухмыльнулась, заметив, что Малфой продолжал носить повязку на своём повреждённом глазу. Он шёл, одетый в белую рубашку, брюки и чёрные сапоги для верховой езды, на ходу сворачивая хлыст облачёнными в перчатки руками.       «Выглядит как какой-то плутоватый герой-любовник с обложки безвкусного романа про похищенных девственниц, в которых мужественные пираты непременно оказываются титулованными наследниками», подумала я, с трудом подавив смешок.       Но стоило Малфою подойти ближе, навстречу нам и порывам ветра, разметавшим его белокурые волосы, — и моя улыбка померкла. Он был похож на эльфийского принца сошедшего прямиком с белых деревьев или какое-то иное волшебное создание.       Остановившись, он прислонился к стене.       — Доброе утро, мама…       Нарцисса о чём-то заговорила с сыном, но я не слушала — мой взгляд ухватился за край повязки, едва заметной за полами рубашки.       «Если бы не бледная кожа и волосы, напоминающие о фантастических существах, то образ благородного пирата можно считать полностью завершенным».       Я готова была покатиться со смеху, но мне помешало трепещущее при виде его благородной бледности сердце, а также осознание того, при каких обстоятельствах Малфой получил все эти «детали» своего образа. Всё то время, пока он говорил с матерью, его взгляд был прикован ко мне. Я покраснела и уставилась на хлыст, будто нашла его чрезвычайно занимательным.       — Твои волосы всегда были такими, Грейнджер?       Услышав своё фамилию, я резко посмотрела Малфою в лицо.       — Не такие длинные. Но цвет тот же, — сбивчиво ответила я, стараясь не обращать внимания на проницательную улыбку Нарциссы.       И вот, после недолгого разговора матери с сыном, я вместе с Малфоем уже иду по направлению к конюшне, положив руку на сгиб его левого локтя. Это было удивительно: вдруг оказаться в таком положении, вот так запросто идти рядом с ним. Но я решительно отбросила эмоции по этому поводу, заставляя себя сосредоточиться на стене гладких белых деревьев, и не думая более ни о чём.       Когда же я устроилась на скамье у открытого окна с чашкой горячего кофе в руках и прислушалась к тихой игре граммофона, крутившего пластинку Джанго Рейнхардта и Стефана Граппелли, то вдруг поняла, что Драко не терпится обсудить со мной события вчерашнего дня.       Он сидел на другом конце обитой мягкой тканью скамьи, прислонившись спиной к стене и согнув правую ногу в колене. Его чашка кофе стояла на подоконнике, источая горячий ароматный пар.       — Если я скажу, что у тебя красивые волосы, ты заговоришь наконец?       — Ты бы сказал это честно? — абсолютно серьёзно уточнила я, пригубив затем кофе.       Малфой приоткрыл рот, но промолчал, упрямо сжав губы, и посмотрел в окно. Я сделала большой глоток и слегка скривилась от горечи, показавшейся непривычной после сладковатого зелёного чая Нарциссы.       — У тебя правда очень… — послышалось тихое бормотание напротив. — Красивые волосы. Честно. А теперь — говори.       — О чём?       Малфой немного придвинулся, дерево скамейки скрипнуло.       — О вчера. Твоё мнение, наблюдения…       Мне хотелось улыбнуться ему и его нетерпеливому раздражению, но я не смогла.       — Думаю, мы почти квиты.       Взгляд его одинокого глаза со светлой радужкой вновь был устремлён на меня.       — И… Какого чёрта это значит? — нахмурившись, спросил Малфой.       Я тоже поставила чашку на подоконник и, сбросив тапочки, подтянула ноги под себя, в теплые полы льняной юбки.       — Я спасла тебе жизнь.       Губы его скривились.       — Один балл в пользу Грейнджер… Но я всё ещё лидирую с отметкой в десять — или около того.       Я ничего не ответила, опершись локтем о подоконник и накручивая на пальцы прядь волос упавшую мне на лицо.       — О чём конкретно ты спрашиваешь меня, Малфой? Если пребывание на грани жизни и смерти никак не повлияло на твою память, то ты должен помнить то немногое, что произошло вчера, — тихо ответила я, отворачиваясь и глядя в открытое окно.       Малфой резко подхватил свою кружку.       — Что ж, посмотрим… Начнём по порядку. «Титаны», как ты их называешь… Что они сказали тебе?       «Отличное начало», со вздохом подумала я и ответила:       — Они сказали, куда именно Гарри хочет отправиться.       — И? — прозвучал приглушенный голос из-за чашки. На моих губах заиграла лёгкая улыбка. Казалось, это уже стало традицией: пить кофе вместе, обдумывая события, которые нас окружали. Мне вдруг стало интересно, будут ли наши «посиделки» такими всегда или просто исчезнут со временем. Как и многое другое.       — Двадцать четвёртое июня девяносто пятого. После захода солнца.       Наблюдая за Малфоем краем глаза, я заметила, что его лицо немного побледнело. Он медленно отставил чашку и скрестил руки на груди, не обращая внимания на сместившуюся повязку. По задумчивому виду я поняла, что он знает о какой дате идёт речь, и продолжила:       — Они сказали, что Гарри никого не оставит в живых. Волан-де-Морт и твой отец… Никого.       — Значит, он не спасёт Диггори? Даже с Камнем?       Я медленно покачала головой.       — Меня смущал этот факт. Седрик — первый, чью смерть увидел Гарри, и если он хочет всё исправить, то должен был бы спасти его. Но потом поняла: без смерти Седрика никто бы не поверил в возвращение Волан-де-Морта. Если же Волан-де-Морт будет убит после его гибели, то все в магическом мире решат, что четырнадцатилетнему Гарри каким-то образом удалось одержать победу над… — мой голос прервался от волнения.       — Но ведь дело не только в смерти Диггори, да? — вздохнул Малфой.       Я вновь покачала головой.       — Не только. Титаны сказали, что Гарри убьёт любого, кто был как-то связан с Волан-де-Мортом. Это означает, что погибнут даже те, кто на тот момент ещё не успел примкнуть к нему. Гарри известно, кому из последователей удалось выжить. Если он покончит с Волан-де-Мортом той ночью — это уже избавит многих людей от смерти и неправильных решений, вроде принятия метки и пособничества Пожирателям. Но для Гарри это не имеет значения… В его представлении все они — лишь список имён, картинки с лицами, существующие в той временной шкале.       — Моя мама… Северус… Крэбб, Гойл. Те, что в Азкабане, и ещё много кто.       Малфой уперся локтем в колено и склонил своё изуродованное лицо, опираясь подбородком на полураскрытый кулак.       — Он не ограничится только теми, кто связан с Пожирателями. Они сказали, что я…       — Этого не случится, Грейнджер! — прорычал Малфой в ладонь, прежде чем выпрямиться и пронзительно посмотреть на меня. — У тебя есть Маховики, у тебя есть Бузинная палочка. И я забрал его грёбанную руку!       Моё дыхание участилось. На моих глазах лицо Малфоя исказилось, приобретая невиданные мной до этого черты — свирепые и ожесточённые. Но постепенно солнечный свет, проникавший в комнату, развеял неприятное наваждение.       — Прошлой ночью я думал… Кое о чём, — его голос прозвучал неожиданно тихо и устало.       Я кивнула, чтобы он продолжал.       — Люди, которых Поттер убивал до сих пор. У них у всех есть нечто общее.       — Что именно?       Малфой скривился.       — Все они чинили ему препятствия, в той или иной степени — даже Дурсли. А некоторые из них были теми, кто… Жил без любви.       Я судорожно сглотнула, осознавая, что Малфой был прав в обоих случаях.       «Я всё время рассматривала только второй мотив… В то время как первый имеет куда более существенное основание. Начиная с целителя в больнице Святого Мунго, который умер от ран, и заканчивая аврорами в Министерстве: все они либо стояли на намеченном Гарри пути к его цели, либо пытались остановить его как-то иначе. Некоторые из них угрожали ему буквально, другие — представляли собой угрозу иного рода. И большинство из них я знала лично…»       — Эрни?       — Сегодня, рано утром…       Эрни Макмиллан умер спустя несколько дней, после нападения Гарри. Я вновь была единственной, кто сумел выжить в этом безумии, за исключением Малфоя, к которому Гарри не проявлял направленного интереса до вчерашнего дня.       — Ты собираешься уничтожить их? — отвлекая меня от мыслей, спросил Малфой.       — Маховики Времени? Не знаю… Не уверена, что могу сделать это.       — Какие-то моральные обязательства? Или буквально?       Я усмехнулась.       — И то, и другое. Мне известно, что подобные устройства — обычные Маховики — могут быть уничтожены. Эти же… Они — иные. Способ их создания отличен от обычных, даже материалы используются другие. Мне стоит изучить их свойства, чтобы знать наверняка.       — Но не используя их при этом…       — Разумеется.       Малфой вздохнул.       — Пора начинать рассматривать даже самые неприятные варианты развития событий, Грейнджер.       Я отвела глаза и посмотрела на свой уже поостывший кофе.       — Знаю, — тихо ответила я, обхватив руками колени и глядя на выступившие из-под подола юбки кончики пальцев ног. — Я просто не могу заставить себя заняться ими прямо сейчас. Нет ни единого повода подумать о чём-то, кроме Гарри, Маховиков и прошлого. Это очень… Угнетает. Заставляет меня чувствовать себя абсолютно беспомощной.       Со вздохом я закрыла глаза. Граммофон щёлкнул, и пластинка началась сначала.       — Во время Войны особо не было времени отвлекаться, чувствовать себя счастливыми… Но мы это делали. Находились поводы для радости, и моменты счастья — хоть и не часто, но были. А теперь, когда минуло десять лет, и я стала старше — всё это кажется мне таким далёким. Но даже если сравнивать с этими обрывками воспоминаний — с тех пор я не могу припомнить и дня, чтобы я была счастлива по-настоящему. Радовалась бы с кем-то, жила в покое и прочной уверенности…       — «Трудилась бы ради общей цели»? — произнёс Малфой мои собственные слова. Голос его был абсолютно серьёзен.       Я открыла глаза и снова усмехнулась.       — Не совсем. Я просто не знаю, как долго продлится эта передышка. Мы идём, сражаемся, а потом возвращаемся сюда, чтобы вылечиться… И поспорить. Как скоро нам снова придётся идти и сражаться?       Мой голос сделался хриплым от непролитых слёз. На душе было тяжело… Очень тяжело. На какое-то мгновение даже вернулась мысль о бегстве от всего этого — в Австралию или Америку, куда угодно. Но когда я подняла голову и посмотрела в окно, на пересекающих поле лошадей, то поняла, что больше не хочу никуда убегать. Потому что я не одна. Будь я одна, то всё, через что мне пришлось пройти, попросту уничтожило бы меня.       «Вы не одиноки, мисс Грейнджер. И никогда не были одиноки…», неожиданно услышала я голос Северуса. За отсутствием язвительных интонаций его можно было бы даже назвать «тёплым». Я улыбнулась и вдруг почувствовала как чужие пальцы, легко касаясь моего лица, заправили выбившийся из прически локон мне за ухо. Повернув голову, я увидела склонившегося вперёд Малфоя с ухмылкой на губах.       — Когда-нибудь, когда мы станем совсем старыми и никуда не годными, мы сможем сидеть, попивая кофе, и со смехом вспоминать, какой захватывающей была наша жизнь раньше, — ворчливо сказал он, вновь откидываясь назад. — А пока придётся просто следовать по выбранному нами пути.       Я закатила глаза и с усмешкой произнесла:       — Умеешь ты успокоить, Малфой.       Он нахмурился.       — Я рождён не для того, чтобы кого-то успокаивать. Я — Малфой, и когда я говорю людям успокоиться — они вполне успокаиваются сами.       Я понимала, что он шутит, поэтому, игнорируя его притворное негодование, заявила:       — Мне следовало бы дать тебе истечь кровью вчера…       Малфой изогнул бровь, отчего повязка немного съехала на бледную щеку.       — Но ты бы не дала мне умереть.       Игривое настроение улетучилось, словно подхваченное лёгким ветерком, гулявшим по полю. Я, не скрываясь, разглядывала повязку на груди Малфоя, кусая губы от нерешительности.       — Да. Я просто не могла позволить этому случиться.       — Ты сказала… — прошептал он. — Что я не должен оставлять тебя одну.       Я медленно кивнула. Мой взгляд невольно скользнул вверх, по изгибу его шеи и едва заметной щетине на подбородке…       — Потому что больше никого и нет. Рон не может вернуться сюда, и я не уверена, что хотела бы его возвращения. Он не смог бы сражаться с Гарри, как ты…       — Но ведь ты — сражалась. Ты попыталась убить его.       Не отрывая взгляда от его подбородка, я вновь кивнула.       — Я должна убить его. Такова моя участь. И теперь я знаю, что могу сделать это.       — Потому что ненавидишь его?       Я прикусила нижнюю губу, но тут же отпустила её, открыла рот и… Поняла, что не могу выразить словами, то, что чувствую. Поэтому сомкнула челюсть и опустила взгляд на свои бесполезно лежащие на коленях ладони.       Хотелось что-то сказать, прояснить, но слов для описания подобных вещей вдруг не нашлось. И встретившись взглядом с Малфоем, который всё это время внимательно изучал мою реакцию, я не нашла ничего лучше, чем сказать правду:       — Я поняла, что способна на это, когда подумала, что он убил тебя. Он так много отнял у меня из своих, только ему ведомых, побуждений. И теперь я действительно ненавижу его. Поначалу эта ненависть была продиктована жалостью к нему. Но сейчас я не могу найти в себе ни капли сочувствия, вот жалость и обернулась ненавистью.       Я сделала паузу, чтобы глубоко вздохнуть, и обнаружила, что мои плечи дрожат — будто я плачу. Но слёз не было. Только всепоглощающая печаль, выразить которую мне мешал мой собственный гнев.       — Ты хотела отомстить за меня?       За вопросительными интонациями в голосе Малфоя, показавшимся таким далёким, тем не менее, улавливались ноты самодовольного удовлетворения. Поджав губы, я снова встретилась с ним взглядом:       — Да.       Изогнутая бровь Малфоя поднялась ещё выше.       — Постой, но ведь это ты говорила мне о презрении. Тогда к чему все эти слёзы и истерики над моим почти остывшим телом?       Я закатила глаза.       — Возможно, ты уже определил для себя, Малфой, что не испытываешь ко мне неприязни. Но тебя всё равно может шокировать то, что я тоже ничего подобного к тебе не испытываю.       Он молча уставился на меня.       — Я плакала, потому что осознавала — в том, что ты отвлёкся из-за моего ненужного крика, была моя вина. И да — я до сих пор так считаю. Я… Плакала, потому что не могла смириться с тем, что ты мёртв. И ещё, потому что мне было страшно от мысли, что придётся пройти через всё это в одиночку. А что касается истерик… В общем, я попыталась испепелить своего бывшего лучшего друга, который на моих глазах лишил тебя жизни, потом пнула его по яйцам, а дальше — просто стояла и смотрела, как кровь из его отрезанной руки заливает всё вокруг… И делала всё это я с одной только мыслью: вина за твою смерть лежит на мне. Устраивает тебя такой ответ?       Малфой прищурился и ненадолго опустил взгляд, а потом, вдруг ослепительно улыбнувшись, сказал:       — А я-то думал, это всё потому, что ты влюбилась в меня…       Я фыркнула от смеха.       — Не ты ли на днях всячески убеждал меня в том, что я не гожусь в объекты твоего внимания?       — Ну, возможно я немного преувеличил…       Его улыбка становилась шире, как и мои глаза.       — Ты, надо сказать, весьма недурно целуешься. С другой стороны, я ведь был на грани жизни и смерти. А в таком состоянии ни в чем нельзя быть уверенным…       Я отвела взгляд в сторону.       — Пожалуйста, не смейся надо мной. Правда, я не в состоянии вынести ещё и это.       Он ничего не ответил, и я продолжила малодушно отводить взгляд — на камин, на диван, на дверь, на старые плетёные коврики… Куда угодно, лишь бы не смотреть на его лицо.       Пристальный злой взгляд сломал бы меня, а проклятая ухмылка заставила бы растаять. Я едва не потеряла его вчера днём. Мои руки всё ещё горели от его горячей крови. Мои губы помнили его прикосновения. И жаждали почувствовать их вновь.       «Мерлин… Это неправильно.»       Испытывать подобные чувства к Драко Малфою было ошибкой. Но я ничего не могла с собой поделать. Он был слишком близко.       — Иди сюда.       У меня перехватило дыхание от внезапного звука чужого голоса. После затянувшейся тишины, в которой, казалось, миновало несколько часов, его голос — глубокий и слегка требовательный — заставил меня вздрогнуть и поднять взгляд. Малфой оставался на своём месте напротив меня, но в приглашающем жесте вытянул правую руку вперёд.       — Подойди ко мне, Грейнджер, — вновь позвал он меня, но уже немного громче. Я замерла, глядя на него, а потом почувствовала, как мои босые ступни касаются пола.       Он поманил меня пальцем, и я как марионетка на веревочке встала, сделала шаг и оказалась возле него. На лице Малфоя не было улыбки, не было ухмылки. Только во взгляде отражалось что-то…       Он потянул меня за запястье, опуская свою левую ногу на пол, чтобы дать мне больше пространства. Я осторожно села, прижавшись спиной к его груди. Почувствовав поясницей тепло чужого тела, я немного нервно подтянула ноги, чтобы спрятать их в полы юбки, как уже делала до этого. Но когда его руки мягко обвились вокруг моей талии — расслабилась, словно околдованная, и прильнула щекой к его плечу, позволяя своему невидящему взгляду блуждать по другому краю полей за окном.       Наблюдая за лошадьми, играющими в отдалении, пока их собратья мирно паслись рядом со стадом овец, я позволила руке опуститься на его бедро. Расслабленная, я едва не вздрогнула, когда Малфой тоже коснулся меня. Убранные с плеча волосы тяжёлыми локонами упали ему на грудь, и кожу на моей шее обожгло его дыхание.       Я закрыла глаза. Конечно, какой-то части моего сознания хотелось задать резонный вопрос: «Что происходит?» Но мне было по большому счёту без разницы — что, как и почему.       «Мне ничего не грозит… Кроме тёплых объятий. И… Удовольствия».       Тёплых объятий, которые длились и длились, пока мы оба смотрели в окно на волшебство апрельского дня, наполненного светом, отголосками ржания лошадей и щебетом возвращающихся из дальних краёв птиц. Всё это было полной противоположностью постоянному ожиданию очередного столкновения с тьмой или смертельной опасностью. Это были покой и уверенность.       — Грейнджер?       Голос Малфоя звучал тихо, дыхание щекотало шею.       — М-м?       — Спасибо тебе… За вчерашнее.       В шепоте ясно слышалось, с какой неохотой он произнёс эти слова. Я спасла ему жизнь, но это не отменяло необходимости Драко бороться с собственной гордостью, чтобы выразить благодарность.       — Я делала то же, что и ты, — абсолютно серьёзно прошептала я в ответ.       — Если будем продолжать спасать друг друга, то быть может и доживём до той старости, о которой я говорил, — вздохнул он, зарываясь пальцами в мои волосы.       Я закрыла глаза и ответила:       — Никогда не думала о том, что когда-нибудь состарюсь. Слишком долго готовилась умереть молодой.       — Даже после Войны?       Утвердительно хмыкнув, я тихо сказала:       — Работа в Палате Времени даёт вполне чёткое представление о том, что тебе уготовано судьбой…       Малфой не ответил, глубже зарываясь пальцами в мои волосы, своим дыханием добавляя жара моему телу, которое и без того плавилось от нашего столь тесного контакта. Близость окна и лёгкий апрельский ветерок, принесенный с полей, нисколько не ощущались.       Малфой был неправильным человеком. Грубый и закрытый, он порой проявлял удивительную мягкость и нежность — словно гладил по голове за преданность. Я уже знала, что подобное не длится долго: в конце концов, с его губ слетит очередное язвительное заявление и неожиданная милость сменится чем-то менее приятным.       Но тогда я готова была забрать всю милость, какую бы только смогла. Я решила, что он потакает мне, прекрасно осознавая моё растущее влечение к нему. В любое другое время, скорее всего, разум бы не дал мне покоя, наводненный мыслями об отсутствии взаимности и чёткого обоснования этих чувств… Но на тот момент мне, кажется, было всё равно. На тот момент мне хотелось бессовестно следовать своим желаниям. Хоть раз.       — Мы выиграли время, — вновь послышался шепот. — Немного, но всё же.       Я напряглась.       — Ты думаешь?       — Он лишился одного из Даров — смерть ему больше не победить. Маховики у тебя, значит в ту ночь ему не вернуться. И он ранен: подпален твоим огнём и лишен руки. Ему придётся перегруппироваться, а на это уйдёт время.       При упоминании о Бузинной палочке я вновь подумала, не рассказать ли Малфою о том, что на самом деле Гарри лишился двух Даров, но снова промолчала. Время шло и с каждой секундой мне становилось всё труднее придумать объяснение тому, что я утаила от него это. Поэтому я малодушно прятала факт наличия у меня Мантии Невидимки и все сопутствующие мысли в картотечный шкаф внутри своей головы, чтобы вернуться к ним позднее.       Я доверяла Малфою. И как ни странно было обнаружить в себе доверие к нему — в глубине души я понимала, что он действительно защищает меня. И будет продолжать делать это не только потому, что моя безопасность «в его компетенции», но из-за того, что я по-настоящему важна для него и всех остальных, чтобы быть защищённой. По крайней мере, хотелось в это верить.       Ничто не длится вечно, но мне было приятно, что есть что-то, о чём можно будет думать без содрогания, вспоминая эту историю.       — Скорее всего, неделя или чуть больше… Достаточно, чтобы решить, что делать дальше. Он снова без палочки, уязвим.       — Без палочки? — спросила я, повернув голову и касаясь лбом его подбородка.       — Кингсли сообщил, что обнаружили частицы его палочки из остролиста. Твой огонь испепелил её.       Я нахмурилась.       — Он найдёт себе другую. Возьмёт у очередной жертвы. Потеря палочки может спровоцировать его на очередное нападение, Малфой.       — Мы это уже обсуждали, Грейнджер. Комендантский час по-прежнему действует, а его лицо украшает каждую передовицу «Пророка» и «Придиры». Маггловские власти обо всём предупреждены ещё несколько недель назад. И авроры… То, что от них осталось — патрулируют без остановки.       — Но так было и раньше — и Гарри сумел ускользнуть ото всех…       Малфой тяжело вздохнул, приподнимая этим мою верхнюю часть тела, и внезапно прорычал:       — Я больше не могу думать, Грейнджер, — отголоски его гнева утонули в глубине моей спины, вплотную прижатой к его широкой груди. — Я не хочу больше думать, хотя бы какое-то время.       Я всё прекрасно поняла с первого раза, но ничего не ответила. Ничего не сказала я и после того как Малфой, убрав руку от моих волос, крепко прижал меня ею к себе. Я действительно никоим образом не могла проанализировать его поведение тогда. Он зарылся лицом в мои волосы, вдыхая запах шампуня и аромат трав, с которыми я принимала ванну вчера вечером.       Моё дыхание участилось от осознания, что я не смогу вырваться из его объятий, даже если захочу. Вместо того чтобы поддаваться паническим мыслям, я заговорила снова в попытке рассеять охватившее меня смятение.       — Ты… Уже чувствуешь себя лучше?       Сколь простым был этот вопрос, столько же он был и бессмысленным. Его голос был приглушен густотой моих волос, но моего слуха достигло короткое: «Да». Объятия стали ещё крепче. Я чувствовала поясницей жаркое тепло его паха, его возбуждение и поглощающее меня пламя. Я задышала сквозь приоткрытые губы, отчего моментально пересохло во рту.       Мои расширившиеся глаза ничего не видели, ослепленные на мгновение вспышкой паники — возвращением в ту ночь, к причиненной Гарри боли. Вспышка походила на то оцепенение, которое охватило меня, когда Малфой пьяным поцеловал меня, но оказалась неожиданно краткой и ограничилась лишь воспоминанием о жестоких губах Гарри…       «Малфой — не Гарри. Он защищает меня. Он тот, с кем у меня сложились теплые отношения. Он по-своему добр ко мне. Он человек, который не даёт моему уму затупиться своими остроумными замечаниями. Он целовал моё лицо, мою вывихнутую лодыжку и читал мне «Джейн Эйр», пока я спала…»       Я вздохнула, чувствуя, как моё тело тает в тесных объятиях, и предприняла попытку немного передвинуться… Макушку тут же обожгло горячим дыханием — Малфой с тихим стоном выдохнул мне в волосы. То ли от смущения, то ли от возбуждения сильно горело лицо. Часть меня порывалась встать и сбежать. Другая же часть порывалась совершить очередное провоцирующее движение бедрами. Было очевидно, что победа за последней. На откуп первой оставалась только искренняя надежда на то, что Северус Снейп, неведомым образом, оказавшийся в моей голове, не наблюдает за всем происходящим…       После того, как Малфой привстал, опираясь на левую ногу, и сам вжался в моё бедро с повторяющимся стоном — я закрыла глаза. Кипящая кровь накрывала тело безудержными волнами. Отодвинутая в сторону преграда волос обнажила мою шею. Пальцы правой ладони инстинктивно сминали ткань его брюк, пока его губы нежными, почти невинными поцелуями чертили дорожку к моему горлу.       Но очередное движение бёдер — и, непристойно повинуясь, невинные поцелуи становятся чем-то большим. Моё тело меняет положение, следуя за жестко сжимающими мой подбородок пальцами — и я уже под его губами, ощущаю горьковато-сладкое наслаждение его рта вкуса кофе и шоколада, и его язык трётся о мой собственный, мелко дрожащий от сдавленного стона.       Где-то в обрывках мыслей я замечаю, что хватаюсь за его рубашку, притягиваю ближе к себе, а другая ладонь на его шее, нет — в волосах… Словно пытаются сделать так, чтобы его губы никогда не отрывались от моих. Но, в конце концов, мы прерываемся, тяжело дыша.       Я открыла глаза, и увидела его лицо: сведенные брови, блеск в серебристой радужке, яркие слегка приоткрытые припухшие губы, растрёпанные волосы. Это было самым желанным зрелищем для моих глаз, топливом для сжигавшего меня изнутри пламени. В голове не было ничего, кроме желания дотронуться до него.       Поэтому я повернулась и неторопливо устроилась на скамье, откинувшись спиной на его колено так, что мои ноги едва касались пола, а бедро — прижималось к его паху. Это позволило моим рукам, наконец, скользнуть под его рубашку, прикоснуться к коже.       Я не боялась прямо демонстрировать свои намерения, это было справедливо. Из всех случаев, что он когда-либо прикасался ко мне, целовал меня — этот был первым, когда у меня появилась возможность дать выход моим желаниям.       Пальцы коснулись светлых, но жёстких волос на его груди между чётко очерченными грудными мышцами, и ниже — уходящих узкой полоской вниз по твёрдому животу; нежно очертили ключицу; избегая повязки, провели по рёбрам, отчего его тело вздрогнуло; провели по плечам, а затем вновь по груди…       Всё это время он наблюдал за выражением моего лица, положив правую руку на колено и пропуская пряди моих волос сквозь пальцы. И я подумала, что мне нравится, когда он смотрит на меня.       «Интересно, что ты видишь сейчас на моём лице?..»       Увлечённая своим занятием я не заметила, как он поднял левую руку. Большой палец аккуратно надавил на мою в задумчивости, по привычке закушенную нижнюю губу, высвобождая припухшую от поцелуев плоть, и провёл по ней — раз, другой…       Продолжая смотреть на него, я медленно подалась вперед. Мои ладони мягко объяли его подбородок, губы — прижались к его губам. Среди движений наших языков я чувствовала и слышала, как его сладкие стоны наполняют мой рот. Его пальцы путались в моих волосах. И мы пили друг друга, упивались друг другом…       «Я хочу тебя. Хочу тебя, Драко Малфой».       Я замедлилась, углубляя поцелуй. Мои руки нащупали пояс его брюк.       — Нет… — хрипло выдохнул Малфой и отстранился так резко, что едва не ударился затылком о стену. Его голос был пугающе просящим. Он умолял меня остановиться.       Малфой мягко освободил мои пальцы из плена кожаного ремня. Мои руки тут же опустились, невольно задевая выпуклость на брюках, — заставляя Драко шумно выдохнуть, прикрыв глаза. Но он быстро совладал с собой и вернул свою правую руку на колено, отпустив мои волосы.       Я замерла, глядя на него, а потом потянулась к пуговицам своей рубашки — пальцы коснулись барвинкового сатина — расстегивая одну за другой… Грудь начала покрываться мурашками от прохладного апрельского воздуха, когда он остановил меня.       — Нет, Грейнджер.       — Нет?!.. — выдохнула я, ощущая нехватку кислорода. Малфой наклонился ко мне и начал аккуратно застегивать пуговицы моей рубашки, словно я была маленькой девочкой.       Да, я определенно чувствовала себя растерявшийся маленькой девочкой. Мои намерения были… Отвергнуты. При этом я продолжала испытывать желание. Источник этого желания внизу моего живота — потревоженного и разгоряченного — нуждался в болезненном его удовлетворении. Мои действия требовали завершения. И когда последняя пуговица под моим горлом вернулась на своё место… Я оттолкнула его руки и поднялась.       Хотелось обуться и бежать, куда глаза глядят, как это уже случилось однажды. Но я не поддалась безрассудному порыву и размашистым шагом прошла в ванную. Хотелось хлопнуть дверью, но и этого я не сделала, полагая, что и так совершила уже достаточно, чтобы выглядеть в глазах Малфоя малолетней дурой.       Вместо этого я припала к раковине и, упираясь руками о стойку, посмотрела на своё отражение. На раскрасневшемся лице явственно выделялись припухшие губы. Едва слышно всхлипнув, я оттолкнулась от раковины.       «Нужно привести в порядок волосы.»       Так много прядей выбилось из хвоста, сдерживавшего основную копну волос…       «Мне отказали. Я понимаю, что могла показаться не опытной, но… Я ведь не делала чего-то неправильного. Да, меня нельзя назвать безумно привлекательной. Но я не уродина! И всё же… «Нет». Ну, почему это должно обязательно причинять такую боль?..»       — Грейнджер.       Малфой стоял в дверном проёме, упираясь ладонями в дверной косяк и слегка склонившись вперёд. Мне наконец-то удалось вернуть волосам пристойный вид, в котором они были до того, как Малфой запустил в них руки.       — Что?       Мой голос прозвучал раздраженно. От двери послышался тяжёлый вздох.       — Нам нельзя… — начал он, но замолчал, склонив голову.       Я не посмотрела в его сторону, разглаживая какую-то несуществующую складку у воротника рубашки.       — Мы не можем заниматься… — слышно было, как он втягивает воздух. — Не можем быть близки.       Слёзы наполнили мои глаза, когда он произнёс следующие слова:       — Я не могу позволить этому затуманить мой рассудок сейчас. И есть ещё… Этические проблемы.       Я жестоко усмехнулась, продолжая смахивать невидимые пылинки с рукавов рубашки. Я не могла заставить себя посмотреть в его сторону. Не могла даже попытаться посмотреть ему в лицо. В его голосе не было ни особой уверенности, ни раскаяния. Пустой звук.       — Мой долг — защищать тебя. Работать с тобой над поимкой или устранением Поттера. И ты знаешь, что когда это случится, я перейду к следующему делу…       «С кем-то ещё, кого тоже нужно будет защищать», раздался шёпот из темноты, заполнившей моё сердце.       — Я позволил своему знакомству с тобой зайти слишком далеко.       Едва эта фраза долетела до моего слуха, я оставила в покое свою рубашку и резко развернулась в его сторону. Малфой не смотрел на меня, но на склоненном лице я увидела решимость.       «Конечно, ведь он ни о чём не сожалеет по его собственным словам… А если и сожалеет — не станет этого демонстрировать».       Когда он поднял взгляд, чтобы посмотреть на меня, мои ладони сжались в кулаки. Слова слетели с губ до того, как я успела вдуматься в их смысл:       — Тогда вышли меня куда-нибудь ещё. На другую конспиративную квартиру.       Мой взгляд замер на его сапогах для верховой езды.       — Найди кого-то другого, кто сможет предоставить мне «протекцию». Если будет надо, я сама поговорю с Аластором Грюмом…       Ответом мне было молчание. Но по тому, как он вцепился в дверной косяк, было понятно, что реакция не заставит себя долго ждать.       — Я не могу… — зашептала я, но мой голос быстро сорвался. — Не могу оставаться здесь, с тобой.       Костяшки его пальцев побелели от напряжения, лицо же оставалось абсолютно бесстрастным.       — Я тоже позволила своему знакомству с тобой влиять на мои суждения. Вела себя неподобающим образом и фамильярничала с сотрудником Департамента магического правопорядка при исполнении. Думаю, что забота о моей безопасности должна быть передана другому офицеру, с которым меня ничего не будет связывать…       Он оттолкнулся от жалобно скрипнувшего в его руках дерева и пошёл через гостиную на выход. Не глядя в мою сторону, он так резко дёрнул дверь, что та едва не слетела с петель, и быстро сбежал по лестнице в конюшню.       На негнущихся ногах я медленно проследовала к окну — как раз вовремя, чтобы увидеть уносящегося прочь от дома конюха наездника. Малфой подгонял коня так сильно, что я даже испугалась, как бы бедное животное не сбросило его. Он пересек поле и скрылся из виду, а я осела на скамейку и всё смотрела и смотрела ему вслед…       Опустевшее сознание внезапно наполнилось знакомым шепотом:       «Из всех преступлений самые жестокие — преступления любви…»       — Любовь? Здесь нет места любви, Северус, — глухо прошептала я в ответ.       После ухода Малфоя внутри всё моментально остыло — и тело, и эмоции. Ветер, задувавший в окна, показался вдруг неприятным и холодным. Я закрыла ставни, машинально совершая необходимые движения руками.       Взгляд остановился на моих стоящих у скамьи тапочках. Посмотрев на них какое-то время, я поняла, что у меня нет желания уходить и идти куда-либо. Поэтому встала и подошла к камину. Взмах Бузинной палочки — и в очаге заревел огонь. Мне вдруг так сильно захотелось спать.       Нет, я не хотела спать, но хотела заснуть и увидеть какой-нибудь бредовый сон, а потом проснуться в мире, который по сравнению с этим сном, оказался бы хоть чуточку более нормальным.       Посмотрев на диван, я направилась совсем в другую сторону — через кухню, к маленькой комнате, отделенной занавесками, с кроватью посередине. Сквозь французские двери в помещение лился свет, но я не обращала внимания на веселых солнечных зайчиков.       Всё, что попадалось мне на глаза, было разных оттенков серого цвета.       Я опустилась на покрывало и вдохнула приятный запах, который напоминал о Малфое. Свернувшись калачиком посреди широкого матраса, я закрыла глаза и позволила этому запаху увести меня за собой.

***

      Шум моря. Но он не был похож на шум того моря, что я всегда слышала в Британии — бурно бьющегося о скалы… Это был мягкий звук того, как солёная вода ласкает белый песок.       — Милая, ты ведёшь себя так, будто у тебя голова болит, — сказала мама. Я почувствовала прикосновение матери к своей левой руке и улыбнулась. Открыв глаза, я поймала внимательный взгляд её шоколадно-карих глаз.       — Я в порядке, мам. Просто слушаю море… — успокаивающе ответила я.       — А вот я — едва слышу его, — раздался с другого конца стола глубокий бас моего отца.       Я повернулась, чтобы улыбнуться и ему тоже, глядя в его удивительные жёлтые глаза, в которых был заметен весёлый блеск.       — Я слышу только крики чаек, — тихо сказала Нарцисса где-то справа от меня. Слева от моего отца восседал Люциус.       — Мы что, играем в «Угадай мелодию?» — шутливо сказал он, усмехнувшись.       — С таким же успехом мы могли бы играть в «Я — шпион»**, но это было бы нечестно. Парис — дальтоник, — сказала мама, хихикая.       — Право, Хэлен. Я терпеть не могу, когда ты называешь меня Парисом, — проворчал отец, скрестив руки на груди, едва прикрытой тканью свободной туники.       — Елена и Парис… Как фаталистично, — заметил Люциус.       — Но разве не Менелай был отцом Гермионы? — спросила Нарцисса, поправлявшая бледными руками свой монохитон кремового цвета***.       — Так оно и было, — утвердительно кивнула я, улыбаясь папе. Отец ухмыльнулся и опустил, наконец, руки со своей заросшей бочкообразной груди на колени, покрытые мужским хитоном, который был перетянут широким чёрным поясом.       — Менелай — не очень-то британское имечко. А «Парис» звучит как-то… Распутно, — сказал отец, перемежая слова своим глубоким смехом.       — Получше, чем «Люциус», Пэрри, но, как по мне — хуже всего дела с этим обстоят у моей жены, — отвечал мистер Малфой с непривычной для его лица улыбкой. Взгляд серых глаз Люциуса был обращен к Нарциссе, а пряди его серебристых волос свободно рассыпались по плечам, скрытым бледно-голубым хитоном.       — Я довольна своим именем. Так легко слетает с языка… — сказала Нарцисса, начиная смеяться. — Что его можно ненароком сломать при этом.       Мы все поддержали её слова дружным смехом, за которым… Я всё ещё продолжала слышать шум моря.       Наш стол был накрыт бокалами со сладким вином, тарелками с фруктами и сыром. Мы приступили к трапезе. Солнце, озарявшее нашу маленькую стоа****, светило мне прямо на правую часть лица, согревало своими лучами. Я потянулась за ломтём пресного хлеба и удивленно вздохнула, когда копна моих волос, заплетенная во множество мелких косичек карамельного цвета, упала мне на плечо.       — Ты видела Драко сегодня утром, Нарцисса? — спросил отец, поднося к губам кусочек сыра.       — Да, перед самым рассветом. Говорит, ему нужно закончить какие-то дела и он сегодня же присоединится к нам за нашим маленьким послеобеденным приключением, — ответила Нарцисса.       — Приключение? — уточнила я, держа в руке бокал вина, которого хотела пригубить вновь.       — Нарцисса ничего тебе не рассказала, Гермиона? — с небольшой издёвкой обратился ко мне Люциус. Я так резко закачала головой, что ещё больше крохотных косичек рассыпалось по плечам.       — Ну… Теперь, когда Минотавр мёртв, мы собираемся пересечь лабиринт, — продолжал Люциус с ухмылкой.       — О, я очень надеюсь, что глупый домовик, который решил эту загадку, оставил красную нить, чтобы мы не блуждали там бог весть сколько, — вздохнула моя мама, отбрасывая от своего красивого лица непослушные тёмные кудри волос.       — Это должно быть не так уж и сложно, — сказала я. Сладкое вино ударило в голову.       — Так куда, ты сказала, отправился Драко? — продолжал допытываться отец у Нарциссы, похоже, не сильно заинтересованный в нашем дневном приключении.       — Думаю, это как-то связано с делом Поттера. Но не могу сказать наверняка. Меня охватило странное ощущение. Я замерла, услышав эту фамилию.       «Поттер».       — Гермиона, а ты случайно не ходила в школу с кем-то по фамилии Поттер? — спросила мама. Я нахмурилась.       — Звучит знакомо. Он мог поступить в том же году, что и я…       — Это случайно не тот самый Поттер, который убил всех тех людей? Это он? — спросил отец, подхватывая ломтик дыни с блюда, расположенного в центре стола.       — Да, это именно он, — мрачно ответил Люциус, опершись голыми локтями о стол и покачивая бокал в руке. — Но, как я понял, Драко убил Поттера, при попытке его задержать. Несколько авроров пали в бою, и у Драко не осталось другого выбора…       — Бог ты мой… — ахнула мама, прикрывая рот мягкой ладошкой. Нарцисса вздохнула и положила ладонь на локоть Люциуса.       — Драко отказался от всех министерских наград и совсем отдалился в последнее время. Гермиона, он ничего не говорил тебе об этом?       — Нет. Он не рассказывает о своей работе. Я пыталась спрашивать, но он всегда отвечает, что не хочет тащить работу в дом…       — Звучит разумно, — заявил отец, озабоченно глядя на меня своими жёлтыми глазами. В стоа повисла тишина, и шум волн стал слышен особенно сильно. Мои родители и чета Малфоев молча продолжали трапезу, но я стала внимательно прислушиваться к звукам снаружи дворца…       «Гермиона…»       Я закрыла глаза.       «Гермиона?..»       Я вдохнула ароматы моря, еды, дворца… Одурманивающие — отравляющие меня ароматы.       — Гермиона, ты должна немедленно открыть глаза!       Я сопротивлялась этому голосу, так не похожему на голоса кого-то из людей, составлявших мне компанию. Этот глубокий голос, идущий откуда-то от входа в переходы дворца… Знакомый, но я не могла узнать его. Лишь интонация, с которой он произносил моё имя, напоминала мне о каком-то забытом чувстве…       — Открывай глаза, черти бы тебя побрали!       Каркающий голос звучал слишком требовательно, не давая возможности ослушаться — и я открыла глаза. Моё маленькое семейство продолжало вести беседу, но я их уже не слышала. Поэтому перевела взгляд с их улыбающихся счастливых лиц на источник голоса. В дверях стоял незнакомый человек, одетый в чёрную мантию, пуговицы которой, казалось, мерцали — на груди, рукавах и почему-то на штанинах брюк. Лицо его веяло зловещей грозой: крючковатый нос, кожа желтоватого оттенка, чёрные глаза, длинные волосы цвета воронова крыла…       — Поднимайся сейчас же, девчонка! Тебе надо уходить! — прошипел он, оскалив пожелтевшие искривленные зубы. Я повиновалась, и мой стул издал противный скрежет, двигаясь по холодным камням пола стоа. Машинально оправляя свой хитон, я заметила, что он был такого же чёрного цвета, как и одежда непонятного человека в дверях. Обойдя стол, я поняла, что обуви на мне нет, и замерла перед возвышавшимся надо мной мужчиной.       — Куда это ты собралась, Герми? — спросил отец, называя меня моим детским прозвищем, и повернул голову в мою сторону.       — Я ненадолго, па. Вернусь через минуту, — сказала я дежурную фразу, отчетливо понимая, что никто кроме меня не замечал присутствия чёрного человека. И тогда чёрный человек схватил меня за запястье — я чувствовала, что длинные пальцы впивались не только в мою кожу, но и в самую кость — и буквально потащил меня за собой в прохладу дворцовых коридоров. Пока мы бежали, мне оставалось только смотреть на его разметавшиеся длинные, сальные волосы.       — Ты бы не проснулась, я и решил, что должен прийти сюда, забрать тебя. Клянусь всей бородой Мерлина, девчонка — это всё плохо кончится для тебя! Время для нашего взаимодействия с тобой ещё не наступило! — рычал он впереди, не оглядываясь на меня. Мы бежали по каменным коридорам, минуя фрески и мозаики на стенах — дельфины, выныривающие из чёрных и синих стеклянных вод… Море. Я продолжала слышать шум моря в темноте неосвещенных коридоров. Спускаясь ниже, мы словно летели по ступеням вниз — вдоль освещенных стен башни уходящей в недра дворца, вниз… В лабиринт.       — Но… — выдохнула я, болящими от частого дыхания лёгкими. Мои босые ноги болели и замерзли, должно быть от холодного камня. — Мы ведь должны… Надо дождаться Драко. Он должен… Указать нам, где центр!       В темноте лабиринта горело лишь несколько факелов, освещавших гладкие стены коридоров. Я пыталась найти красную нить на полу, но взгляд как назло не хотел фокусироваться… Наверное, от быстрого бега. Чёрный человек бежал слишком быстро и так больно тянул меня за руку…       — Молчи, Гермиона! Соберись, ради Мерлина! Мы бежим за нашей с тобой жизнью! — кричал он, и его низкий голос эхом отражался от гладких стен, пока мы петляли и кружили по лабиринту.       — Я не понимаю, — воскликнула я, когда его хватка стала крепче.       — Твой разум не может очнуться. Ты создала этот сон из-за своей печали, и ушла в него с таким чертовым рвением, что превратила его в ловушку для себя самой. Теперь я должен спасать тебя, чтобы мы оба могли жить!       Я так ничего и не поняла. Кто был этот человек? И куда мы направляемся?.. Факелы вдруг погасли, и мы побежали в темноте.       «Как этот человек может видеть куда идёт?..»       Я чувствовала, что мои ступни начали кровоточить, ногам было жутко холодно… Так хотелось вернуться в стоа — к теплу и шуму моря. Мои ноги, казалось, налились свинцом, и мужчине приходилось тянуть меня всё сильнее и сильнее, чтобы я не отстала.       — Если ты не будешь двигаться, Гермиона, ты умрёшь!       Я всхлипнула. Какой-то сумасшедший чёрный человек уводил меня от моей семьи… И вдруг споткнулась.       — Нет! — рявкнул он, резко обернулся, чтобы подхватить меня, и мы оба упали. Его спина подскочила от сильного удара оземь. Я вырвала свою руку из хватки и оттолкнулась от его груди, на которую упала.       — Кто ты такой?! Зачем ты это делаешь?! — закричала я на него, ударив кулаком куда-то в район груди, но не смогла разглядеть в темноте его лица. Внезапное движение рассекаемого чем-то воздуха совсем рядом заставило меня замереть на долю секунды, а потом чья-то ладонь со всей силы ударила меня по лицу так, что я прикусила язык, в ушах зазвенело. Я свалилась с чёрного человека на холодную твёрдую землю и к своему ужасу… Проснулась.       *Ревизиони́зм (revisio — пересмотр, от лат. re — пере и visio — смотреть) — идейные направления, провозглашающие необходимость пересмотра (ревизии) какой-либо устоявшейся теории или доктрины. Термин впервые был применен в немецкой социал-демократии по отношению к концепции Эдуарда Бернштейна (бернштейнианство), объявившего о необходимости «ревизии» марксизма в новых исторических условиях. © Википедия       Прим. пер. На деле же, подобные «пересмотры» назначаются с одной единственной целью — переврать изначальную идею в пользу своих собственных воззрений/выгод/взглядов, тем самым привлечь на свою сторону сторонников первоначального замысла.       ** Прим. пер. 'Eye-spy' в оригинале, это сокращенное и рифмующееся (что так любят наши английские «партнёры») название игры «I spy with my little eye something beginning with …» («Я вижу своим маленьким глазом что-то, начинающееся на …»).       Смысл игры заключается в том, что ведущий загадывает предмет из окружения играющих и даёт подсказки в виде характеристик предмета, которые те будут пытаться угадать. Эти характеристики могут включать в себя цвет, размеры, текстуру и т.д. Поэтому миссис Грейнджер, считает эту игру немного нечестной по отношению к её супругу, который, как она утверждает, не различает цветов. ***по поводу хитонов и монохитонов в тексте.       Хито́н (греч. χιτών, «одежда») — мужская и женская одежда (нижняя) у древних греков; подобие рубашки (льняной или шерстяной), чаще без рукавов (в классическую эпоху хитоны с рукавами носили только актёры). © Википедия       Прим. пер. Есть мнение, что Монохитоном (от англ. — Мonochiton) называли этот элемент одежды, когда носился исключительно он один, как основной элемент гардероба, без дополнения в виде туники и прочего. Хотя упоминание об этом я нашла только в одном непроверенном источнике.       ****Стоа (от греч. с т oʊ ə), в древней греческой архитектуре, является крытым переходом или портиком, обычно для публичного использования. © Википедия.       Прим. пер. «Stoa» или «стоа» — это такой вид внешнего «полупомещения» с колоннами, предшественник современных террас и других подобных сооружений.