Для кого приходит весна

Из соседних коттеджей как по сигналу высыпали остатки взвода, чтобы увидеть Андрея. Он не испытывал по поводу их радости ложных иллюзий: штурм Берлина принёс так много крови и смерти, что возвращение хоть кого-нибудь назад в строй воспринималось как простое куриное яйцо, вдруг ставшее ярко красным, и дело тут было не в нём самом. Отстранённо принимая утомительные поздравления и одобряющие возгласы, Андрей давил в себе желание запереться где-нибудь и переждать в сырой темноте налёт чужого внимания. Интерес к нему медленно угасал, но старики, бок о бок с которыми была сожжена дотла целая зима, обещали снова прийти вечером. Демьян положил руку на плечо Андрею, привлекая к себе внимание. — Лёва, ты голодный, наверное? — спросил он, на мгновение неловко потупив взгляд. — Да нет, усталый просто. — Тут видишь, какое дело, — Демьян долго собирался с мыслями, чтобы продолжить. — Мы твой паёк немочке отдавали. Мы придумаем, что делать, со дня на день стационарное питание наладят… да и теперь производства и магазины открываются. А пока можешь мою порцию съесть — Рем с утра пораньше четыре буханки хлеба притащил незнамо откуда, так мы его и умяли сразу, на весь день вперёд наелись. У Старцевых всё действительно было как всегда: в ход шли левые и правые щёки, последние рубашки на собственном и чужом плече — всё что угодно ради сиюминутного добра для кого-нибудь, по их мнению, слабого. Андрей улыбнулся, давая Демьяну понять, что он ни капли этим не рассержен. Ему на самом деле было всё равно. — Положи меня лучше спать куда-нибудь, — сказал он, притворно зевнув. — Положим, положим! — обрадованный тем, что не наткнулся на злобу, Демьян тоже расцвёл улыбкой. — Тебе где потеплее, где попрохладнее? — Да хоть на коврике в прихожей. — Да уж нет! Лёшка, — Демьян подозвал отошедшего в сторону брата, — давай Лёву в гостиную! — потом снова обратился к Андрею: — Там такие диваны, после больничных коек облаками покажутся! Зайдя в холл вслед за Алёшей, Андрей остановился, присвистнул и сказал: — Так вот какая ты, проклятая Германия! Дом был как будто давно нежилым, а потому неуютным, отчуждённым в своей роскоши отполированного паркета. Так выглядят дома, хозяева которых умерли, а наследники всё старательно прибрали, но не нашли в себе сил жить в стенах, полных воспоминаний. Дом и правда был богатым, Андрею прежде не доводилось бывать в подобных ему — практически музейная красота. Резная деревянная мебель, обои в золочёных медальонах и даже картины. — Мы с Дёмкой тут ходим босиком, если что, — шепнул Алёша с пониманием, — ну, Рем вот не ходит, смотрите как наследил! Андрей действительно увидел несколько ровных цепочек следов на полу, отмеченных пылью и маленькими крошками земли. — Варвар, что с него взять, — сказал Андрей, стаскивая сапоги. — Он думает, что око за око и зуб за зуб, но это же, Алёшка, дикость! А, впрочем, начитаешься фронтовой макулатуры, и не такое сделаешь. Мне Тоша про немку эту, мёртвую, рассказал. — Страшная история, — Алёша вздохнул, — особенно страшная тем, что это мог быть кто угодно и, ну знаете… ходит этот сейчас среди нас, как ни в чём не бывало, может быть, даже не понимает, что именно натворил. Первое время, пока до начштаба не дошла новость, никто не понимал, а что такого особенного произошло. — Я поначалу тоже не понял, если честно. Оскотинились мы все, а расскотиниться не можем. Но тут в любом случае нет ничего удивительного: в одну секунду раскочегаренный паровоз ничто не сможет остановить, хоть что ты делай. — Это правда, но тут понимаете, в чём ещё проблема: виновника-то не найдут уже, а козла отпущения — хоть сейчас. Вчера приехали какие-то люди из дивизионной прокуратуры. Эта новость действительно не предвещала ничего хорошего. Сами собой вспоминались показательные расстрелы и аресты в начале весны, когда их старый взводный попал под горячую руку; им так и не удалось понять, был ли тот в чём-то виноват. Армия сметала всё на своём пути, отравленная ненавистью, смешивала в одно идеологию и отсутствие выбора, мирных жителей и солдат, освобождение и месть. Андрей не представлял, как можно было в полевых условиях, буквально набегу, проводить полноценные расследования, а потому считал, что слепое правосудие просто хватает первых попавшихся и расправляется с ними ради каких-то отчётных цифр и устрашения. Алёша, осторожно обходя босыми ногами следы Рема, провёл Андрея в просторную гостиную. У столика с запылившейся радиолой были свалены противогазные и патронные сумки. На двух длинных диванах, стоявших друг напротив друга, лежали аккуратно сложенные одеяла, которые выдавала интендантская служба. Не было видно раскладных коек. — Диву даюсь, как в такой роскоши дают жить, и ведь не утрамбовали, как сельдей в бочке! — Андрей продолжал осматриваться, бросив вещмешок к сумкам. — Извиняются так, наверное, — без тени мрачности в голосе сказал Алёша. — Есть, за что. — А вас разбудить к какому-нибудь часу? — Нет, не надо, — Андрей рухнул на диван, отметив про себя, насколько хозяйским было движение. — Я тогда вам не буду мешать, Лёва. Мы всё больше на улице сейчас сидим, погода такая хорошая. Давно такой не было, а может, просто раньше не замечали. — Уже собираясь уходить, Алёша добавил: — Мы патефон выключим. — Да отсюда его даже не слышно. — Как знаете. Андрей устроил голову на бархатной диванной подушке. Он не был уставшим, как сказал Демьяну, ему просто хотелось побыть наедине с собой ещё немного перед тем, как снова погрузиться в жизнь, от которой он был оторван ранением. Эта жизнь, якобы мирная, воспринималась теперь как большая потёмкинская деревня, чьё картонное основание начинало гнить, чтобы с треском обрушиться на голову. Где всё-таки кончается война? На Курской дуге, на крыше Рейхстага, в кабинете, полном маршальских кителей? Когда она кончается? В момент, когда будет похоронен по-человечески последний погибший рядовой, или когда умрёт последний свидетель? Андрей уснул надолго и крепко, и проснулся только когда его разбудил приехавший взводный. — Спишь, сержант? — он потерянно задал самый глупый на свете вопрос. — Не вставай, вольно. На него было больно смотреть. Чудовищно усталый, взъерошенный и небритый, точно мало спавший все предыдущие дни — взводный производил самое грустное впечатление даже с учётом того, что по статистике своей бесперспективной должности уже месяц как должен быть мёртв. — Вы как, товарищ лейтенант? — сонно спросил Андрей. — Да тебе небось Антон уже всё разболтал, — взводный поморщился и махнул рукой. — Хреново! А тебя с выздоровлением, держи подарок. Он поставил на журнальный столик рядом с диваном бутылку немецкой водки. — Тут наши обещали вечером сабантуй устроить. Поучаствуете? — Не до веселья, — взводный собрался уходить. — Ну, бывай! — А вы разве не здесь квартируетесь? — Нет, я уже почти прописался в тюрьме, — невесело бросил он, обернувшись. Андрей продолжил лежать, и в один момент снова провалился в сон, не окончательно растоптанный взводным. А, может, их маленький командир и сам был сном, и этот коттедж тоже, и выписка из госпиталя? Война точно была правдой, но действительно ли открыл он тогда, после оглушительного хлопка среди бетонной крошки, глаза? В следующий раз его разбудил Алёша, мягко тронув за плечо. — Все уже собираться начинают, — прошептал он. Совершенно разбитый, Андрей сел на диване, и его обдало прохладным воздухом из чуть раскрытого окна. Рядом с бутылкой водки лежала новая форма, прихваченная им по дороге сюда, на гимнастёрке сверкал чистотой заботливо пришитый кем-то, Андрей догадывался, кем именно, подворотничок. — Вода есть? — спросил он, протирая глаза. — Вода? — Алёша переспросил. — Да найдётся. Пойдёмте покажу, где ванная — их тут целых две! Краем уха Андрей услышал возню на улице и переливы множества весёлых голосов. Прихватив с собой форму, он последовал за Алёшей вглубь дома. В ванной было темно — электричества до сих пор не было, но Алёша принёс свечку, чей огонёк трепыхался от малейших движений воздуха. Вода, принесённая им в эмалевом тазу, была чуть тёплой. Андрей снял гимнастёрку, исподнюю рубашку, и начал умываться, позабыв про мыло, которое тоже принёс Алёша в своём пластиковом футляре. Темнота была даже на руку — от собственных шрамов было не по себе. Андрей пригладил влажными руками смятые волосы и вышел в прихожую. Едва увидев его в распахнутой двери, товарищи начали дружно бить кулаками по двум столам, придвинутым друг к другу: дребезжала посуда и подрагивала жидкость в прозрачных бутылках. Андрей мало участвовал в разговорах и больше наблюдал, как это было на подобных собраниях с самого детства. Язык не поворачивался назвать всех этих людей друзьями, ведь сослуживцев не выбирают — просто принимают как данность, свыкаются с ней, потому что иначе нельзя. В этом отношении даже с семьёй было проще: когда можно было сделать выбор, Андрей от неё отказался. Оттого было всегда странно смотреть на Старцевых, родных друг другу и похожих, несмотря на очевидную разницу в возрасте, дружных. Именно такие отношения представлял себе Андрей, когда появился на свет его младший брат, но Димка был совсем другим, перелюбленным родителями трусом. Случайность была единственной причиной, по которой именно такая компания сидела за этими столами, но было заметно, что случайность подошла к тасовке карт с известным садизмом: у каждого в глазах стыла известная ему одному потеря, каждого этот праздник тяготил. Начинало темнеть, взводные старики, вдоволь наговорившись, медленно уходили вслед за солнцем. Демьян собрался проверить немочку и принести ей ужин, и даже чуть-чуть раздобытого кем-то вина. Рем, окончательно напившись, был очень этим недоволен, но когда Демьян считал, что делает хорошее дело, он был непреклонен. — Добрее надо быть! — с укором произнёс он, забирая одну из керосиновых ламп. — Она же вдовушка кругом: мужа нет, детей нет… А ведь мы в детских спим. — Н-н-н-е... — промычал Рем ему вслед. — Ну вас, святош! — хмыкнул Тоша, закуривая сигарету. — Это тебя — ну! — вступился за братьев Андрей. Он знал, что ни Демьян, ни Алёша ни капельки не обидятся — их обидеть было в принципе невозможно — но не смог промолчать. Андрея всегда поражало такое невиданное им нигде восприятие действительности, где все и вся достойны сочувствия и любви, а все жестокие слова летят в молоко, и ещё сильнее поражало то, что доброте братьев не доверяли, нередко ставили её в упрёк, намного чаще, чем благодарили за неё. — Только из госпиталя вернулся, а уже зубы скалишь, — Тоша покачал головой, — непра-авильно. — Неправильно святость оскорблением считать. — Слышал бы тебя Кожевников! — А ты рапорт напиши на меня. — Не надо никаких рапортов, — сказал Алёша, — не ссорьтесь, пожалуйста! — Да это не ссора, Лёшенька, — успокоил его Тоша, — это мы так, по дружбе собачимся. Андрей снова поднял глаза на то окно, где днём увидел хозяйку дома, которую совсем не успел рассмотреть. — А мы на Рейхстаге за вас расписались! — вспомнил Алёша. — Вы же столичный? — Да вообще-то нет, — сказал Андрей, — не стоило здание портить. — Да его уже ничем не это самое… — Алёша вздохнул, — красивое оно, конечно, было, да вот мы его, наверное, и правда испортили сильно. — Т-т-так им-м и н-н-надо, с-с-с… Все обернулись к Рему, пьяному и разбитому. Смотреть на него было одновременно больно и стыдно. — Эй, Революция Мировая, может тебе уже спать пойти? — поинтересовался Тоша, перебив его на полуслове. — А то так и продолжишь до утра с немцами воевать. — П-п-п-о... йду! Рем встал, захватил с собой стул и нетрезвой походкой ушёл в дом. Его обидеть было даже слишком легко, а в таком состоянии — тем более. — Чем собираетесь заниматься, как выберемся отсюда? — спросил Андрей. — Если получится, я в музыкальное училище попробую по льготе для фронтовиков поступить. В музыкальной школе-то я выучился, хочется вон дальше… — Алёша улыбнулся своим планам, — на скрипке. — Да, вы подумали уже об этом? — сказал Тоша, — сколько нам всяких благ и льгот привалит! Не зря всё это безобразие терпели, сможем пожить хорошо. — Ты случайно не знаешь рассказ про мальчика и рыбий жир? * — спросил его Андрей. — Не помню, кто написал. — Нет. — Там диалог двух мальчишек. Один интересуется у другого, как же он терпит рыбий жир. А тот отвечает, что мать за каждую ложку даёт гривенник. И другой мальчик спрашивает, а что потом? И тот говорит, что как только накапливается два рубля, мать берёт их из копилки и покупает новую бутылку рыбьего жира. Тоша долго переваривал пересказ, а потом хмуро сказал: — Знаешь, что, Андрей Батькович? К чёрту иди с такими рассказами. — Я бы с радостью, да не зовут, — пожал плечами он. Что-то внутри неприятно сжалось от звуков собственного настоящего имени. Андрей Львов и Солдат Лёва не были одним и тем же, но настолько срослись, настолько Лёва довлел над Андреем, что довоенная личность казалась лишь скулящим близнецом-паразитом, который осколком засел где-то между лёгких. — Давайте-ка уже стол прибирать, — Тоша засуетился и пробормотал себе под нос: — рыбий жир, вот ещё… К началу комендантского часа всё было убрано в странном молчании, свет керосинок переместился на первый этаж, а ближе к полуночи и вовсе погас. Было темно и очень спокойно, настолько, что это спокойствие вызывало физический дискомфорт. Андрей закономерно мучился, даже не пытаясь сомкнуть глаза, отдалённый стрёкот кузнечиков монотонно сверлил виски. Сердце отчётливо билось, тикали большие напольные часы. Собственное размеренное, но свистящее дыхание оглушало как вой Юнкерсов. Только ли в дневном сне было дело? Андрей умел спать где угодно и сколько угодно было командованию, но эта способность вдруг испарилась, уступив место бессоннице — какой-то непозволительной роскоши в то время, уже ставшее историей. Андрей впервые подумал о времени, в котором жил, как об историческом промежутке, когда мёрз в блиндаже где-то под Москвой, и его бревенчатые стены сотрясались от разрывов. Он не видел немцев и их танков за сильной метелью, оставалось только рисовать в голове врага как какую-то эфемерную, обезличенную силу, страшную до оцепенения. Андрей представил тогда, как будут через пару-тройку лет писаться новые главы учебников по истории. В них опишут даты, через которые он сам перешагнул, перечислят деревни, которые он оставил, нарисуют красивые карты с разноцветными стрелками и оценят потери, разложат по полочкам причины и следствия в угоду победившей стороне — Германии. От этих мыслей становилось так жалко себя, что хотелось плакать навзрыд. А потом случилось контрнаступление, маятник качнулся в другую сторону, набирая скорость. Сквозь буреломы и болота, сквозь деревянные мосты и выжженные поля Андрея выплюнуло к дивану этого тихого немецкого коттеджа, где по тёмным углам сновала та же история, что пряталась в тенях блиндажа. Будущее рисовалось по-прежнему мрачным, но оно было таковым только для Андрея. Ликующий поток сознания по радио, в газетах и засвеченные улыбками лица на фотографиях обязательно осядут в музеях вместе с медалями. Среди этого цветастого балагана не было для него места. Уже светало — так рано, совсем по-летнему, совсем по-мирному. Где-то в глубине дома заскрипели половицы — не один Андрей решил встретить рассвет воспалёнными глазами. Впрочем, едва ли это было его осознанным выбором — во всём вокруг чувствовалась бездарная театральная режиссура. Андрей резко встал, голова закружилась; он вышел в холл и увидел, как ступает босыми ногами, с лестницы прямо на затоптанный паркет, немочка. До чего ласково звали её все вокруг, теперь и к нему привязалось это слащавое обращение, с которым, тем не менее, женщина оставалась безликой и безымянной. Немочка была в длинной ночной рубашке, полы шёлкового халата, небрежно накинутого на плечи, едва заметно поднимались вверх при движении. Она держала в руках котелок Андрея и потухшую керосиновую лампу, она несла всё это куда-то, не замечая ничего вокруг и двигаясь плавно, как привидение. Дождавшись, пока её светлый затылок скроется в одном из дверных проёмов, Андрей последовал за ней, и оказался на просторной кухне, заваленной грязной посудой. Немочка поставила котелок и лампу на стол и обернулась — только сейчас Андрей смог разглядеть её лицо, изуродованное слезами. Она безразлично посмотрела на него, заправив за ухо прядь соломенных волос, которые были чёрными у корней, во всей её фигуре виделась нервная напряжённость и принуждённость — она стояла на месте, не собираясь возвращаться к себе. Им совершенно нечего было друг другу сказать, и нечего было делать в этих декорациях, раскрашенных медленно встающим солнцем. И всё же они стояли друг напротив друга, как актёры второго состава, вытолкнутые на сцену в последний момент, незнакомые и не узнающие.

***

Тёплое красное вино в маленькой рюмочке было омерзительно кислым, Андреа медленно цедила его, как бы себе в наказание. Вся голова пульсировала в такт сердцу, спину жгло отпечатком ладони того рыжего солдата, что был старше. До боли отеческий жест, стоило только ей успокоиться, как он вновь всколыхнул в ней отчаянную бурю эмоций, которая едва не перелилась через край её глаз прямо при нём. Стоило солдату уйти, как Андреа снова дала волю слезам, и, полностью обессиленная ими, уснула, словно задержав дыхание и опустив голову в воду; сон был коротким, а пробуждение от него — неожиданным и удушающим. В комнате было слишком мало кислорода, Андреа подошла к шторам и ухватилась за них, раздвигая в разные стороны, а потом открыла окно. Предрассветная синева не колола глаза, от раскрытых створок дышалось легче, хоть и было по-прежнему страшно делать это в полную силу, как будто невозможно будет остановиться и лёгкие разорвутся. От прохлады по спине пошли мурашки, Андреа заметила, что с клумбы во дворе пропала часть тюльпанов, привезённых свекровью из Голландии. Жаль, что исчезли не все: некрасивые цветы, едко жёлтые и красные, оставляли много пыльцы повсюду, при этом напоминали о вечном присутствии матери Германа где-то рядом. Русские вытащили стол из столовой на улицу, он сиротливо стоял под черёмухой, без скатерти и стульев рядом. Дерево вовсю цвело. Раньше Андреа думала, что всё самое хорошее случается с ней именно в те дни, когда деревья начинают цвести. Взять хотя бы весенние прогулки по Унтер-ден-Линден вместе с Германом, который болтал что-то о величии той эпохи, в которой им, к счастью, довелось жить и растить детей, и ещё не обижался на вопрос о том, где ему выдали конспект речи. Старый Фриц** лоснился бронзой на солнце, все мысли были заняты скорой поездкой в побеждённую Францию, а уже там, в Па де Кале — одним миловидным юным лётчиком, пока ещё слишком глупым, чтобы быть несчастливым от чего-то. Легкомысленным, как первые падающие на стол лепестки, был для неё дух времени сорок второго, когда ещё можно было без проблем сменить набойки или купить мыла, хоть какого-нибудь, когда ещё можно было притворяться, что всё будет хорошо. А потом всё изменилось, изменилось окончательно и бесповоротно, Андреа отчётливо это поняла, когда великого короля заковывали в каменный саркофаг, чтобы защитить от бомбёжек. Она шла откуда-то и куда-то по своим мелким делам и, сама того не осознавая, остановилась, наблюдая за тем, как статуя медленно исчезает за кладкой. Как жаль, что Герду нельзя было заковать в такой же. Впрочем, она всё равно смогла бы из него выбраться и продолжила бы бродить по городу в поисках своей фосфорной бомбы, игнорируя сирены и новые вакансии в «Народном обозревателе». Сестра находила неприятности с тем же успехом, с каким Андреа всегда их избегала. Ей не нужно было пространство для жизни на Востоке, ей хватало дома в предместье, этой комнаты, и всё же мрак пришёл к ней, заставил платить за чужие ошибки, грехи — как кому будет угодно. Ошибки были чужими и как будто больше ничьими, но бремя вины — всеобщим, во многом из-за него так невозможно было дышать полной грудью, только украдкой, как смотреть, избегая глаз, на рыжие волосы солдат или на яркое солнце днём. Таков удел проигравших, горе всем им, снаружи и изнутри, голова в пепле и его вкус во рту. Андреа неожиданно услышала кукушку где-то рядом, как будто впервые за этот холодный и мрачный год. Спящая улица была наполнена шорохами и звуками из ниоткуда, едва заметным движением: окружающая жизнь, так долго игнорируемая, невзначай брала за руку, давая понять, что при всём желании никуда не денется, и рано или поздно придётся перешагнуть это опустошение. Ведь скоро будет лето, потом осень, зима, и снова точно такая же весна, но в совершенно другой стране, и покатится колесом время всё дальше и дальше от карточек для всего на свете, бомбёжек и этих русских, что храпели в детских комнатах. Слёзы иссякли, но ощущение того, что они вот-вот выступят на глазах, не пропадало. В Андреа проснулась жажда движения и какого-то действия, она верила, что это не позволит ей снова разрыдаться. Она обошла кровать полукругом, несколько раз от стены по правую до стены по левую её сторону, требовательно огляделась, не зная, за какую соломинку ухватиться. Раскрыла платяной шкаф и закрыла его, сгребла в шкатулку все разбросанные по туалетному столику украшения. Она избегала смотреть в зеркало, прекрасно зная, во что превратилась. Андреа заметила блеск на пальце левой руки — она так и не сняла обручальное кольцо; решение тут же избавиться от не нужной более побрякушки возникло само собой. Кольцо поддавалось предсказуемо тяжело, но всё-таки поддалось, и потом, выпав из ледяных пальцев, закатилось под кровать. Там и будет ему самое место. Керосинка ещё горела, почти не давая света, Андреа потушила в ней огонь; керосинка, котелок с выцарапанной на нём букве "А" и маленькая рюмка были единственными предметами в спальне, которые предательски выдавали присутствие чужих. Она расценила это как новую возможность занять себя: можно было отнести грязную посуду на кухню. Шаг один и другой, теперь это было не так сложно, как представлялось ещё прошлым утром, но было по-прежнему волнительно и тревожно. За пределами спальни было намного прохладнее и беззащитнее, как и в старые времена, когда за каждым углом можно было наткнуться на детей или мужа. В их глазах Андреа постоянно считывала упрёки, но у неё никогда не получалось понять, к чему именно они относились. У Андреа была очень лёгкая поступь, но паркет всё равно скрипел под её ногами, она шла, не отдавая себе отчёта, и будто бы наблюдала за собой со стороны, а потому казалось, что рядом есть кто-то ещё. Спустившись на первый этаж, она краем глаза заметила силуэт человека, он испугал её, но не заставил остановиться. Андреа чувствовала, что за ней идут следом, и успела пожалеть, что вышла из своего добровольного заточения. Уже зайдя на кухню и оставив котелок с керосинкой, она обернулась с плохим предчувствием, и увидела незнакомого солдата, что приехал этим утром. У него было совершенно невыразительное и угрюмое славянское лицо, в которое её муж не задумываясь бы плюнул, лицо как у каждого второго остарбайтера с текстильной фабрики неподалёку. Стоило подумать об этом, как в ней самой проснулась брезгливость по отношению к солдату, и Андреа посчитала, что это чувство было взаимно. Иначе и быть не могло. Она опустила взгляд к его босым ногам, испещрённым мозолями, и без особого сочувствия подумала о том, как долог был его путь сюда. Солдат загородил собой выход, Андреа не понимала его намерений и не представляла, что делать дальше, но тут в нём произошла странная перемена. Он едва заметно вздрогнул, и недоброе выражение слетело с лица, уступив место не то растерянности, не то смущению, он отошёл в сторону, заведя руки за спину. В этот момент в нём стало больше человеческого, чем вражеского и военного, и вот уже на горизонте замаячили сладкие гуманистические мысли, но Андреа всё же была недостаточно глупа, чтобы ставить знак равенства где-то между собой и этим солдатом. Она без лишней медлительности прошла мимо него и поднялась к себе в спальню, успокаивать громко стучащее сердце.