Красивый, как вейла

Перо скрипит о пергамент, а филин недовольно ухает, цокая коготками по подлокотнику кресла. Вышагивает важно, будто знатный лорд на роскошном приеме. Исак, не глядя, пихает ему кусочек печенья, и тот больно клюет клювом в запястье прежде, чем взять угощение. Так тебе, хозяин, за то, что не заботишься о питомце нормально. — Злобная тварь. Ума не приложу, почему я до сих пор не подарил тебя школе. Купил бы себе сивуху-тихоню и горя не знал. Подожди ты чуть-чуть. Видишь, письмо еще не готово. И возвращается к записке, задумчиво покусывая кончик пера, пытаясь не слушать бубнеж друзей из дальнего угла слизеринской гостиной. — Он ее целовал. Там, у озера, я видела своими глазами. Понимаешь, Эскиль? А все, что он говорил мне раньше, все наши планы. Сейчас его нет нигде, говорят, мистер Магнуссон увез его в Лондон или даже в Париж. Может быть, они договорятся с директором, чтобы он закончил обучение в Шармбатоне. Я не знаю… Что ты думаешь, Линн? — Нура наматывает на палец белую прядь, а Исак чувствует, как в груди ширится раздражение. Да, она вчера не хотела, но все же… останься она в гостиной своего факультета… — Может быть, это конфеты с приворотной начинкой? Ты же знаешь, так случается время от времени. Вот он и уехал, чтобы прийти в себя… — Девочки, нет-нет, ну какой приворот… — Эскиль машет руками, привлекая внимание. Сносит со столика чей-то полунаполненный соком кубок, обливая диван и ковер. Девчонки визжат, пытаясь увернуться от брызг. Тоже мне, проблему нашли. Очищающее что, уже отменили? Или включили в число непростительных? … спасибо за вчерашний вечер. Я хотел бы узнать, какие планы сегодня. Возможно, это слишком быстро и смело, но мне показалось, что… Нет! Нет, блять и нет! Раз и навсегда — не так! Это по-детски и пиздецки убого. — Эскиль, ты не понимаешь, он каждый раз меняется на глазах, когда его отец приезжает в замок.Он никогда не изменится. Помните, он слизеринец. Для них в порядке вещей отдавать предпочтение чистоте крови и менять партнеров, как носовые платки. Я всегда думала, что он не такой, как другие. Но эта сцена у озера так и стоит в голове. Нет, все же Слизерин — это диагноз. Как несмываемая метка Темного Лорда в ту войну. — Эй, вообще-то я все еще здесь! И я — студент Слизерина, — возмущенно восклицает Исак, отдергивая пальцы от филина, что снова нацелился клювом. — Как и мы с Линн. Что Нура сказала такого? — возражает Эскиль, а Исаку остается только закатить глаза. Недописанное письмо с укором смотрит короткими строчками. Жалкий, жалкий Исак. Жалкий мальчишка, выпрашивающий крохи внимания. Абсурд. — Инсендио! — филин, прижавший лапкой исписанный край, возмущенно клокочет, когда пергамент занимается пламенем, сворачивается узкой полоской, что ломается, гнется и так напоминает своим силуэтом фигурку, что заходится от непередаваемой боли после тихого шепота: «Круцио». — Давай, пернатый, возвращайся в совятню. Для тебя тут не осталось работы. Он роняет на руки голову, что стала вдруг неподъемно-тяжелой. Кажется, разбирает раздраженное фырканье прежде, чем филин расправляет крылья и с обиженным воплем вылетает в окно. Все же эгоистичная и адская птица. — … нет, вот возьми для примера Исака, — Эскиль продолжает вещать, а Исак жалеет, что не может прямо сейчас наложить на него Обезъяз или наслать еще какую-то пакость. — Он ведь на самом деле хороший, только ленивый, как задница гиппогрифа. Настоящий живой пример того, что слизеринцы думают прежде всего о себе, а потом уже — о ком-то еще. И то, если есть настроение. Исак фыркает и забирается в кресло с ногами, натягивая плед до подбородка. Голос Эскиля убаюкивает, качает, как будто он прямо сейчас сидит на спине дракона, что рассекает небо над облаками. Вцепляется в жесткий нарост двумя руками, чтобы удержаться. Здесь, на такой высоте, воздух разрежен, а потому очень хочется спать… — … детка, если он любит тебя, непременно вернется и все объяснит. Ради тех, кого любят, делают и не такое. Бросают жен и детей, всю жизнь свою выворачивают наизнанку. Вот Малфой… слышала про такого? Вторая Магическая, все верно. Пошел против семьи, предал Волдеморта, чтобы только быть с Гарри. Он ведь метку принял только для вида… хотя этот момент не очень понятен. Возможно, он решил, что Поттер с ним просто играет, и сделал это назло. Импульсивный, как любой слизеринец. Но против правды все равно не пойдешь — метка или нет, а на самом деле он так и не стал Пожирателем смерти, не убил ни единого магла или мага. Даже во время битвы за Хогвартс. Ни на одной из сторон, представляешь… Воздуха мало, и трудно дышать. Заткнитесь же вы уже. Я просто хочу закрыть глаза и больше не думать… В камине трещат поленья, взвивается сноп огненных искр, одна попадает на руку и жалит. Света слишком много… много света, зеркал. И кто вокруг все эти люди? Его ужасом скручивает по рукам и ногам. Он ни вдохнуть, ни пошевелиться ни в силах. Мальчишка в разорванной куртке перед ним и другими стоит на коленях. Его лицо — словно маска уродства, но Драко… он узнает. И точно игла вонзается в сердце, пропитывая ядом василиска. Еще минута, и я умру. Еще минута, и я не увижу того, что они сделают с ним, как только поймут… Гарри, я ничего не могу… Как же это все, Гарри… — Драко, я жду. Не молчи. Ты знаешь, что Лорд щедро вознаградит нашу семью за поимку мальчишки. Сейчас, когда ты одумался и вернулся домой, принял метку… Избитый мальчик с опухшим лицом вздрагивает, точно ему отвесили оплеуху, сгибается, будто пнули в живот. Драко закрывает глаза. Вот и все. Вот и все, Гарри Поттер. Ты знаешь. — Драко! — Откуда мне знать, отец? Он это или нет… — отчаяние закручивает спиралью рассудок, и мысль бьется в затылке раненой птицей. Я должен… должен спасти. Пусть потом ты уйдешь к своей Уизлетте… — Неужели ты считаешь, мы с матерью не знали о твоих похождениях, мальчишка?! Отец бледнеет, а глаза наливаются кровью. Сожмет набалдашник покрепче и замахнется. Не на него. — Я не знаю, он это или нет, рара! Если я трахал Поттера, это не значит, что он отличается хоть чем-то от других. Как я сейчас должен понять? Обычный бродяга, которого егеря изловили. Я трахал… он такой же как все… Они должны поверить, они не могут не купиться на это. Все же он — Драко Малфой, в его венах течет чистейшая кровь. Он не мог бы влюбиться, он — забавлялся. Пусть… Мерлин, молю, они в это поверят. Даже, если и Поттер… Поттер, так надо. Чтобы спасти твою проклятую геройскую жизнь, идиот. Голова бродяги упала на грудь, он не видит. Не может прочесть ничего по лицу. Как будто тот сейчас в полной отключке. Люциус смотрит на сына долгих три с половиной минуты. Сверлит взглядом, как будто потрошит сознание, проникает в каждый закуток памяти, в каждую мысль. Вряд ли у него могло получиться, что что-то его убеждает. Кивает коротко: «Драко, ты можешь идти». И тут же на оставшегося неузнанным героя: «А этого — в подземелья. Я загляну к нему позже, вдруг все же… » Прежде, чем перед его лицом закрываются двери, Драко видит палочку Беллатрисы, вжимающуюся в шею мальчишки. Драко слышит, как лопается тонкая кожа. Кажется, он может почувствовать металлический запах, даже терпкий вкус крови, капля которой медленно сползает на плечо. Безумный смех тетки Беллы, и кислота вдруг вяжет во рту. Ужас ледяными пальцами массирует затылок и трогает шею. Они непременно поймут. Не сейчас, но узнают, когда Волдеморт вернется в мэнор… Они узнают, что Гарри Поттер у них. Они узнают, и тогда всему миру конец. Всему миру и Драко, потому что, несмотря ни на что… на проклятую рыжую Уизли и все вранье золотого мальчишки… Драко все еще. Драко все еще — вопреки. Ступени бегут под ногами, и неудобные туфли скользят. Он может проломить голову в любую минуту, оставить кусочки черепа и ошметки мозгов прямо на этом твердом и холодном полу. Но он должен, он просто должен успеть… В подвалах сыро и мрачно, здесь пахнет плесенью и веет древним, впитавшимся в стены ужасом, покрывшим здесь каждый дюйм, точно мох, ползущий по стволам деревьев там, в Запретном лесу. Он здесь. Не видно ничего, даже собственных пальцев, но Драко чувствует кожей, как будто где-то под кожей вшит, вживлен маячок, что постоянно указывает на Поттера, что неизбежно тянет к нему. Он шепчет тихонечно: «Люмос», и шагает вперед. Гарри сидит на полу у дальней стены. Он поднимает голову с скрещенных рук, щурится и глядит снизу вверх. Разбитые губы кривятся горькой, усталой улыбкой. — Поттер, я вытащу тебя. У меня есть план, только…. Мерлин, не спрашивай ничего и не спорь. — Я решил, ты пришел, чтобы проститься. Ты не можешь так рисковать, они сразу поймут, кто мне помог. Драко… просто иди… нет, постой. Дай еще только раз взглянуть на тебя и запомнить. Хотя о чем это я? Разве смог бы я хоть что-то забыть? Но ты… я не дам, чтобы они тебе навредили. Он горький, как полынь на губах. Он какой-то безбашенный, будто пьяный. Будто вылакал в одиночку бутыль огневиски, а теперь едва стоит на ногах и несет какую-то чушь. — Ты не умрешь! Не сегодня, не от его рук и не здесь! Я не позволю, герой! Сука, зачем тебе это? Я же с ними. Я — Пожиратель смерти, Поттер, ты видишь? Я — слуга Темного лорда, смотри! И задирает рукав, оголяя предплечье. Черный череп и змея, что глядит злыми глазами, извивается и шипит, с раздвоенного языка капает яд. Кажется, кожа пузырится в тех местах, куда попадает. Поттер смотрит, не отрываясь, и за стеклами разбитых очков… Драко видит, там зажигается что-то. Задирает подбородок упрямо. — Я знаю, почему ты здесь, — тихо-тихо и ровно, — ты был тогда в Выручай-комнате и видел, как Джинни... и ничего, как обычно, не понял. — Конечно, Поттер, ведь из нас двоих идиот — это я, — выплевывает, точно желчью под ноги. Так хочется повернуться, уйти, и пропади он пропадом с этой рыжей Уизли. Драко знает, что видел. Глаза не могут врать. А он ведь… размечтался, как какой-то кретин, как безмозглый мальчишка. — Я докажу тебе, Драко, что все не так. Что есть только ты. Всегда был только ты, Драко Малфой, — пауза, и что-то… касание пальцев, протянувшихся сквозь прутья решетки. Лаской скользнут по лицу, как будто прощаясь. — Не смей! Только поздно. — Отведите меня к Волдеморту! Я хочу видеть вашего Лорда! Я готов сделать признание! Эй, кто-нибудь, — громко, во всю мощь геройских легких. Какой же, Мерлин, придурок. — Ступефай! — наверное это место что-то делает с магией, ослабляет ее, потому что Гарри валится навзничь, но не теряет подвижность, пальцами скребет по полу, пытаясь подняться. — Не заставляй меня применять Круциатус или Империо, Поттер. Я — Пожиратель, мне уже все равно. Но я пойду и не на такое, лишь бы ты был жив. Исак громко вскрикивает в своем кресле, но глаз не открывает, разговор в комнате моментально стихает. Нура и Эскиль подходят на цыпочках ближе, Линн заглядывает через плечи друзей, и не очень понятно: тревожится или просто ей любопытно? — Что это с Исаком? Он плачет? Я вижу следы на лице. — Наверное, просто кошмар. Сейчас вроде уже успокоился. Давайте не будем его тревожить. Он последние дни сам не свой. И осторожно отходят, возвращая перед этим назад сползший плед. Не замечают, как струйка крови стекает на подбородок из закушенной намертво нижней губы. Как будто ему прямо сейчас больно безумно. Как будто он всеми силами пытается не закричать.