Байки из могильника

      В душной, набитой народом таверне, казалось, было не протолкнуться. Но, тем не менее, какое-то пространство оставалось около столика в самом дальнем углу, за котором сидел странный незнакомец, и высокая фигура его была скрыта за изодранным кроваво-красным плащом.       — Это палач, — проходили время от времени шепотки по толпе. Понятное дело, к такому персонажу никто близко подходить не решался, ибо профессия палача в народе была покрыта дурной славой, а её представителей считали чуть ли не проклятыми.       «Мой меч — это власть, мой меч — закон.       Мой плащ кровь впитал и дрожь времён.       Я — палач, я рожден бессмертным,       Слуги и цари мне бьют поклон.»              Палач жил на отшибе села, а на людях появлялся всегда закутанный в плащ, из-под глубокого капюшона которого можно было разглядеть только грубый квадратный подбородок и тонкие, вечно сжатые в ниточку губы. Никто не знал его внешности, жизни, даже не было известно мужчина это или женщина — алый балахон был довольно свободным, а ни при исполнении, ни просто на людях из уст палача не срывалось ни единого слова. Видели его либо на эшафоте, либо в кабаке, где он молча сидел в дальнем углу с чаркой крепкого алкоголя.       «Мой трон — эшафот, подруга — смерть,       Вся грязь, все грехи людей на мне…»

***

      Девочка лет десяти с двумя длинными косами брела по лесу, сжимая в руках корзинку с ягодами. Мать отправила ее за земляникой, но велела далеко не ходить — недавно по селу пошли слушки, что в окрестных лесах завелись волки, а пару дней назад ночью даже был слышен заунывный вой. В поисках красных ягодок девочка незаметно отошла от тропы, да так далеко, что ее даже не было видно за деревьями. Время шло, а она все блуждала по лесу, пока не заблудилась окончательно. Понявши это, девочка села у старого дуба и тихо заплакала. Ее ведь ищет мама, сестра, отец, уже, скорее всего вернувшийся с поля… А она потерялась в лесу и ее съедят волки!       Начало вечереть. Девочка почувствовала, что хочет есть. Но ведь в корзинке ягоды для семьи, их нельзя кушать! Впрочем, подумав, что успеет набрать еще, она опасливо взяла пару пригоршней земляники из корзинки и отправила в рот. Чувство голода немного уменьшилось. А ведь дома, наверное, мама сварила похлебку и испекла хлеб. Рассудив, что если топать в одном направлении долго-долго, все равно куда-нибудь да выйдет, девочка пошла прямо через лес.       Спустя какое-то время, когда уже почти стемнело, она услышала, что к шелесту листвы и цветов под её ногами примешивается что-то ещё. Она стала ступать осторожнее. Чужой шелест слышался еще явственнее… Наконец, девочка вышла на поляну и замерла — со всех сторон её окружали серые собачьи фигуры с горящими желтизной глазами. Волки. Они медленно приближались к ней, чуя свежую кровь. Они как будто знали, что она их боится. Поставив уже пустую корзину на землю, девочка взяла валяющуюся рядом сухую ветку и приготовилась хоть как-то отбиваться, лишь бы пожить хоть еще немного.       Наконец, один из волков не выдержал и бросился вперёд. И получил палкой прямо в лоб. Заскулив, отступил. Второй, третий… Вдруг острые волчьи зубы впились в руку девочки и тяжелая туша повисла на ней. Слева раздался треск, шорох, вой превратился в жалобный скулёж, сверкнуло серебро меча и прямо перед ошарашенной девчонкой шлёпнулась, забрызгивая округу кровью, отрубленная волчья голова. Перед тем, как отключиться, девочка увидела в свете луны высокую фигуру, размашистым движением срубающую еще одну голову…              Очнулась она в бревенчатом домике на застеленной грубым шерстяным покрывалом кровати. Прокушенная рука была плотно перевязана бинтом, да и в целом девочка чувствовала себя отдохнувшей. В пробивавшемся через окно дневном свете она наконец смогла разглядеть своего спасителя — рядом с кроватью стояла высокая худая женщина, одетая в строгое красное платье. Ткань была довольно дорогой и чуть переливалась под освещением. Черты лица незнакомки были длинными и грубыми, на плечи спадала копна кудрявых каштановых волос с красноватым отливом, а из-под тяжелых широких бровей с ледяным спокойствием и даже какой-то усталостью взирали ярко-зелёные глаза. На поясе женщины висел длинный серебряный меч с опоясанной кольцом-венком гардой, в центре которой переливался изумруд.       Девочка знала этот меч — им рубили головы на главной площади преступникам. И красные одеяния, чтобы не было видно крови… Выходит, её спас палач? И палач этот — женщина?       — Очнулась? — спокойным низким голосом спросила женщина. — Как себя чувствуешь?        — Н-нормально, — чуть заикнувшись, сказала девочка. — Спасибо. Что спасли меня от волков.        — Эти волки уже давно мешали селянам, надо же было кому-то от них избавиться. Да и доброта мне не чужда. А теперь иди домой. И ни слова обо мне. Ясно?        — Ясно, — буркнула девочка и, подхватив лежащую у кровати корзинку, побрела на выход.              Шли годы. Спасенная палачом девочка выросла в красивую женщину, вышла замуж, родила троих детей… И однажды к ней постучались со страшным известием — её среднюю дочь обвинили в колдовстве и через три дня должны были повесить на площади. Тщетно попытавшись умолить судью, женщина решилась на последний шаг — идти на поклон к палачу.       Дом палача стоял все так же на отшибе, и на стук женщине открыла дверь высокая фигура в глухом алом плаще.        — Помнишь меня? — спросила крестьянка.        — Безусловно. И теперь ты пришла ко мне с просьбой помиловать твою дочь, обвиненную в колдовстве? — в голосе палача проскользнула усмешка.        — Да. Как вы узнали? — женщина перепугалась.        — Поверь, я знаю и помню гораздо больше, чем ты себе даже можешь представить, — палач говорила несколько вкрадчиво, — и твоя дочь заслуживает своего наказания.        — Что вы говорите? Моя дочь невиновна! — просительницу обуяла истерика и в порыве злости она сорвала с палача капюшон плаща. И обомлела. Под ним скрывалось все то же лицо, за прошедшие несколько десятков лет ничуть не изменившееся — те же острые скулы, тонкие губы, тяжелые брови и пронзительный изумрудный взгляд. В волосах же не проявилось ни капли седины, а на коже — ни единой возрастной морщинки.       — Тебе легко говорить! — срываясь на визг, прокричала женщина. — Ты не стареешь, ты не ведаешь смерти! Тебе самой не суждено умереть, поэтому ты так легко обрываешь жизни других! Тебе не понять горя матери, теряющей своих детей, жены, плачущей над телом мужа… Ты — чудовище, и таким нет места среди людей!       Палач медленно поднялась со стула. Будучи на две с половиной головы выше несчастной крестьянки, она угрожающе нависала над ней. Мир вокруг будто потемнел, черты лица еще более заострились, а зеленые глаза зловеще сверкали на фоне мертвенно-бледной кожи.       — Да хоть знаешь ли ты, жалкая крестьянка, каково быть бессмертной? — голос палача звучал низко и сдавленно от едва сдерживаемого гнева. — Знаешь, каково проживать век за веком, видя, как те, кого ты любил, обращаются в прах, а ты все так же молода? Знаешь, каково отнимать жизни и постоянно видеть страх и мольбу в глазах казнённого в предсмертный миг? Каково выслушивать последние желания? Вы, люди, погрязли в своих пороках. Виновны все. На моей памяти лишь один казнённый мной был невинен, но мне пришлось пронзить его тело, распятое на деревянном кресте! Всего лишь за веру… Нет, — она горько рассмеялась, — Бог не слышит ваших молитв, он не любит вас, ему вообще нет до вас никакого дела! Иди же прочь со своими низменными обвинениями и не возвращайся ко мне! — женщину будто выдуло порывом ветра из дома, и дверь перед ней захлопнулась.       «Но все равны в моих руках!       Последний миг и страх в глазах…»        Девушку казнили, палач лично выбила пенёк из-под её ног. Её мать кричала проклятия и плакала, а люди с безразличным выражением лиц смотрели на дергающееся в петле тело. В какой раз одно и то же — чья-то смерть, горе родных, безразличие окружающих… Смотря за огарком свечи на столе, палач думала о том, что было тысячу лет назад в жарком Ершалаиме.       «День шёл словно гвоздь под молотком,       Злой смех заглушал безумца стон,       Он спасал весь мир и Галилею,       Бога он назвал своим отцом.       Сердцем он хотел всех вас принять,       Умереть за вас и за меня.       В дар, что свыше дан, он свято верил,       Вера — вот и вся его вина…»              На допрос к прокуратору Понтию Пилату привели двоих воров и добродушного отшельника. Большую часть допроса он молчал, лишь иногда вопрошал, в чем же, собственно, его обвиняют. Стоящая за прокуратором фигура в плаще склонилась и прошептала ему на ухо:       — Он невиновен, Пилат, его стоит пощадить. Он просто безумный наивный отшельник.       — Этот безумец расшатывает идеологию государства своей дурацкой пропагандой миролюбивости! — сварливо отвечал прокуратор. — Хотя, может, ты и права… Он просто сумасшедший.       — Так отпусти его.       — Отпустил бы, да сверху будут недовольны. Поэтому придется отправить на крест как отступника.       — Не думаю, что это достойный выход.       — Не очень достойный, но единственно возможный. Если я его отпущу, меня сместят с поста, и что? Я буду доживать свой век в нищете? — прокуратор скривился.       — Как же ты жалок, — процедила женщина в красном плаще. — Решай сам, я не хочу принимать более в этом участия.        Развернувшись и взмахнув полами плаща, она спешно удалилась.       Этим же днем приговор был приведён в исполнение — несчастного проповедника приколотили к кресту вместе с двумя ворами. Небо заволокло тучами, вот-вот собиралась гроза. Над городом чадил помойный смрад, а в жарком и липком воздухе кружили вороны. На горе грозно возвышались три креста…       Второй день, без еды и воды, с ужасной болью от пробитых рук и ног, бедный проповедник висел на кресте. Затуманенным взором он едва разглядел приблизившуюся к нему высокую алую фигуру с мечом на поясе.       — Я знаю, что ты невиновен. Увы, ничем не могу помочь тебе, — проговорила фигура.       — Я есть Сын Божий. Я всего лишь хотел принести мир на эту землю… Но люди еще не готовы к моему учению. Однажды они, может быть, поймут его. Или погибнут… — проповедник говорил тихо и сипло, но ясно. — А теперь, прошу тебя, смилуйся. Я вижу у тебя меч. Окончи мои страдания… Стань моим палачом.        — Отказывать в последней просьбе не принято, — вздохнула женщина, вытащила серебряный меч и с размаху вонзила его меж торчащих ребер проповедника. Тот всхлипнул, промямлил какую-то благодарность и испустил дух. По лезвию меча потекла тёмная кровь, а на душе палача стало крайне погано.       Кто был этот проповедник? Зачем он пришёл на эту землю? Она знала, где искать ответ, но туда было очень тяжело добраться. Вздохнув, она устремилась ввысь. Перед ней проносились звезды, галактики… Сменялись временами, картинами, цифрами кода… И, наконец, она очутилась в белом кабинете. Рядом, за компьютерным столом, сидел седой старик с безразличным взглядом.       — Ну здравствуй… Создатель.       — И тебе доброго времени. Что привело тебя сюда?       — Твой сын. Проповедник. Которого давеча распяли на кресте.       — Ах, сын… У меня нет никакого сына, этот сумасшедший всего лишь еще один прописанный скрипт в коде. Я давным-давно написал алгоритм самовоспроизведения, и порой генератор выводит вот такие чудесные сочетания строк, — старик немного улыбнулся.       "Кто даст мне покой, подарит свет?       Божий сын казнен, ответа нет!       Я решил идти в Обитель Бога       Против воли всех небесных рек.       Свой меч бросить там я был готов.       Нет сил жечь людей огнем костров,       Плыть в чужой крови, казнить пророков,       Но создатель ваш не слышал слов.       Царила тьма в его глазах, и на меня нахлынул страх..."       — И ты ничего не сделал?       — Еще раз говорю. Человечество — написанная мной программа, которая поставлена на поток, и личности уже печатаются автоматически. Без моего участия. Единственные непрограммные элементы — это четверо модераторов. Ты, Война, Иссушение и Смерть. Остальные — просто живут отмеренный им период.       — Тогда я хочу уйти!       — Нет, дорогая. Свободны от своих обязанностей вы будете только тогда, когда допишется код истории человечества и все скрипты завершат свою работу.       "Мертвым казался бог на небесах,       Равнодушье видел я в старческих глазах..."        Женщина только скрипнула зубами и ушла. Так выходит, это никакая не магия, никакое не вершение судеб, а просто причуды сумасшедшего программиста?        Тогда она еще не устала постоянно играть в одну и ту же игру и была полна чувств благородства и справедливости. Сейчас же, тысячу лет спустя, она видела в людях и событиях одни и те же черты и закономерности, повторяющиеся из раза в раз, и ей это постепенно стало наскучивать.        Прошло еще девять веков. Палач за это время много раз и уходила из своей основной «профессии», и возвращалась вновь, а однажды даже сама оказалась на костре. Было это веке эдак в пятнадцатом, жила она тогда отшельницей в деревеньке, да не приняла ухаживаний сына местного князька. Впрочем, «богам закон не писан», и казнить того, для кого казнь много веков была призванием, не удалось. Ушла, начала в другом месте жизнь снова… и так по кругу, разве что без костров.        Вот и сейчас она бежала, взяв под мышки двоих детей, от обезумевшей банды революционеров. Красная чума пришла сюда внезапно, ворвавшись в тихое село на конях и размахивая шашками. Старосту местного со всей семьей тут же повесили, а остальных зажиточных стали выискивать по домам и отбирать всё имущество, а то и убивать. Женщина здесь на пятнадцать лет наконец смогла осесть и завести семью, выйдя замуж за приехавшего откуда-то с гор промышленника, понянчиться со сводными двоюродными сестрой и братом, а этой ночью бандиты ворвались в их дом, убили мужа, его отца и дядюшку с женой, а ей самой с детьми удалось бежать.       Сейчас им удалось спрятаться в каком-то сарае, и, велев рыжей девчонке-подростку и маленькому кучерявому мальчику лет трех сидеть тихо, женщина стала шариться по половицам в поисках потайных отделений, ибо с началом гражданской войны у населения появилась привычка создавать тайники. Поиски почти не увенчались успехом — найдена под досками была разве что винтовка-трехлинейка и пара десятков патронов. Впрочем, эта находка стала крайне нужной — в случае нападения хотя бы можно было теперь отбиться.        Вдруг дверь сарая открылась, и в проеме показались две мужские фигуры в остроконечных шапках с красной звездой. Женщина не задумываясь разрядила в них два патрона. Мужчины упали навзничь.        — Зоя, бежим! — почти прорычала она спрятавшейся за копной сена девочке, и, схватив второго ребенка за пазуху, при этом сжимая в другой руке винтовку, бросилась прочь из сарая. Они бежали к железной дороге. Впервые за много лет чувствовался адреналин, воздух жег легкие, было то ощущение погони за жизнью…       Она слышала, как звенят в кармане патроны, как плачет ребенок на руках, видела, как за ней развевается её же собственный зеленый платок, как Зоя спотыкается и падает с расплывающимся по груди алым пятном… Как из дыма выскакивают несколько всадников, в руке у одного из них пистолет… Она не помнила, как добежала до путей, как одним прыжком залетела на сцепную часть последнего вагона, преодолев почти два метра высоты, как быстро затолкала мальчика в открытую дверь вагона, а сама осталась стоять на узкой металлической трубе, сжимая в руках винтовку и заряжая очередной патрон. «      Стрелой горящей поезд режет темноту,       Послушный неизвестным силам,       И стук колёс здесь заменяет сердца стук,       И кровь от скорости застыла…»        Она балансировала в буквальном смысле между жизнью и смертью, причем бой шёл не за её жизнь, ей бы пули не причинили вреда, а за последнюю оставшуюся родную душу. Остальных она в эту ночь уже потеряла, и не могла позволить своей белоглазой сопернице забрать всех. Зарядить, выстрелить, удержаться на ногах, еще раз выстрелить… и так пока все фигуры не упали на землю. Патронов ушло около двенадцати, и сейчас у женщины оставалось всего пять зарядов. Она зашла в теплушку, захлопнув дверь, завернула дрожащего мальчугана в зеленый шерстяной платок, доставшийся от семьи мужа, села рядом и, прислонившись к стене, уставилась в противоположную стену вагона.        Вышли они уже в городе, бывшем столицей когда-то Великой, а ныне разрываемой гражданской войной Северной Империи. Впрочем, тощая высокая женщина в бедном сером платье и с маленьким ребенком на руках быстро растворилась в местной толпе. Найдя по городской карте ближайший сиротский приют, она оставила там спящего ребёнка, отдав вместе с ним зеленый платок. А сама побежала обратно к вокзалу.       В этот раз она была безоружной, ибо винтовка осталась лежать на полу той теплушки, в которой они тайком прибыли в столицу. Запрыгнув в вагон с углем, она незаметно проехала до самой западной границы страны. Там ей удалось присоединиться к эмигрантам, отбывающим в западные страны.       Полтора десятка лет спустя. В клубе в центре столицы Зеннштадта, казалось, было не протолкнуться. Переливающийся под потолком зеркальный шар отбрасывал в пространство разноцветные пятна, на сцене играла какая-то джазовая банда, за столами выпивали, в свободном пространстве танцевали — напыщенные кавалеры прижимали к себе дам в откровенных платьях. Курили если не все, но многие, и помещение клуба было затуманено так, что видимость была не больше двух метров. В бледном свете огней, в окружении ненавязчивой музыки, звона бокалов, смеха и полупустых светских шепотков на танцполе кружились пары - строгие кавалеры и пышно разодетые дамы. Лишь одному посетителю не было дела до общего веселья и падения.        В самом углу, за тонким стеклянным столиком сидел человек, укрывшийся плащом из багрово-алого драпа. Под полами плаща виднелся подол чуть более светлого, но не менее алого платья. Это была женщина. Фигура её была очень высокой, но при этом статной, скорее даже худой, но со странно широкими плечами. Да если бы не длинное платье, странную визитершу кабаре можно было бы принять за мужчину. Лицо её, наполовину сокрытое за вьющейся гривой не то темно-красных, не то каштановых волос с изрядной толикой седых прядей, имело грубые, длинные черты. Впрочем, из-за волос проглядывали разве что выступающий немного квадратный подбородок, высокие скулы, тонкие губы, прямой острый нос да затаившиеся уже под тенью прядей, но изредка сверкающие в зал стеклянно-зеленые глаза. За тысячи лет ничего не изменилось... разве что седины в волосах прибавлялось.        К молча потягивающей сухое красное вино женщине протиснулся гость. Внешний облик его казался несколько мрачным и в то же время отдавал легким сумасшествием: всклокоченные темные волосы, белое как снег лицо и разные глаза - левый слепил бельмом, правый сверкал кровавым рубином, перечеркнутые вертикальными линиями, будто на драматической маске во французском театре. Он криво ухмыльнулся смоляными губами и, обнажив острые зубы, начал разговор:        - Как же долго я вас искал!        - Кто вы такой и что вам от меня нужно?        - Кто я такой вы, Палач, прекрасно знаете, а что нужно, узнаете потом.        - Ни на одного из троих прочих небожителей вы не похожи! Так что я не знаю, кто вы такой... Самозванец! - выплюнула женщина.        - Надо же... А это вам что скажет? - незнакомец выложил на стол ромбовидный медальон с ядовито-голубым алмазом. Женщина удивленно моргнула. Она видела этот медальон не у кого иного, как у Создателя. Значит ли это, что он решил посетить собственное творение? Но ведь сколько раз она его ни видела, он всегда был стариком...        - Но... как?        - Унаследовал... - тут незнакомец снова кровожадно ухмыльнулся. - Знаешь, что значит этот символ в моих руках? То, что Бог мертв! Мертв! И теперь я, истинный Сын Божий, когда-то сверженный в бездну, получил желанную власть!        - Князь Тьмы? Вы? Смешной мальчишка с разными глазами, разыгрывающий передо мной дешевую трагикомедию?        - Да, я. - ухмылка не сходила с его лица. - И мне полагается свита. Воина и Смерть я уже давно нашёл, недавно к нам присоединился и Иссушитель. Его занесло удивительно далеко на Восток! Не хватает только тебя. Не против, если перейду на ты?        - Да... хрен с вами, - Палач еще пребывала в состоянии шока. - Сменилось начальство, значит сменилось...        - Ну вот, вы уже и смирились. Замечательно! Осталось только встретиться с Бегемотом и тремя Всадниками... И мы едем устраивать бал в Столицу Северной Империи!