Что за горизонтом?

      Он не принадлежал ни одному из двух миров. Жизнь, само его существо было рассечено на две половины. Мать и отец, две противопоставленные друг другу равнозначные единицы, всегда боролись в нём, разрывали всё его естество, раскалывали надвое, ровно напополам — словно древнего вулканского идола, через которого временем и суровыми горячими ветрами была проложена строгая вертикальная трещина, делающая его двуликим: двумя частями целого, но не целым. И эта трещина ощущалась Споком слишком хорошо, каждый раз, когда он смыкал свои веки. Она причиняла страдания, совладать с которыми у него никогда не получалось. Эта боль не была физической, но она подтачивала изнутри всё то, чем он являлся. Чем он думал, он является.       Как бы Спок не старался, две сущности ни в один день жизни не покидали его. Как бы он ни искал гармонии в медитациях, в паломничестве к святыням своего мира, эта дуальность не могла его оставить. Во всём, что он делал, присутствовала логика. Каждая мысль, выстраиваясь над другой и проистекала из неё, подчинялась однозначным законам построения смысла из сухих фактов. Логика выстраивала его день, формировала его сознание, но в Споке была не только она. Другое, яркое, необузданное, дикое начало, заложенное в нём с самого детства, развитое, живое — сейчас оно убивало его. То, что так превозносила его мать, то, чем была она сама, при ближайшем рассмотрении оказалось уродливым, агрессивным комком чувств, совладать с которыми он был не в силах.       Эмоции, поощряемые в Споке с самого детства, в его сердце цвели, вынуждали его чувствовать, а не ощущать. Узнавать, а не познавать. Принимать, а не осмыслять. Это было его крестом — быть отпрыском двух миров, но не находить себе места ни в одном из них.       Отец его был послом на Андоре. Сарек был отличным дипломатом и образцом кристально чистого мышления. Большую часть своей жизни он провёл, устанавливая контакты с другими мирами. И, кроме того, желая показать, что не только инопланетные культуры, но и две неравнозначные части социума на его собственной планете могут сосуществовать в гармонии. Самым амбициозным экспериментом посла была его семья. А самым большим вызовом в его карьере, без всякого сомнения, было назначение в соседнюю звёздную систему.       Долгая, изнурительная война с голубокожими соседями длилась не первое столетие. Она не оканчивалась. Она попросту не могла окончиться. Воинственные, агрессивные и подозрительные андорианцы принимали каждого вулканца за врага и каждое судно из их системы за корабль-скаут. В войне с ними, которая проходила не за территорию, не за ресурсы, ни за что, не было ничего логичного. Логика присутствовала только в желании её окончить.       Мать Спока считала так же. Война, затянувшаяся, жестокая, кровопролитная, иссушающая и понемногу уничтожающая обе планеты, с перманентными периодами затишья, которое не могло длиться, за исключением одного случая, дольше одного десятилетия, она разлагала не только атмосферу Вулкана. Она разлагала и его общество. Женщина, которая произвела Спока на свет, которая должна была подарить ему уверенность в том, кто он такой, которая должна была помочь ему обрести смысл; женщина, которая определяла фокус его жизни, которая предрекала его судьбу самим своим существованием, была V’tosh ka’tur. Это клеймо, лёгшее на семью посла Сарека, обеспечившего Вулкану Пятидесятилетний мир с воинственными соседями ценой одной только внепланетной колонии, было бесконечно тяжёлым.       Спок был произведён на свет от ущербной женщины, которая сознательно предпочла отказ от логики в пользу агрессивных эмоций, которые две тысячи лет назад чуть не уничтожили весь вулканский мир. И посол Сарек жил с ней бок о бок много десятилетий, он делил с ней постель и комнату для медитаций, он произвёл с ней на свет ребёнка, но после инцидента на одной из лун Андоры, в котором его жена принимала непосредственное участие, который сама и спланировала, воспользовавшись своей осведомлённостью в делах Вулкана, то чудовищное преступление, которое она совершила, предавая своего мужа и свой народ, было непростительным. Споку было только восемь, когда на его мать было наложен Запрет имени — страшнейшее из вулканских наказаний. Наложен, но уже посмертно.       Вспоминая мать, он не мог назвать её по имени. Она была стёрта не только из каждого архива, доступного любому жителю планеты, но и из самой его памяти. Не указом Вулканского совета. Временем. Долгими вечерами после медитации пытаясь вспомнить её лицо, Спок не преуспевал. Перед глазами стояло лишь размытое пятно. Любое воспоминание о ней, возникающее из глубин его памяти, приносило чудовищную боль, раскалывающую его грудь. Делая его уязвимым, как в детстве, к каждому уколу. К каждому выпаду, сознательному и нет. Он любил Её. Хранил идею о Ней — последнее, что осталось ему в наследство — в своей памяти. Эта любовь пожирала его изнутри, а он не мог ничего сделать. Каждый день упрекая себя за чувства к той, чьё имя он не имел права помнить, Спок умирал ещё на несколько маленьких, почти невесомых частей. Безжизненные, они слетали с него, словно чешуйки с крыльев пёстрой бабочки. Каждая разрушительная мысль, каждая неконтролируемая вспышка эмоций приближали его к тому самому дню, когда от него самого совершенно ничего не останется.       Сын одного из величайших из ныне живущих вулканцев. Сын террористки V’tosh ka’tur. Отказавшийся от предложения Вулканской Академии наук. Отказавшийся от своего места среди красных песков родной планеты. Отказавшийся от того, чтобы примкнуть к ячейке, которую создала его собственная мать. В людном одиночестве бороздящий космос в поисках ответов, и, разумеется, безнадёжно их не находящий. Он был рожден в доказательство того, что вулканцы могут объединить эмоции и логику. В доказательство того, что в таком симбиозе нет ничего противоестественного. Что блестящий ум может и должен соотноситься с эмпатией, дополняя сущность индивида, делая его более подвижным и более живым. Но пока эта жизнь лишь душила его.       Бесконечное многообразие в бесконечных комбинациях.

***

— Я уверяю Вас, капитан, Т’Элин является мирным исследовательским судном. — Вы находитесь слишком близко к колониям нашей Империи. Как вы объясните наличие на вашем борту комплекса вооружений? Тоже исследовательские штучки, капитан? — Было бы нелогично выходить в дальний космос без средств обороны, — вулканец, сидящий в капитанском кресле поднимает бровь. Его оппонент, однако, не разделяет ни его спокойствия, ни размеренного тона его голоса. Капитан Тхованнаас ведёт в воздухе своими высокими антенами, и голубые его губы сжимаются в тонкую полосу. — А сенсоры дальнего действия? Почему они включены? — Мы исследуем звёздный кластер в половине светового года отсюда. — Нонсенс! Вы собираете данные для вулканской разведки с помощью какого-нибудь нового хитроумного изобретения! И ещё раз зеленокожие предатели пытаются нас обмануть. Это из-за вас наши сенсоры барахлят. Это вы пытаетесь интерферировать с нашими передачами. Сколько здесь спрятано вулканских судов? Отвечайте! — андорианец бьёт сжатым кулаком по ручке своего капитанского кресла. — Хотите застать нас врасплох, Севал? Не выйдет! Немедленно опустите свои щиты, вулканцы! И приготовьтесь к принятию имперского десанта. — Здесь нет других вулканских кораблей. Смею напомнить Вам, капитан, что высадка десанта на борт Т'Элин будет воспринята как акт агрессии по отношению к гражданскому судну и автоматическое расторжение мирного договора. Корабли Вулкана не нарушали границ Андорианской территории. — Мы слушали речи вашего вероломного народа два столетия. И за эти два столетия как никогда хорошо поняли, что доверять нельзя ни одному вулканцу. У вас есть две минуты для того, чтобы опустить свои щиты, капитан Севал, или мы начнём атаку. Конец связи.       Экран передачи гаснет, оставляя вулканский экипаж наедине с собой, и Севал поворачивается к своему первому помощнику, неподвижно стоящему за его правым плечом. — Спуститесь на первую палубу, Спок. — Сопротивление в данном случае было бы нелогично, капитан, — замечает он в ответ, — Т’Элин не обладает достаточным вооружением, чтобы противостоять тяжёлому крейсеру. Вероятность сохранения корабля в приемлемом для выхода в варп состоянии стремится к пяти процентам. — Мы не позволим андорианцам подняться на борт и завладеть результатами наших исследований. — Капитан, это нелогично. — Это приказ, коммандер. Спуститесь на первую палубу. Приготовьтесь к тому, чтобы уничтожить все образцы.        Спок вынужденно кивает, склонив голову, и широкими шагами направляется к выходу из контрольного пункта. Первый взрыв сотрясает корабль, когда коммандер находится в турболифте. Заклинивший между палубами, тот останавливается. Уже в полной темноте Спок нащупывает аварийный рычаг открытия двери и срывает его. В кабину тут же валит едкий дым. Маслянистые тёмные глаза щиплет, мутные слёзы застилают взгляд. Руками вулканец раздвигает заклинившие дверцы и, подтянувшись на руках, поднимается на верхнюю палубу. Она пуста, в воздухе мелькает свет. Перегруженный плазмоотвод, воспламенившись, плавит стену, соединённую с чужой каютой. Спок слышит крики внутри, его чуткий слух без труда улавливает шипение, стоны и мольбы о помощи. Но он не успеет справиться с дверью. Через тридцать секунд воздух в замкнутом помещении будет раскалённым. Один вдох убьёт всех, кто находится внутри. Просто нет времени.       Спок выполняет приказ.       Двери лаборатории открыты. Вулканец блокирует их за своей спиной. Уже получивший приказ капитана с мостика, Старелл, геолог с почти пятидесятилетним стажем, перекладывает все легко воспламеняемые образцы материи в термостойкий контейнер. Спок было становится рядом, помогая с укомплектовкой, но наставник оттесняет его простёртым в воздухе жестом. — Это работа для одного. Займитесь стабильными образцами, коммандер.       Тот понимающе кивает и отходит в сторону, хотя и не обязан соглашаться с рекомендациями главы научного отдела. Т’Элин сотрясается с каждым ударом вражеских орудий, защита слабеет, и над их головами надрывается сигнал тревоги, разносящийся криком боли по всему судну. Щиты сдаются; момент, когда из дрогнувших рук лейтенанта падает чаша, коммандер заметить не успевает. Взрыв бросает его на стену, и удушливый враждебедный мир перед глазами гаснет.       Нависшая над ним женщина гладит его лицо. Прикладывает к горячему лбу вымоченную в источнике, бьющемся в их саду, тряпицу. Спок приоткрывает глаза, но не видит её лица против яркого света вулканского солнца. Он знает только, что длинные, мягкие иссиня-чёрные волосы волнами стекают по острым затянутым в белое облачение плечам. И улыбка, любовь, забота — в каждом её жесте. Он чувствует её. Он дышит ею. Он источает её в той же мере, что и эта женщина. Мать, кажущаяся святой.       Спок улыбается в ответ, приподнимая уголки потрескавшихся губ, и улыбка эта — естественная, правильная. Некому его за неё осудить. Мягкое касание к позеленевшей от жара щеке. Холодное и влажное прикосновение ко взмокшему виску. Ткань впитывает пот и смягчает лихорадку. — Ты изменишь судьбу нашего мира, Спок. Ты будешь жить так, как до тебя не жил ни один вулканец. Ты покажешь им, что значит любить по-настоящему. А теперь спи, сын. В начале каждого нового дня мы встречаем свою судьбу.