Для кого приходит весна

Голоса русских смолкли, тишина разливалась по дому так, будто они ещё не приходили. Будто, только вернувшись из Па де Кале, Герман тут же помчался к своим псам, тоже каким-то там фюрерам, явно злой, оставив Андреа в холле с пятью чемоданами. Дети у свекрови, а горничная где-то сбывает украденное из буфета столовое серебро. Эти воспоминания были настолько яркими, что Андреа забыла про прошедшее время и почти была готова звонить няньке с просьбой забрать детей и привезти их сюда — к пустым подсумкам и несданным шинелям, к затоптанному полу холла, который так усердно полировали ещё полгода назад. Была готова составлять в голове речь о том, что пора бы горничную уволить, это никуда не годится, она украла даже брошку в египетском стиле, думая, что Андреа позабыла о ней, но никто бы не понял ни слова по-немецки. Брошь было жаль особенно сильно. На неё заглядывалась Герда, и Андреа уже думала подарить ей этого эмалевого скарабея, но не успела найти подходящего случая. Всё время что-то мешало: то сестра пропадала где-то в …бурге и не брала трубку в своей съёмной мансарде, то она была в который раз зла на Андреа за её полную комфорта жизнь и за мятые марки, запиханные впопыхах в карманы своего пальто. Андреа и сама была зла на себя за всё, что происходило, но с этим уже ничего нельзя было сделать: она всегда осознавала свои ошибки уже после того, как их совершала, и начинала сожалеть только тогда, когда всё было потеряно. Брошку украла горничная, пальто сестры съел огонь, а остатки серебряных вилок, наверное, уже растащили русские. Пока солдат не было, можно было поиграть в строгую хозяйку, у которой под рукой три тетрадки со скрупулёзной описью каждого носового платка, и посмотреть, до чего они успели добраться, а до чего — нет. У Андреа не возникало сомнений в том, что они захотят что-нибудь прибрать к рукам, но было интересно, что именно им понравится больше всего. Она хорошо помнила, как разбежались её глаза во время первого визита сюда, каким любопытством была наполнена голова, каким странным трепетом — руки. Хотелось постоянно оглядываться по сторонам, столько здесь было всего, и шампанское было лучшим в её жизни, а тёплый взгляд Германа окрылял. Все вокруг были милы, прекрасно одеты и улыбались, но интерьер с отголосками прекрасной эпохи привлекал больше внимания. Бесподобные вазы из цветного стекла — вот что Андреа захватила бы с собой в Советский Союз, будь она на месте солдат. «Это Рене Лалик, милочка» — задрав повыше нос, гнусаво произнесла на том вечере свекровь, заметив интерес будущей невестки. Андреа решила спуститься в гостиную и проверить, на месте ли эти вазы. Сегодня всё давалось ей удивительно легко, и солнце приятно нагревало пол в спальне, не вызывая при этом страшно болезненного ощущения того, что предназначено для кого-то другого, как и эта весна, и цветущая черёмуха за окном. Она даже решилась надеть платье, не самое нарядное, но для тех дней, когда есть силы подняться с кровати и прекратить наконец плакать, хотя бы на время, хотя бы чтобы не доставлять никому удовольствия видеть её такой разбитой. Она попыталась представить, каким всё здесь могло выглядеть для русских. Коммунисты, говорил Герман, помешавшиеся от голода идиоты, живущие в заметённых снегом трущобах, не имеющих ничего общего с человеческим жильём, а значит, этот дом показался бы им дворцом и вызвал бы яростную зависть, которая вкупе с позицией всепоглощающей силы потянула бы за собой желание всё уничтожить, особенно вазы Рене Лалика, но они были на своих местах. Ещё Герман говорил, будто во время войны в каждом человеке проявляются либо самые мерзкие, либо самые светлые черты, но Андреа не видела проявления ни тех, ни других не только в себе, но и в людях вокруг. Соседи наверняка вели себя так же, как и всегда: умывались по утрам, сплетничали, обсуждали погоду, жаловались на здоровье. Эти русские тоже были обычными: тихо говорили и слушали музыку, вздыхали, сыпали по пять ложек сахара в свой кошмарно крепкий чай, улыбались друг другу блёкло и устало, и совсем не дотягивали ни до немецких, ни до своих собственных пропагандистских плакатов. Где же был этот нарисованный мир, в котором жил Герман, в котором жила Герда — где всё было так однозначно и ярко, где была отчаянная борьба и каждый человек либо герой, либо враг? Андреа не видела входа в него, только урывками читала о нём в газетах или слышала по радио, затрудняясь определить для себя, к лучшему это было или нет. Она ещё раз оглядела гостиную и прошла по коридору в сторону кухни, желая проверить столовое серебро и за одно старый фарфор. Сервант был закрыт на ключ, который наверняка прихватила с собой проклятая горничная, а если даже и нет, то Андреа всё равно не смогла бы его найти, потому что не была строгой хозяйкой с тремя тетрадями описи имущества. Она ещё пару раз подёргала ручку стеклянной дверцы перед тем как сдаться, посуда внутри дребезжала. Выдвижные ящики, где лежали наборы вилок, ножей и ложек, тоже были закрыты. Андреа застыла перед неприступным сервантом в задумчивости. Если не русские, то кто-то же другой должен? В этом доме Андреа была такой же чужой, как и они — ей очень часто об этом напоминали настоящие хозяева, пока не канули в лету. Она ни к чему здесь не испытывала любви или привязанности — только отстраненное любопытство, с которым можно рассматривать картины или красивые туфли, но не думать о месте, в котором так долго живёшь. Андреа взяла из кладовки под лестницей полотенце, обмотала им руку и разбила стекло в серванте.

***

— Это что герр продавец нам тут написал? — Это чек, Демьян Павлович, тут перечислено всё, что вы отдали за инструменты. Перевожу: мыло советское — пять кусков по сто грамм, консервы советские мясные — две штуки, консервы американские мясные — три штуки, свиной шпик — приблизительно семьсот грамм, бритвы безопасные новые — две штуки, — перечислила Валя. — Экий педант! — беззлобно произнёс Демьян, прижимая к себе аккордеон. — Хороший человек, — сказал Алёша, у которого в руках была скрипка, — хорошие инструменты дал! — Демьян Павлович, — Валя расстегнула один из нагрудных карманов на гимнастёрке Демьяна, руки которого были заняты аккордеоном, и положила туда согнутый пополам листок, — я вам чек отдаю, вы его аккуратно храните, мало ли что. У нас вон, говорят, пару дел о мародёрстве рассматривают. Тоша, услышав это, поджал губы и чуть опустил голову. — Спасибо, Валюшка! — ответил Демьян. — Пойдёшь к нам чай пить, песни петь? — Ой, да я бы с радостью, но как-нибудь в другой раз. Там перед вами как раз документы из канцелярии привезли, надо ими заниматься с обеда и до обморока. — Валя, так мы вас отвлекли? — спросил Алёша. — Да вы что! Я только рада для вас доброе дело сделать. Валя благодарно улыбнулась братьям. Андрею было приятно видеть её такой, ничем не напоминающей ту маленькую незнакомую девочку в тылу сорок четвёртого года, плачущую над письмом из дома, которую, конечно, Старцевы вытащили из этой воронки от снаряда, разорвавшегося прямо у неё в руках. Произошедшая в Вале перемена давала надежду на то, что нет незаживающих ран, или, по крайней мере, нет той боли, с которой нельзя было бы смириться, но всё-таки Андрей практически в это не верил. Валя отказалась от предложения проводить до комендатуры, и тепло попрощалась со всеми на полпути до неё, практически тут же растворившись между одинаковых домов и старых деревьев в жарком и пыльном мареве. Андрей стёр рукавом пот со лба, следуя за братьями по узкой улочке, которая должна была вывести их к коттеджу. Веки тяжелели, ему безумно хотелось спать, и, чтобы ненароком не закрыть глаза, он пытался цепляться ими за всё, что видел, как за спасительную соломинку, которая не позволит увязнуть во вдруг размякшей до состояния глины брусчатке. …дорф — немецкий город, враждебный город, играл против него. Тоша семенил сзади и норовил наступить на пятки, подгонял идти вперёд лучше, чем кнут. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы осветить весь коттедж с крыши и до тюльпанов перед ним. Цветы покачивались на слабом ветру, еле слышно шелестела листва на черёмухе, всё остальное затаило дыхание в ожидании чего-то. На столе, аккуратно расставленные по периметру, блестели фарфоровые чашки, по его центру стояла стопка суповых тарелок, рядом лежала россыпь ложек и вилок. — А ты говорил, дура нехозяйственная, — сказал Андрей, посмотрев на Тошу. Тот неумело скрыл раздражение за усмешкой, потянувшись к карману штанов, в котором хранил папиросы, но не обнаружил их там. — У тебя точно завалялась пачка, — вместо ответа произнёс Тоша, — гони сюда! — Курить — вредно. — Жидяра. — Антисемитизм тоже до добра не доводит. Андрей сам не знал, зачем так злит Тошу, и почему ему становится от его злобы только смешно, но он взбодрился и с азартом ждал нового оскорбления, и непременно дождался, если бы Алёша, взяв в руки фарфоровую чашку, не воскликнул: — Ну надо же, прямо как пёрышко! Он удивлённо вертел её в руках, и все наблюдали за его движениями, как зачарованные. Андрей не мог вспомнить, чтобы он когда-нибудь пил из таких изысканных чашек: они, конечно, были у него дома, но грустно стояли в своём застеклённом шкафу, как в склепе, и ожидали какого-то невероятного по своему величию события. Андрей закончил техникум с отличием, они нетронутыми стояли в шкафу, Димка женился, они остались на своих местах, надменно наблюдая за праздником. Наверно и девятого числа, дребезжа от салюта на Красной площади, ни они, ни их соседи-фужеры не смогли покинуть своего заточения. — Давайте-ка, организуйте чай, а мы пока к инструментам притерёмся, — сказал Демьян, присаживаясь на стул. — А бутербродов с красной икрой вам не сделать? — Тоша, недовольный приказным тоном, скрестил на груди руки. — А у тебя есть? — спросил его Андрей, принимая удар на себя. — Фига с маслом у меня есть! Послышался первый неуверенный звук от растянутых мехов аккордеона. Андрей схватил Тошу за предплечье и потащил за собой в дом, где едва удержался, чтобы не дать тому оплеуху. — Ты совсем уже?! — воскликнул Тоша. — Отцепись от меня, врежу же! — Это ты совсем! Тебе слово — ты в ответ десять, и все ругательные. Тоша рывком высвободился из хватки Андрея и процедил сквозь зубы: — Да ты сам себя не слышишь. Затем он отшатнулся назад, и под подошвой его сапог захрустело стекло. — Это ещё что за?.. — вполголоса спросил Андрей у застоявшегося душного воздуха. Тоша обернулся и увидел, что в сторону кухни вела вереница из едва поблескивающих в темноте осколков. Он переглянулся с Андреем. В напряжённой тишине были слышны только зачатки музыки, доносящиеся с улицы. Андрей потянулся к кобуре пистолета, но не успел его достать — Тоша, и без того не отличавшийся обострённым инстинктом самосохранения, был разморён вялыми мирными днями и рванул на кухню, прихватив стеклянную вазу с тумбы в прихожей; ничего другого, кроме как тут же последовать за ним, не оставалось. На его счастье, кухня была совершенно пустой, окна — целы и закрыты изнутри. Только изувеченный сервант скалился обломками стекла и разломанными в щепки ящиками. Андрей, кивая на вазу в руках Тоши, укоризненно спросил его: — И что ты с ней делать собрался, дурак? В налётчика швырять? — Об твою голову разбить! — Тоша притворно замахнулся вазой, остановившись в десятке сантиметров от лица Андрея, который не дрогнул. — Поставь её уже куда-нибудь от греха подальше. Не хватало ещё, чтобы нам счёт выставили за порчу вражеского имущества. — А вот ты думаешь, кто-то поверит, допустим, что вот это вот, — Тоша указал на сервант, — оно само? — Подставить нас немочка хочет? — выразил догадку Андрей. — Чёрт её знает. Дура она. Тоша поставил вазу на столешницу и начал наполнять старую плиту дровами. Чая пришлось ждать долго.

***

Когда Андреа услышала вместо набившей оскомину граммофонной песенки громкую польку, не поверила своим ушам. Быстро потушив сигарету о фарфоровую тарелочку, она выглянула на улицу и увидела, как двое рыжих солдат наигрывают мелодию в знакомом ей ритме, притопывая ногами в пыльных сапогах. Андреа присела на подоконник, отворив окно, и начала за ними наблюдать. Из окон домов напротив точно так же выглядывали удивлённые соседи, что не могло не вызвать у неё извращённое чувство гордости. Пригласить музыкантов на вечерний приём — верх роскоши по меркам Германа, но чем ближе было дело к войне, тем целомудреннее они играли и тем скучнее было их слушать. Беседы гостей были ещё утомительнее: Гитлер то, Гитлер сё, геополитика и просто политика, вездесущие евреи, коммунисты и масоны в разных комбинациях — обо всём этом невозможно было слушать даже после трёх бокалов вермута, а чтобы перенести болтовню о детях, нужно было выпить и того больше. Когда солдаты закончили польку, Андреа, не удержавшись, похлопала им и улыбнулась уголком рта. Они почти синхронно подняли головы к ней и жестами пригласили спуститься. «Комм, фрау, комм» — услышала она, не понимая, кто из них это сказал — лица в отдалении были размыты. «Комм, комм» — голос слишком радушный и убедительный, чтобы отказаться от предложения из-за излишней стеснительности или брезгливости. Пусть соседи думают, что хотят, пусть Герман переворачивается в гробу, которого у него не было, а Герда где-нибудь там, куда попадают самые лучшие люди, улыбнётся. Она любила польку и коммунистов. Стоило Андреа присесть напротив солдат, как они, переглянувшись и не сказав друг другу ни слова, начали новую, минорную песню. Она была со словами, наверняка о любви. Пели они отлично, может быть, не случись война, могли бы стать артистами — образ у них был подходящий, будто бы уже отработанный годами совместной игры и гастролей. На них, как на людей талантливых, невозможно было смотреть без зависти: Андреа ничто не давалось так легко и непринуждённо, как давалась им музыка. Осознавать это было грустно, но чем дольше она жила, тем меньше корила себя за вопиющую заурядность. Кто знает, может быть именно это и спасало ей жизнь: судьбе, в конце концов, тоже не хотелось играть с кем попало. Ей подавай таких, как эти братья — Андреа впервые осознала, насколько они были похожи между собой, слишком похожи для банального совпадения, но в самый раз для близкого родства. Хотелось бы ей так же сильно походить на Герду, но у них не было почти ничего общего. Чуть притоптанная трава с порослью сорняков блестела на солнце, сверху на неё падали лепестки черёмухи. Всё вокруг было слишком настоящим, до головокружения живым и светлым, но дышать полной грудью было по-прежнему страшно. Тем временем на улицу вышли два солдата с чайником на перевес, и Андреа, вздрогнув, позволила себе мельком посмотреть на их понурые лица, чтобы тут же отвести взгляд в сторону. Им не нравилось её присутствие, как не нравилось оно свекрови — такой оттенок недоброжелательности Андреа легко отличала от прочих, и знала самый простой способ безболезненно её перенести: просто делать вид, что эти солдаты находятся в параллельной вселенной, за которой можно наблюдать украдкой. Она лишь едва заметно улыбнулась братьям, закончившим очередную песню, и сорвала травинку, которая щекотала ногу.

***

Алёша аккуратно положил скрипку на стол между кружек, наполненных чаем, и забежал в дом за своей жестяной баночкой с сахаром. Когда наполненная песком, когда — рафинадом, она была великой константой, и, несмотря на потрёпанность, на её боках по-прежнему были видны слоны, которые танцевали для всего отделения в любую погоду и плотность стрельбы. Она долго хранила тепло чужих пальцев в самый страшный холод, и делала кипяток самым вкусным на свете напитком. Волшебная — так все и говорили Алёше. Андрей наблюдал за тем, как он чайной ложкой раскладывает сахар по кружкам — было в этом что-то ритуальное, потому что к баночке со слонами не прикасался даже Демьян, а Алёша, не просыпая ни крупинки, каждому определял щедрую норму. Немочка закрыла свою чашку, расписанную ландышами, ладонью. В дневном свете она выглядела изящней, несмотря на соломенные, до невозможности грязные волосы, облепившие голову так, будто были намазаны сиропом. Она расслабленно наклонилась на спинку стула, но при этом избегала смотреть в глаза, смотрела чуть ниже, на нос или подбородок, то ли в приступе смущения, то ли в приступе чувства вины. Андрей не знал, могла ли она чувствовать вину, но ему бы очень этого хотелось. Хотелось, чтобы все эти немцы вокруг, все как один нефашисты, не поднимали глаз от земли, осознавая, какое зло творилось с их молчаливого согласия, и не могли продохнуть, ужасаясь самим себе. Но они, конечно, выпишут сами себе индульгенцию — они не знали, они не думали, они не видели — и продолжат жить как ни в чём не бывало на чужих костях. Их покаяние не сможет вернуть погибших и не сможет сделать так, чтобы в исковерканной жизни Андрея вдруг появился какой-то смысл. Тоша толкнул Андрея локтем и украдкой показал ему ложку, найденную в парке: он аккуратно вытащил её из кармана, пальцем указывая на керамическую инкрустацию на ручке, крошечные инициалы на белоснежном фоне. Андрея прошиб холодный пот — точно такой же ложкой он размешивал сахар, осевший на дно чашки. — Пойдём, папиросы тебе отдам, — сказал он Тоше. — Ага. Они почти синхронно встали из-за стола, Андрей ещё раз, погромче, сказал Старцевым, что собирается отдать Тоше пачку папирос. Те понимающе кивнули и тут же погрузились назад в свои инструменты. По дороге в дом Андрей обернулся и посмотрел на немочку, делающую первый глоток чая. А ведь после того, как немцы были отброшены от границы, можно было остановиться. Пускай Европа сама разбиралась бы с Германией, а они бы вернулись домой. Зачем, ради кого было в этой Европе умирать? Ради этой немытой немочки и её богатого дома? Чтобы ей жилось ещё лучше, чем раньше? Она точно не стоила ни одного шага, ни одного вздоха, и, тем более, ни одной смерти. — Бред какой-то! — беспомощно воскликнул Тоша. — Я вообще ни черта не понимаю! Он ходил взад и вперёд по гостиной, пока Андрей искал в рюкзаке обещанные папиросы. Перед глазами всё расплывалось, руки увязали в сменном белье, пытаясь добраться до пачки где-то на дне. — Вы когда сюда зашли, был в доме кто-то ещё? — спросил он Тошу. — Да нет, нет! Мы сначала вообще подумали, что пустой коттедж. Это потом уже Алёшка додумался комнаты на втором этаже осмотреть, так он вообще сначала подумал, что в спальне труп лежит! — Темнит эта немочка ваша, — невпопад ответил Андрей, найдя наконец пачку «Казбека». Он бросил рюкзак, не закрыв его, и передал папиросы Тоше. — Не наша она! — выпалил тот, принимая их. — Тьфу! Надо эти ложки запрятать куда-нибудь. — Запрячем. Пойди проверь, есть ли в серванте ещё что-то из этого набора. — Ага. Тоша ушёл на кухню, а Андрей обходил кругом гостиную, внимательно осматривая шкафы и тумбы. Сам он не любил рыться в чужих вещах, и не позволял этого другим — Димка часто бывал за это бит, а потом, за то что поколотил Димку, был бит сам Андрей, но это не могло удержать его от того, чтобы не всыпать брату в десятый раз, когда тот воровал конфеты из закрытого на ключ ящика стола, читал дневник, оставляя на нём жирные отпечатки пальцев. Андрей говорил себе, что сейчас всё иначе, что так надо, но несмотря на это всё внутри съёживалось от предчувствия наказания. В гостиной не было ничего, что могло бы дать подсказку, хотя бы слабый намёк на то, что происходит. Андрей и сам не знал, что пытался найти; пожалуй, в чём-то обличить немочку, не зная языка, помогло бы только её фото с Адольфом Гитлером, а так можно было бесконечно вглядываться в незнакомые буквы и выискивать в них тайные смыслы. С кухни вернулся Тоша, держа обеими руками свёрток из полотенца, внутри которого звенели столовые приборы. — Всё собрал, — отчитался он, — стемнеет, под черёмухой закопаем. — Хорошо, — Андрей вывалил из своего рюкзака бельё и протянул его Тоше, — клади пока сюда, и пошли уже назад, пока нас не хватились. На улице братья продолжали играть и петь. На звонкий голос Демьяна робко стекались люди: из соседних домов выходили хозяева и постояльцы. — Ах, эта объединяющая сила музыки, — мрачно сказал Тоша, закуривая на ходу. Андрей узнал песню: братья уже пели её раньше, когда-то осенью или даже в конце лета, когда выдались спокойные дни, а об этой весне думали лишь самые самонадеянные и глупые. Ещё до войны он слышал её по радио, но текст был немного другой, как бывает со всеми песнями, давно и прочно ушедшими в народ: у каждого исполнителя была своя версия, якобы единственно верная. Но неважно, каков был порядок слов, романс этот всё равно был о смерти. Её герою судьба не приготовила ничего кроме кусачей пули среди красоты разлившихся по весне рек, цветущих садов и чернобровых дев — злое пророчество, в которое как никогда просто было поверить. Демьян закончил петь, и раздались аплодисменты со всех сторон. Хлопали товарищи по взводу, а немцы стояли молча и просто наблюдали. Их лица не так легко было прочесть, или, может, простых песен без повода было слишком мало, чтобы по-настоящему впечатлить кого-то из них. Андрей решил для себя, что немцы после такой долгой череды бед разучились радоваться чему-то, но их немочка доказывала обратное, легкомысленно улыбаясь и покачивая ногой в такт. Она, учуяв запах дыма, заискивающе, как тот сапёр на площади, посмотрела в сторону Тоши — он как злостный курильщик без труда её понял, но перед тем, как поделиться папиросой, сделал пару затяжек, раздумывая. — Ах, эта объединяющая сила никотина! – Андрей толкнул его в бок. Алёша и Демьян начали принимать заявки. Со всех сторон посыпались выкрики: «Поезд уходит далёко!», «Вино любви!», «Случайный вальс!», «На сопках!». Братья долго не могли определиться с тем, что начать играть, и случай решил, что именно сейчас концерт должен подойти к концу. У калитки остановилась штабная машина, из неё вышел шмыгающий носом Рем и заковылял к дому, едва разбирая дорогу. Он не замечал ничего вокруг, и, наверное, не слышал песен — настолько глубоко был погружён в себя. Он отмахнулся руками от Тоши и Демьяна, подлетевших к нему, и продолжал мычать что-то нечленораздельное, заикаясь так сильно, что не мог закончить ни одно начатое слово. Бедный Рем, хрупкий Рем. После контузии его слишком легко было ввести в состояние полной невменяемости. — Скоты, — тихо сказал себе под нос Андрей, заметив взводного, робко стоявшего за оградой, — у-ро-ды. Командир наблюдал за тем, как Тоша и Демьян, вместе с подошедшим Алёшей, стараются осторожно проводить Рема в дом, уговаривая его успокоиться. — Он по всем правилам должен быть давно комиссован, — сказал он, подойдя к Андрею. — А вы по всем правилам должны быть мертвы, — ответил он, скрещивая руки на груди. — Что поделать? Случайность. Статистическая погрешность. Так и живём. — Подерзи мне тут, сержант! — взводный постарался сказать это грозно, но даже сам не поверил себе. — А то что? — Андрей поднялся со своего места. — Арестуете? Так я с радостью! За кем встать в очередь?

***

Андреа вспомнила, как в самом центре Берлина её застала воздушная тревога, и людской поток понёс её в ближайшее бомбоубежище, сырое и тёмное. Бомбёжка продолжалась целую вечность, а когда прекратилась, она вышла на улицу и чуть не ослепла от пожара неподалёку. Где-то вдалеке визжала пожарная сирена, но на месте не было ни одного человека, который тушил бы пожар. Андреа, попривыкнув к свету, пошла поужинать в кафе, а когда возвращалась домой на такси, заметила человека, который бродил по мрачному пепелищу. Он был весь в саже, и только белоснежные белки глаз светились фосфором в темноте. Короткостриженный солдат, чей затылок весь был испещрён белыми шрамами, совершенно точно напоминал ей того господина, у которого, как оказалось в итоге, в пожаре погибла достаточно многочисленная семья. У русского тоже был вид человека, потерявшего всё. Это было сродни полному параличу: он жил только где-то на дне своих глаз, и все остальные видели только израненную оболочку, сохранившую лишь базовые функции. Андреа видела его в один из таких моментов: солдат, оставленный всеми, сидел во дворе и смотрел в никуда, чуть приоткрыв рот. Он не двигался и почти не моргал, не обращал внимания на лезущих в глаза мошек, и был вообще не здесь, а где-то далеко — наверняка там, где и получил свои шрамы. Когда его обнаружили в таком виде товарищи, они какое-то время не могли заставить себя подойти к нему и потрясти за плечо, чтобы вернуть в этот мир. Чужое горе и смущает, и манит к себе: поэтому Андреа сделала крупный взнос в фонд помощи жертвам авианалётов, и именно поэтому смотрела на бредущего к её дому солдата в шрамах с жадным любопытством, пусть он и пугал её, потому что выглядел глубоко больным. Его товарищи, по крайней мере сейчас, не испытывали ни капли страха и тут же обступили его, поддерживая за руки, и повели в дом. Вчерашний знакомец остался на своём месте и враждебно смотрел на командира, этот франтоватый молодой человек совершенно точно был командиром. Между ними началась перепалка, Андреа, от которой упорно ускользал смысл происходящего, старалась внимательно следить за интонациями, пока в отсутствие музыки соседи расходились по домам. В конечном итоге новенький солдат вскочил со своего места и исчез за парадной дверью, а она осталась наедине с пятью недопитыми чашками чая и офицером, который всё испортил. Он был слишком приглаженным и ухоженным, чем-то похожим в этом на Германа, который всю войну перекладывал бумажки и только в последние месяцы с неохотой взялся за оружие — это было одной из многих причин для презрения, испытываемого к мужу. Уж в политических взглядах должна быть определённая последовательность: жаждешь войны — будь добр первым на ней умереть. Офицер сразу же вызвал у Андреа сильную неприязнь — слишком плохо он обходился с солдатами, поселившимися у неё. Возможно, это была своего рода привязанность, которую не хотелось признавать, или отголоски древних времён, в которых законы гостеприимства возводились в священный ранг, или собачья благодарность, которую по-хорошему надо было испытывать. — Вы свинья, — сказала Андреа, в тайне надеясь, что он хоть немного знал немецкий. — Покиньте мой дом немедленно. Папироса, почти до конца дотлевшая, обожгла пальцы, Андреа выронила её в траву. — Уходите! — уже громче повторила она, затаптывая продолжающую тлеть папиросу. Офицер наконец ушёл, затворив за собой калитку. На умершей улице был слышен ветер, лепестки черёмухи падали в чашки с чаем.