Байки из могильника

      Дождь… За окном вторую неделю лил нескончаемый холодный дождь, падая серыми линиями с такого же серого неба. Стояла середина ноября, и все очарование осени давно опустилось палой листвой на черную землю и гранитные набережные печального северного города. Городу было всего три сотни лет, но он будто бы дышал вековой мудростью. Вычурные дома, узкие улочки, закованные в камень набережные, черные скрюченные голые деревья, серое небо и серая вода в каналах — все будто было воплощением осенней печали и серости — не зря этот город называли «городом дождя» и «северной Венецией»…       Она сидела на подоконнике с кружкой горячего кофе и смотрела на серый дождь. Молодая художница в несуразных квадратных очках, она прожила всю свою жизнь под печальным ленинградским небом… Небо знает всё. Небо видело всё. И сейчас небо грустило, небо было серым. Здесь небо почти никогда не бывает радостным. Она всегда высказывала небу все свои думы, ибо более высказать было некому — девочка росла сиротой, а коллектив интерната ее явно не любил. Но и не трогал — она просто сидела, забившись на подоконник круглого окошечка на чердаке и рисовала, рисовала, рисовала…       «Нет, теперь не то время, нет, теперь не то небо,       Когда можно было       Просто улыбаться,       Серым оно будет потом…       Если сделать всё, что надо       И не вспоминать,       Если спрятаться в подушку,       И не вспоминать,       Если видеть небо серым       И не вспоминать…»       В дешевых наушниках надрывался Вадим Самойлов, музыка как раз под стать и погоде, и настроению. Маленькая художница взяла лист белой бумаги, простой карандаш и старый атлас в твёрдой обложке, который она использовала вместо мольберта. Спустя пару минут под ее руками начали появляться серые линии. Она рисовала серый холодный дождь, простым карандашом на офисной бумаге, держа лист на книге на коленках, сидя на тесном подоконнике на чердаке и глядя в серое небо… Она самозабвенно рисовала этот холодный дождь, серые улицы, что были видны из круглого окошка в старинном доме, печальное ленинградское небо…       Сегодня небо опять было грустным. Сегодня небо опять было серым.       «Если видеть небо серым и не вспоминать,       Что небо… Небо… было голубым…       Только это не поможет тем кто любит рисовать…»       Когда-то, очень-очень редко, небо радовалось. Небо было ярко-голубым, и в этой голубизне светило ярким и теплым светом огромное желто-белое солнце. Но небо радовалось так редко, и маленькая художница радовалась вместе с небом. Но радость ее не была похожа на солнце — слишком тихой она была…       

***

             Прошло три недели. Вместо серого дождя за окном уже шел белый снег. И маленькая художница рисовала уже не на подоконнике чердака, а на койке лазарета — сколько-то дней назад, десять, или больше, она решила выбраться с другими ребятами в город и… заболела. Врач сказала — пневмония. Ей было тяжело дышать, ей было больно. Она чувствовала, как небу было больно вместе с ней — оно стало еще серее, еще печальнее.       Но как-то раз облака разошлись, и в больничное окно стал виден кусок небесной голубизны. Маленькая художница тоже увидела его, и в душе ее впервые за какое-то время проснулись радость и вдохновение. С большим трудом, все-таки болезнь давала о себе знать, она выудила из прикроватной тумбочки плеер с наушниками, альбом и цветные карандаши. Включила музыку и стала рисовать. Хоть и ей было больно дышать, хоть и руки ее плохо слушались, но на белый лист выплескивался весь тот свет, что был в душе маленькой художницы. На бумаге проявлялось ярко-голубое небо и залитый солнцем город, затейливые разноцветные дома, уютные узкие улочки и синяя вода рек и каналов…       «Позови меня, небо, удиви меня правдой,       Я, конечно, не первый, кто летал и кто падал…       И как будто нарочно ты со мною играешь,       Потому что всё помнишь, потому что всё знаешь…» — она и сама не заметила, как стала тихо подпевать плееру, хоть и давалось ей это крайне тяжело — из опухшего горла едва ли вырывались тихие звуки.       На долю секунды девочка отвлеклась от своего рисунка, ибо дышать становилось все тяжелее и тяжелее… И увидела около своей койки необычную гостью — рядом стояла довольно молодая девушка, и весь вид ее как будто говорил, что она не принадлежит земному миру — бирюзовое греческое платье, медный, весь покрытый зеленой патиной остроконечный венец, такой же, как маленькая художница видела на фотографиях статуи Свободы в Нью-Йорке. Только в отличие от американской Свободы, ее гостья сжимала в руках не факел, а огромную резную косу, тоже всю покрытую медной патиной и оттого имеющую зеленовато-бирюзовый цвет. Сама девушка была не по-земному красива — правильные, хоть и немного узкие, черты лица, тяжелая волна золотисто-русых волос, спадающая едва ли не до пола, и абсолютно светлые слепые глаза — в них даже не было видно зрачков.       — Ну здравствуй. Нам пора, — прошептала гостья тихим, шелестящим голосом.       И тут маленькую художницу осенило, что же за гостья к ней пришла. Обычно ведь про нее никто не помнил и никто не навещал… Да и наряд, и коса…       — Ты — Смерть? — девочка решила спросить прямо.       — Ну… Можно и так сказать. Я провожу души людей из этого мира в другие.       — А… А можешь чуть-чуть подождать… Я хочу дорисовать свою картину… Пожалуйста… — говорить становилось все труднее и труднее, силы постепенно покидали маленькую художницу.       — Чуть-чуть? Хорошо, — Смерть на удивление легко согласилась.       И маленькая художница продолжила рисовать. Для нее остались только карандаши, бумага и картина солнечного Ленинграда — она должна была закончить ее во что бы то ни стало. Руки ее слабели, штрихи выводить становилось все сложнее, порой карандаш выпадал из рук… Но она наконец черкнула последний штрих, последний солнечный луч и устало откинулась на больничную подушку. Тем временем день сменила ночь, а облака совсем разошлись, и в окно светила луна, создавая в немного туманном воздухе призрачную дорожку. Гостья с косой и в колючем венце продолжала стоять около койки девочки.       — Все, время вышло. Теперь точно пора. Маленькая художница из последних сил протянула к гостье руку, та осторожно взяла в свою холодную ладонь тонкие исхудалые девичьи пальцы… И маленькой художнице стало необычайно легко, будто и не было никакой изнурительной болезни.       — Пошли, — ровным, шелестящим голосом сказала Смерть и повела девочку за руку сквозь распахнувшееся окно по лунной дорожке. Маленькая художница уже не видела ни больничного окна, ни койки, ни собственного обмякшего тела с разметавшимися по подушке темными волосами и застывшими под нелепыми очками огромными стеклянными зелеными глазами…       

***

             По случаю Нового года и Рождества руководство интерната для детей-сирот решило организовать выставку творческих работ воспитанников. В холле первого этажа разместился большой стенд, где были представлены рисунки, аппликации, вышивки, скульптуры и инженерные модели. Как-то незадолго до Нового года интернат решил навестить статный мужчина в дорогом костюме — поскольку своих детей у него не было, он хотел взять себе на воспитание ребенка из приюта. Но с условием — ребенок должен был иметь какой-либо талант. Музыкальный, художественный, литературно-поэтический, научно-инженерный или спортивный…       Высокопоставленный посетитель разглядывал экспонаты выставки, всё казалось ему каким-то скучным и обыденным, но вдруг его взгляд зацепился за несколько рисунков, закрепленных у самого края стенда, а в углу над ними висела маленькая чёрная ленточка. На всех рисунках было изображено почти одно и то же — дождливые улицы северного города под серым небом, тихие и печальные, и лишь один рисунок пестрел красками — пусть и выполнен он был чуть менее аккуратно, но улицы города на нем были залиты солнечным светом и будто бы светились жизнью. Мужчина подошел к сотруднице интерната, дабы задать вопрос:       — Гм… Я хотел бы поинтересоваться рисунками с крайней стороны. Они на удивление красивы. Мог бы я увидеть, кто их нарисовал?       — Понимаете… — женщина немного замялась, — девочка, чьей руке принадлежат эти рисунки, умерла от пневмонии полторы недели назад, — казалось, ее голос был немного надтреснутым.       — Что ж, очень жаль, очень жаль… Такие прекрасные люди и так рано уходят, — мужчина печально покачал головой, — ну хоть на могилку ее проводите, я ухаживать буду.       

***

             По лунной дорожке шли двое — худенькая зеленоглазая девочка в очках с карандашами в руке и статная длинноволосая девушка с резной изогнутой косой.       — У вас такая острая коса… Сколько же жизней ею скошено?       — Сколько? Да не поверишь, девочка, ни одной! — в голосе Смерти промелькнуло явное раздражение и обида.       — Но…       — Что «но»? Запомни, я никогда, никогда никого не убивала! Вы, люди, сами прекрасно с этим справляетесь! Грызете друг другу глотки из-за мелочей, а обвиняете во всем меня! Рисуете ужасной старухой, хоть я никогда ею и не была! Я, я никогда не желала вам зла! Вы сами, вы, люди, воплощенное зло! Я видела, как мать убивает сына, дочь убивает отца, брат убивает брата… Но виноватой почему-то оказываюсь всегда я! Хотя я всего лишь проводник… — Смерть грустно усмехнулась.       — Простите, простите меня, пожалуйста… Но… Зачем тогда вам коса?       — Зачем? Просто дорога… Дорога давно заросла высокой травой, и пройти нам с тобой будет трудно.       — А что за дорога? Куда мы идем? — в голосе маленькой художницы не угасало любопытство.       — Мы идем туда, где ты никогда больше не увидишь серого неба.