Красивый, как вейла

Воздух вибрирует и гудит, он отливает насыщенно-синим, а еще светится, вспыхивая золотистыми фейерверками, заставляя хорошеньких ведьмочек радостно визжать и хлопать в ладоши. Они танцуют, извиваясь под музыку, льющуюся из зачарованного Крисом магловского устройства. У них на лицах и полуобнаженных телах сияют узоры, как будто каждая поголовно измазалась в волшебной пыльце. Никаких мантий сегодня — только короткие, облегающие попки юбки и платьица, только брючки и шорты, больше похожие на трусики. Одним словом, полный разврат. Наверное, чего-то такого и ждали от вечеринки в Слизеринской гостиной. Разряженное под маглов сборище в змеиной гостиной. Мерлин, что бы сказал Салазар… Эмма весь вечер вьется рядом ужом, то обнимает со спины, пихая узкие ручки под футболку, то опускает голову на плечо. Она то и дело очень громко смеется чьим-нибудь шуткам, и оранжевые полоски у нее на лице каждый раз вспыхивают как-то тревожно, точно взорвутся прямо сейчас и снесут ее голову с плеч. Музыку перекрывает звон сталкивающихся бутылок — студенты чокаются тут и там сливочным пивом, утягивая друг друга на импровизированный танцпол. У камина то и дело раздаются взрывы веселого смеха: кажется, Вильде снова рассказывает про похождение в тот ночной клуб во время каникул: «А потом он стянул с себя эти ужасные блестящие плавки. Плавки с себя! Перед всеми! На сцене. Правда, потом Крис нам признался, что это был такой особенный магловский клуб, где мальчишки раздеваются и танцуют за деньги...» Шистад подмигивает через весь зал и салютует жестянкой — магловское, терпкое пиво в забавной аляпистой банке. Оно отдает солодом, тмином, приятно прокатывается по гортани. Крис дергает бровями, и показательно толкается в щеку изнутри языком. Извращенец. Исак качает головой и лениво вскидывает кулак с оттопыренным средним пальцем. Сколько можно, серьезно? Эмма щебечет какую-то чушь, а он зачем-то уже с четверть часа толкует о Beatles. — Детка, это же рок-короли. Вот… пропусти эту музыку через себя: So we sailed up to the sun Till we found a sea of green And we lived beneath the waves In our yellow submarine… Желтая подводная лодка будто качается перед глазами. Серые, штормовые волны перекидывают ее друг другу, как охотники квоффл, а впереди воронкой закручивается водоворот. Еще немного, и утащит на глубину, к Гигантскому Злому Кальмару, что стиснет любовно щупальцами и замрет так на самом дне, чтобы никогда уже не расстаться… Ветер треплет волосы, и соленые брызги попадают в лицо, стекают по стеклам запотевших очков. Исак растерянно тянется, чтобы вытереть их рукавом. Очки? Но он никогда… Все тут же стихает, как будто кто-то щелкнул пальцами или просто аппарировал куда-то подальше. Тусклый и желтый свет, запах старой бумаги, чернил, шорох страниц и пера о пергамент. Непокорная каштановая копна совсем рядом: девчонка стискивает огромную книгу измазанными чернилами пальцами. Кивает чему-то, время от времени выписывая какие-то мудреные фразы. Почему-то сидит очень прямо. А еще губы неестественно-белые и так сильно дрожат. — Миона, поговорим? — произносят [не] его губы, и Исак видит, как чужая ладонь накрывает гладкую девичью ладошку. Сжимает. Девчонка жмурится и изо всех сил трясет головой, рассыпая по плечам непослушные пряди. Хочется притянуть к груди и шептать в эту макушку, что все хорошо, что он не урод, он — Гарри. Он — все тот же Гарри. Ее лучший друг. Значит, Гарри, понимает Исак. Значит, еще одна сцена из прошлого, которую ему любезно раскрывают зачем-то. — Я должен был рассказать тебе сам. Миона, прости, я не хотел, чтобы вот так. Ты увидела и была не готова. Но, понимаешь, он особенный для меня. Это не какая-то прихоть, это не болезнь. Я знаю, он — парень. Но я люблю его. Я люблю его. Слова падают на пол, разбиваясь о камень миллионом стеклянных осколков. Я люблю его. Мерлин, это так просто. Как быть и дышать. Как взмывать к облакам на метле. Я люблю его. В этом и заключается смысл. Я люблю его. Я просто хочу остаться с ним до конца. — Гермиона, я… Она выдергивает руку из хватки прежде, чем резко от него отвернуться. Но Гарри-Исак все равно успевает заметить влажный след на щеке и боль, хлестнувшую по карей радужке словно изломом. Дело ведь не в том, что это Малфой. Дело вовсе не в этом. Или именно в этом, но немного не так. — Как давно, Гермиона? — Исак слышит грусть в этом голосе. Грусть, что мешается с пониманием и чем-то еще. Совсем безнадежным. — О чем ты? — она вскидывается навстречу и даже оборачивается, быстро стирая с лица следы предательских слез. Аккуратные ноготки подкрашены нежно-розовым лаком. И это так дико, что он почти забывает о том, что собирался сказать. Она смотрит с таким лицом, будто он вот-вот сбросит ее прямо в пропасть и будет смотреть, как летит вниз, крутясь, ее тело, ломаясь о каждую неровность и выступ Астрономической башни. — Как давно ты тоже любишь его? «Это же Драко, — считывает Исак в мыслях легенды волшебного мира. — Это же Драко Малфой. Он такой… такой нереальный. Не любить его — за пределами человеческих сил. Невозможно». — О, Гарри, — тихий и горький смешок. Кажется, разбавленный чем-то похожим на облегчение. — Ты так ничего и не понял, ведь правда? Его возвращает обратно, как обычно, рывком. Как будто тащит волоком по полу, больно ударяя об острые углы в коридорах и о покрытые пылью доспехи, что по-стариковски ворчат и едва успевают убираться с дороги… Исак моргает и трясет головой, пытаясь избавиться от гула в ушах. Эмма прижимается все теснее, и узкий диванчик отчего-то вдруг кажется клеткой, в которой заперли на замок и ушли, не оставив ключа. «Алохомора», — зачем-то отчаянно шепчут губы, а пальцы рассеянно гладят ее руки и плечи. — «Алохомора»… В горле вязко и склизко. Никак не получается сглотнуть этот комок. «Ты так ничего и не понял?» «А должен?» — Как здорово, что у вас получилось прийти. Эвен, это и есть твоя Соня? Я очень рада, давайте сюда, проходите. Ты же еще многих не знаешь, пойдем. Сана, познакомься, это и есть наш новенький. Эвен. Воздух звенит, пока Сана Бакуш, затянутая в черный хиджаб, приветливо клюет в щеку новенького гриффиндорца. Вильде обнимает Соню за плечи, склоняется, что-то доверительно шепча ей на ухо. В желудке неприятно печет, будто уголек как-то попал туда из камина. Пальчики Эммы перебирают волосы, от нее хочется отмахнуться, как от противного пикси, что нарезает круги вокруг головы и норовит то тяпнуть за ухо, то подзатыльник отвесить. Сана целомудренно трогает щеку Эвена сухими губами, а тот смотрит сквозь гостиную на него. Эвен смотрит, не отрываясь. На нем желтая повязка, что не позволяет прядям упасть на глаза. Пальцы покалывает, как перед магическим выбросом. Эвен что-то говорит и кивает. Исак видит, как шевелятся эти губы, точно читают стихи. Неспеша стягивает магловскую куртку из грубой голубоватой ткани. Забрасывает на плечо. Эвен парализует на месте. Эмма продолжает шелестеть что-то фоном. Как старый телевизор в гостиной дяди Вернона. Стоп? Какая гостиная? Что за Вернон? Тут же в пальцы тычется прохладная жестянка из запасов Шистада. То, что надо сейчас. Беспалочковая магия как отражение заботы лучшего друга? Или такая подъебка в стиле Кристофера? Плевать. Банка шипит, когда Исак тянет за кольцо, открывая. Залпом через шум в голове. Как будто где-то там, за стенами замка, каменистый берег осыпается в стылые черные воды. — Так здорово придумали с этой магловской модой, — тараторит Эмма, слизывая со стеклянного горлышка алкогольные капли. — Мне только жаль, что не получилось надеть новую мантию, она просто прелестна. Но ты увидишь завтра, я обещаю. Мадам Малкин придумала совершенно новый фасон. Уверена, ты глаз от меня отвести просто не сможешь… Прервать поток этого бессмысленного бреда получается только одним. Девчонка с готовностью тянется навстречу, пальцы скользят по шее, спускаясь к ключицам. Чуть скребут кожу, Исак давит мимолетную дрожь, заставляет себя углубить поцелуй, не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. — Вы слишком уж много обжимаетесь, ребята, — Эвен бесцеремонно плюхается на тот же диван и хлопает Исака по плечу, как бы невзначай оттирая возмущенную Эмму в сторону. — Помнишь меня, принцесса? — Подмигивает ей мимолетно, так знакомо дернув бровями. Смеется он, что ли, над ней? Эмма что-то еще говорит, но ее уже попросту нет. Здесь только Эвен сейчас и Исак. Он будто не здесь, а намного ближе и глубже. Он будто давно уже пробрался под кожу и врос, намертво закрепился где-то в области сердца. — Добро пожаловать в гостиную Слизерина, — Исак поднимает голову и смотрит в упор, отставляет в сторону пустую жестянку. Язык присыхает к гортани. Это ничего. Это быстро пройдет. — Тут очень уютно мило, — Эвен чуть щурит глаза, будто проверяет: сработает или нет? Исак откидывает голову и громко смеется. Уютно? В Слизеринской гостиной? В холодных и сырых подземельях? В месте, что много веков назад еще Гарри Поттер с друзьями окрестил серпентарием? Что ж, Эвен Бэк Найшейм, десять очков Гриффиндору. Это было, ну, скажем так… мило. — Думаю, нам пора танцевать, — Эмме все же надоедает их разговор, больше похожий на ребус или видение на прорицаниях Трелони, ни одно из которых ей пока так и не удалось разгадать. Исак моргнуть не успевает, очутившись посреди гостиной с девчонкой в объятиях, прижимающейся до неприличного тесно. Так, что он чувствует каждый изгиб. Почему-то так влажно, и это… нет. Неприятно. Вспышка того, что Шистад назвал светомузыкой, плетью бьет по сетчатке. Дернется, натыкаясь на с готовностью подставленные немного липкие губы, что все еще отдают карамелью, несмотря на несколько бутылок сливочного пива, опустошенных с начала вечеринки. Ее ресницы, дрогнув, опускаются медленно, а Исак переводит взгляд дальше. Туда, где фигуры движутся плавно, как под водой. Как на замедленном колдо, на которое наложили специальные чары. Тонкие пальчики с длинными ноготками ведут по плечу. Эвен мажет скулой по скуле, собирая разноцветные блестки себе на лицо. Трепет ее длинных ресниц. Выдох, будто усиленный Сонорусом. Губы сминают губы. Губы, что на вкус… это вишня, он помнит. Это вишня и мята, иначе быть просто не может. Гостиную Слизерина затягивает плотным белесым туманом. И все исчезает, лишь силуэты угадываются в рваном мерцании. Вильям, не дождавшийся Нуру, накручивает на палец прядь чьих-то волос и, кажется, рассуждает о смысле бытия и вселенной. Вильде бросает призывные взгляды на Магса, отплясывая при этом с каким-то мальцом из Равенкло. Крис будто задался целью сожрать Эву при всех. Вылизывает ее рот так сладострастно, что это было бы неприлично, посмотри кто на них. Но все заняты своими партнерами, все танцуют, и Эвен… Соня будто растворяется в нем. Зубы Исака выбивают какую-то дробь. А он даже еще не замерз. «Он не человек, он однозначно вейла. И Соня тоже. Вейла, сирена… я не пойму уже нечего. Нечеловечески прекрасны. Оба они»… Взмах ресниц. И точно в глаза. Зрачок топит радужку за мгновенье, скачком. Белый взрыв. Исака разрывает в ошметки быстрее, чем он успевает подумать. Стены Большого зала точно покрыты сверкающим серебром. Они переливаются и сияют, как иней в свете полной луны. Гирлянды из омелы и плюща свисают с высокого потолка, усыпанного блестящими звездами, так похожими на застывшие слезы. Длинные столы, за которыми обычно обедали факультеты, исчезли. Вместо них — сотни крошечных столиков человек по десять на каждый. Фонарики, мерцающие теплым огнем. И множество нарядных пар в центре зала, кружащихся под льющийся со всех сторон медленный вальс. — Джинни, я не хочу танцевать. Не люблю, не умею. Ну, сколько я должен тебе говорить? Ты ведь с Невиллом здесь. Это не очень красиво, — убирает настойчиво со своей мантии девичьи пальцы, трет опостылевший шрам. У нее за плечом — так близко, что Гарри мог бы потрогать, — девчонка со вздернутым носом в изумрудной мантии держит под руку Драко Малфоя. Почему-то кругом идет голова. Это все шрам, или просто в зале становится душно. — Панс, у меня голова от тебя, как пустой котел. Не части… — аккуратно расправляет складки парадной мантии, но пальцы вдруг замирают, когда Малфой сталкивается с Гарри Поттером взглядом. Не шевелится три долгих секунды. Моргает, ведет языком по губам, смачивая пересохшую кожу. Рука на девичьей спине ползет к талии, ниже. Легонько сжимает и гладит. Панси шлепнет по пальцам с нарочитым упреком, сияя, как новенький галлеон: «Он мой, он со мной. Драко Малфой. Смотрите!» Здесь и правда до невыносимого душно. Ноги несут прочь из зала. Кажется, слышится какой-то булькающий выдох-смешок хорька за спиной. Горло будто сдавило удавкой. Колючей и жесткой, что не просто сжимает, но и кожу снимает попутно, обдирая до мяса. Нет, до хрящей, до гортани… Он идет через зал, думая лишь об одном: как бы при всех не споткнуться. На лестнице, что ведет на совятню, несет сквозняком, что пробирает до самых костей. Ноги перебирают засыпанные какой-то дрянью ступени. Здесь грязно и холодно: какие-то листья, бумажки, совиный помет. Вообще, то, что нужно. Прислониться к стене, нащупав в кармане мятую пачку. «Инсендио»… — и дым ползет по площадке, увлекаемый вверх сквозняком. Там, под крышей, совы возмущенно бьют крыльями. Некоторые протяжно кричат. Быть может, ругают его на своем языке. Воняет прелыми листьями и птичьим дерьмом. Торопливые шаги где-то в конце коридора. Пускай. Может кто-то тоже решил подышать или даже отправить письмо? Послание единственной и нерушимой любви? Затяжка, и дым горло дерет, еще раз. Опускает ресницы и… руки впиваются в плечи, разворачивают к себе, прожигают сквозь тонкую ткань. Глаза напротив, как серебро, нет, как ртуть. Зрачок огромный, шальной и мутный, точно стекло, по которому текут и текут потоки дождя. Сердце подпрыгивает, дергаясь где-то в горле. Дышать… он не может. Мерлин. И понять ничего не успеет. Не в силах. Его тело в этих руках, как желе, что стремительно тает под жарким солнцем в пустыне. — Как же ты измучил меня, Поттер. Как же ты, сука, меня извел, легендарный мальчик. Как же ты сделал так, чтобы я… — рыкнет и заставит сам себя замолчать, прижимая к забранному решеткой окну и так отчаянно, жадно целуя. Выводя языком какие-то узоры изнутри, трогая самым кончиком нёбо. Лижет, грызет и кусает. И стонет. Мерлин… Драко т а к стонет, что Гарри изнутри как огнем обдает. Жидким пламенем выжигает. Пол под ногами вдруг скользкий, как палуба корабля, когда шторм ломает корабль, а молния взрывает к боггарту мачту, волна тут же сносит рулевое колесо и тащит в открытое море. Целует, как будто вымещает все отчаяние, злость. Как будто первый раз и последний. Как перед казнью — перед дементором, что качается где-то в углу, сразу после готовясь выпить его душу до капли. Ладонь обжигает шею, скользит выше, впутываясь в непослушные пряди. Колено вжимается между ног. Драко все еще держит, не дает ни единого шанса отпрянуть. Гарри… не получается даже моргать. Его закручивает вихрем, его поглощает. Язык несмело толкнется навстречу, сплетаясь с другим. Малфоя будто плетью стегнут меж лопаток. Но он только ближе и глубже. Гарри чуть прикусит губу и тут же втянет в рот, посасывая, как леденец. Шок в глазах Драко Малфоя. Надежда и потрясение. Поцелуй с привкусом мяты и вишни. Ветер свистит у виска. Быть с ним, только с ним, очень близко. Они как будто в центре урагана, тайфуна. Откуда-то остро пахнет озоном. Исак валится вперед, как будто только что из портала. Хватает Эмму за плечи, получается устоять. Эвен смотрит… он точно такой же. Исак это видит. Он видит каждый лучик в зрачке и каждую разноцветную искру. Он узнает. Это он, Исак точно знает. Ему не нужны пророчества Сивиллы Трелони, волшебный шар или вещие сны. Эмма тянется за очередным поцелуем, а он опускает руки, отступая на шаг. Музыка оглушает. Ладони липнут, и хочется очистить заклинанием или просто засунуть под струю холодной воды. Эвен. Эвен. Эвен. Имя в голове заклинанием. Воскрешающим и бодрящим. Эвен. Эвен — это и есть главный смысл. Эвен. Эвен. Хочу. Прямо сейчас, только Эвен. Без каких-то подделок. Крис шепчет что-то на ушко строго хмурящей брови Эве, бросает через плечо ехидные взгляды. Наверное, весь вечер следит. Одно слово — Шистад. Магнус и Махди что-то орут и тут же уносятся прочь. Исак не понимает. Не слышит. Эмма уже с Соней о чем-то болтает. Так легко и свободно, как две лучших подружки. Разбирает что-то про озеро, пикник и маскирующие чары. Ну да, в четверть первого ночи. Почему бы и нет? Конечно, ни Снейп, ни Филч ничего не заметят… С Мерлином на все четыре отпустят. Гостиная быстро превращается в какую-то свалку из вещей и вопящих подростков, что отбирают друг у друга бутылки и банки. Почти дерутся из-за вороха мантий — у озера сейчас точно не жарко. Стоит посредине столбом, точно невзначай под Ступефай угодил и вот прямо сейчас рухнет посреди всего безобразья. — Исак, ты идешь? — зовет Юнас уже от дверей. Барабанит пальцами по косяку, как будто торопит, и смотрит почему-то побитой собакой, чуть снизу вверх. Исак просыпается, возвращаясь в реальность. Трясет головой и вскидывает палочку, уничтожая пустую бутылку, еще и еще. Ну их всех к Мерлину, право. Столько шума, столько лишних людей. — Я вас потом догоню. Сбежать в ванную — жаль, что не старост, но сейчас тащиться на пятый этаж, рискуя нарваться на завхоза и его облезлую кошку? Лучше здесь и вот так. Вентиль — на полную, вода ледяная. Плещет себе на лицо, чувствуя, как тает липкий туман, как в мозгах расходятся тучи. Сзади закрывается дверь, и из соседнего крана плещет вода. Мурашки бегут вверх по рукам от запястий. Мурашки несутся табуном по плечам, сигают на шею, хихикая и толкаясь. А конечности — все сразу — так сильно трясутся, что он хватается за раковину просто, чтоб устоять. — Мы с Соней вместе с пятнадцати лет, — вода льется на пальцы, а Эвен просто смотрит сквозь бесцветный поток на свои длинные пальцы. Эвен говорит. Объясняет. Исаку хочется закричать, но будто чарами запечатали горло. — Это на самом деле большой срок, и она много сделала для меня, тащила все на себе в то время, как я... Это сложно вот так рассказать. Понимаешь? Мы отдаляемся все сильнее. Но она ехала сюда из Парижа только для того, чтобы быть рядом. Как прежде, уже не будет. Думаю, она тоже видит это. Не может не… Зачем? Зачем он говорит это все? Исаку хочется заорать или зажать уши руками. Но он просто смотрит. Он чувствует себя как змея, которой шепчут что-то на парселтанге. Он чувствует, что падает в эти глаза. В огромные, дурные зрачки, что собой заполняют пространство. Зрачки — весь этот мир. Другого нет и не надо. — Ты же понимаешь, о чем я, Исак? — Не знаю. Эвен тянет руку, перекрывая кран. Тишина такая, что можно пощупать. Не осталось ничего, только он. Качнется вперед. И ближе… почти, как в видении. Там, у совятни. Только там рывком и за раз, а тут кто-то словно растянул пространство и время. Глаза, как омут памяти, как дымка над лугом после дождя. Ближе, качнется. Дыхание будто уже осторожно целует, растворяя сознание, лишая всего. Раскрыть языком неуверенно губы, умирая и возрождаясь, как феникс. Исак чувствует: прямо сейчас он умрет. Он исчезнет, расщепится, его просто не будет. Дыхание касается губ, дыхание бьет наотмашь и сразу поддых. Ближе на дюйм. Невозможно. Запретно. Он умрет, если Эвен остановится. Он убьет его, если это не случится сейчас. Если он остановится — тоже. Только Эвен, вокруг нет ничего. Мой. Мой. Для меня. Созданный специально, чтобы быть моей половиной. «Так долго, Драко… зеленые шторы на окнах гостиной»… Одна молекула до касания губ. До вспышки. До взрыва. До столкновения планет, нет, галактик. До сверхновой, что уже ширится где-то в груди, и вот-вот разнесет на частички меньше молекул. Он здесь — он весь для него. Еще один выдох, и... грохот извне, как будто там, за стеной, взорвали Бомбардой гостиную Слизерина. Разнесли к Мордреду в невесомую пыль. Вздрогнут, неохотно отходя друг от друга. Медленно, точно себя заставляя. Перед глазами плывет, а взгляд до сих пор — расфокусированный, мутный. Абсолютно обдолбанный, ни проблеска здравого смысла. Возвращаться обратно — пытка похлеще Круциатуса будет. Тонкий, обиженный всхлип — оттуда, из еще реального мира. Эвен молча кивает, как будто соглашается с кем-то незримым, и первым выходит наружу. Исак смотрит лишь на Малфоя… Мерлин… какой, к боггарту, Драко Малфой? Это Эвен. Просто новенький с Гриффиндора, что лишил остатка мозгов. Это нехватка секса и отсутствие личной жизни. Это можно объяснить легче и проще, чем каким-то наследием, переселением душ и далее по безумному списку старосты и капитана команды. — Нура? Ты плакала? Что-то случилось? — даже голос от напряжения звенит. Напряжения, что еще не отпустило обоих. Исак смотрит на палочку, зажатую у девчонки в ладошке, на осколки огромной вазы у нее под ногами. Хмыкнет, изо всех сил стараясь прояснить в голове. Ладно, лично он всегда ненавидел это уродство. Но почему Нура так беспомощно смотрит? Забыла Репаро? — Я видела, кажется, Вильяма. Там, у озера, — нервно дернет рукой, убирая с лица лезущие в глаза растрепанные пряди. Через кусты она что ли до замка бежала? — Он целовал выпускницу. Наверное. А я ведь не собиралась идти, совсем скоро по Зельям зачет. Но вот все же решила, а там... Нура смеется так звонко и громко, как будто услышала отличную шутку. Может быть, к Помфри за успокаивающим или?.. Блять, ну почему? Почемупочемупочему? Почему надо было сейчас? И Вильям… просто кобель. А сам на прошлой неделе за каким-то хреном устроил Шистаду разнос за шашни с той официанткой в Косом переулке. Однажды какой-нибудь гиппогриф отгрызет ему член. Или это сделает одна из девчонок. Эвен глядит тяжело поверх ее головы. Гладит тихо будто враз потускневшие волосы. Эвен будто прямо сейчас с чем-то согласился без вопросов и слов. — Нам надо найти Вильяма и во всем разобраться, согласна? — приобнимает ее, накидывая на плечи чью-то мантию, забытую в кресле. У озера кто-то громко и очень знакомо хохочет. Или это все только у него в голове? Может быть, он давно в том отделении для помешанных в Мунго? Может быть, это все же досталось ему по наследству?..