Прощённый король

У Эдмунда белоснежная кожа, холодная и идеальная, только между лопаток, будто бы издёвка, маленькое черное пятно, оставленное будто специально. У него черные глаза, настолько черные, что в них легко можно увидеть собственное отражение, но никогда в жизни — эмоций справедливого короля. К счастью сейчас, выцеловывая на коже брата причудливые узоры, Питеру это и не нужно, всё, что не смогли сказать глаза, говорит сердце. У Эдмунда хриплое дыхание и пальцы с побелевшими костяшками. Да и сам он, в объятиях Питера, кажется тонким и белоснежным. Сейчас, укрытый светом свечи, что догорает на столе, Великолепный король не хочет быть нежным, не хочет быть безукоризненным и щедрым, поэтому продолжает ставить свои собственные метки на теле брата, там, где никто не заметит, если только не посягнет на чужое. — Эд, — на выдохе повторяет Питер, словно мантру, — скажи, — черные глаза смотрят внимательно, — ты же не оставишь меня? Кем я стану… без тебя? Эдмунд смеётся. У него по-мальчишески звонкий смех, отскакивающий от каменных стен и разлетающийся на осколки в бесконечных коридорах. Эдмунд смеётся, тянется за поцелуем, стремится быть ещё ближе, не словами — телом показать всё то, что затаилось в душе. Питер движется, внутри натягивается струна, а в глазах всё расплывается, покрывается белой пеленой, в ушах набатом стучит сердце — только вот чьё? Кажется, никто не услышал брошенное среди стонов тихое…

«Королём».

***

Каспиан никогда не забудет, какого это видеть Питера в первый раз. Не мальчишку, а именно короля, который смотрит спокойно и равнодушно, пронзает взглядом, а потом, будто бы извиняясь, улыбается. Каспиан никогда не забудет, какого это остаться в темноте и не бояться нападения, даже если в пещере рядом ведьма и оборотень. Всего лишь за пару часов Питер наполнил память принца ощущениями и образами. Только спустя долгие годы уже Король Каспиан понимает, что всё это время взгляды людей, и его собственный, были прикованы не к тому королю. Свет в пещере загорелся так же неожиданно, как и померк; шум зарождающейся битвы утонул во взгляде черных, колдовских глаз. Тогда, много лет назад, никто не заметил крови на черном как сама ночь клинке. И никто не заметил, как Великолепный Король Питер слишком долго смотрел на собственного брата. Близилось время дуэли, Эдмунд вернулся в лагерь и с удовлетворением наблюдал за тренировками Питера, совсем не замечая восхищённого взгляда Каспиана, метавшегося между королями. — Он убьёт Мираза? — с опаской нарушил молчание Каспиан. Этот вопрос показался сейчас важным, показался уместным. Но Эдмунд в ответ засмеялся. — Разве он похож на человека, который убивает правителей? — Но это же война, — казалось бы, вполне резонно возразил принц, — на войне люди убивают и… умирают. — Убивают и умирают, но не Питер. В это оказалось так легко поверить, в это хотелось верить. Питер, который не убивает; Питер, который когда-то давно был великим королём; Питер, о котором все говорили только хорошее, но если же нет, то непременно в опаской и долей сомнения в собственном голосе. Откуда всё это? Откуда страх, если вот он, Питер, улыбчивый, мастерски управляющийся с белоснежным клинком. Более того, зачем этот страх, если король прав, если он сможет защитить всех не убивая, не наказывая, ведь это не нужно. Тогда Каспиан не хотел вдумываться, не хотел искать связь между двумя клинками, двумя братьями и сотнями случайностей, записанных в книгах. Юный принц хотел верить в волшебную Нарнию, чудесные спасения — и не хотел видеть сгусток из тьмы и холода, что находился совсем рядом — в невероятно длинных и тонких пальцах справедливого короля. Питер не убивал. Просто это не было нужно — Эдмунд делал всё наперёд, пресекал неповиновение, уничтожал угрозу ещё раньше, чем она подбиралась к сердцу королевства. Каспиан был неправ. Каспиан должен был смотреть в другую сторону. Но не стал. Так было легче. Легче было полюбить светлого и милосердного короля, чем искать одобрение в черных глазах.

***

Эдмунд давно перестал различать сны и явь, во всех реальностях он был слаб и слеп. Нарния должна была стать раем — она им стала. Вот только справедливый король застрял прямо перед вратами. Сквозь толстую решетку изредка пробивались знакомые голоса, чаще порывы ветра, смешанные с дождём. Но этого было мало, это было самым худшим, ведь не давало ему умереть. Старая скамейка, покрытая изморозью, покалывала кончики пальцев, будто пришивая льдинками Эдмунда к себе и к реальности, что порой становилась зыбкой. Но всё исчезло. Где-то далеко был слышен вой, мир покачнулся, дрогнув перед неведомой, чужеродной силой и рухнул, не выдержав её. Эдмунд должен был испытать ужас, но вместо этого — покой и облегчение. Будто бы с шеи сняли цепь, что так долго держала и тянула к земле. Будто бы он вновь вернулся

В Нарнию?

С трудом король открыл глаза, но вокруг была лишь всё та же звенящая и леденящая пустато, в которой не отражалось ничего кроме Джадис. — Это новый сон? Или я, наконец, умер? Отражение задрожало и будто смеясь, ускользало через льдины-зеркала. Образ ведьмы удалялся, вместе с тем темнота сгущалась, клубилась и поглощала всё, до чего добиралась, заполняя собой и ужасом. — Это очередная игра? — Кричал Эдмунд. — Я тебя не боюсь, я победил. И даже если мёртв… Аслан… Зеркала задрожали и загудели, Джадис всё ещё боялась этого имени. Далёкое свечение будто маяк указывало на выход, между тем, гул приближался перерастая в скрежет и треск. По щеке полоснуло осколком отлетевшего стекла, обжигая, возвращая к реальности. Эдмунд побежал. Побежал что есть силы, чувствуя, как всё вокруг рассыпается. Зеркала разбивались, цепляя собой реальность, старое поношенное пальто, напитывалось кровью вперемешку со сверкающей зеркальной пылью — соскальзывало с плеч. Всё оборвалось внезапно, стоило только добраться до света, стоило только переступить порог. Больше не было треска, крови и ужаса. Перед Эдмундом во всем его руинном великолепии предстал Кэр Параваль. Желтеющий плюш обвивал полуразрушенные колоны, а трава полностью скрывала остатки плит тронного зала. Но всё же, это был он, Кэр Параваль с которого нужно было стряхнуть забвение, словно пыль с полки. Ветер с севера трепал ветви близ стоящих деревьев, но покой нарушить не смел. Зима была уже здесь. Было ли видение Джадис реальностью, предзнаменованием или игрой уставшего разума, Эдмунд не знал, но когда-то давно, почти целую жизнь назад, Аслан сказал, что Нарния призовёт своих королей и королев; призовёт в час великой нужды. Справедливый король тогда лишь улыбался, безумной, обречённой улыбкой человека, знающего своё будущее. Он бы так и продолжил стоять под напором ледяного ветра, если бы не тень, промчавшаяся по террасе замка. Тень льва. Лев тихо рыкнул и бесшумно заскользил по тропинке вдоль чернеющего леса, постепенно, будто мираж, погружаясь во тьму, надвигающегося вечера. Эдмунд кричал, а ноги, казалось, налились свинцом, плющ обвивал ступни, удерживая, оберегая. Но всё же король сорвался, преодолел преграду. Дремлющие в стволах деревьев тени затрепетали, просыпаясь от долгого и беспокойного сна. Эдмунд продолжал кричать, продолжал звать Аслана, хотел рассказать ему о боли, о вечерах, когда средь голосов из камина слышал его голос, хотел рассказать о холоде и Джадис, что вместе с метелью блуждает по миру. Хотел рассказать о крови, о горячей крови, которая всё ещё течет по венам, и о ледяном сердце, чернеющем и погибающем. Однако лев не останавливался, всё ещё бежал где-то впереди, до тех пор, пока вовсе не исчез. Эдмунд остался один. Эйфория от возвращения угасала и сквозь иллюзии счастья стала пробиваться настоящая Нарния, в которой не было сказки — только безмолвный лес. Кэр-Параваль остался где-то далеко позади, да и возвращаться в руины не было лучшей идеей. Наудачу в брюках тихо шаркались друг об друга спички, не много, но для костра могло бы и хватить…

***

Люси показалось, что вместе со звуком рог выбил воздух. Свет померк, и влажная, липкая чернота заволокла всё вокруг. Тонкий хрусталь рога затрещал и рассыпался под нежными пальцами, раня, впиваясь. Боль пришла не сразу, возвращалась вместе со светом и взволнованным шепотом странного наречья. Оно, чем бы ни было, приближалось, руки обессилив, поддались боли и отпустили осколки. — Люси?! Голос показался смутно знакомым, и королева открыла глаза. Тронный зал. Слишком знакомый, но не родной. Зал, где она видела в последний раз Аслана, в последний раз была героиней и прощалась с Каспианом. У огромного сделанного из черного дерева трона стоял мужчина, уже давно не мальчик, но всё-таки… — Каспиан… Он успокоил стражу вкрадчивым шепотом и медленно приблизился к девочке. Она обняла его и заплакала, не могла перестать плакать и говорить глупости. — Люси. — Король нежно отстранил её от себя. — Скажи, ты здесь одна? Девочка растерянно оглянулась. Вокруг неё толпились люди и нарнийцы, с тоской она отметила, что ни одно лицо не является знакомым. На спинке трона гордо сидел орел, перевязанный синей лентой, но даже он не напомнил королеве о прошлом, а только лишь слепил глаза медалью на широкой груди. — Да. — Сорвалось с её губ прежде, чем она успела это осознать.