еnstarstories

      Его шаги тяжелы, и густы влажные, редкие выдохи. Он не видит его лица, но глаза — отчётливо. Пылают. Горят, будто у изготовившейся до прыжка дикой твари. Кажется, словно и вовсе не моргает — смотрит, не мигая. Улыбка губы тянет, и выражение лица совершенно пугающее.       Очередной вдох застревает в глотке; Ицуки не может произнести ни слова. Тьма выпускает Кагехиру, соскальзывать с его плеч, позволяет свету очертить тяжело бредущий силуэт. И то, что он тянет за собой, пятная каждый шаг.       — Ош-сан!       Голос Мики всегда вызывал трепет. Особенно чарующе звучал со сцены, и это витиеватое исполнение, вперемешку с глушащим звуки диалектом, даже самых искушённых слушателей могло довести до исступления. Но сейчас — тихий, дребезжащий и такой восторженный шёпот. Именно так ребёнок обращается к родителю, показывая итог долгой, упорной работы. Именно так говорят, когда упиваются собственными деяниями, требуют похвалы.       — Ош-сан, я… я сделал сё, как ты просил, Ош-сан!       Мика замирает на почтительном расстоянии. Как замирает и Шу — от леденящего ужаса.       Он редко (да что там, почти никогда) говорил о том, как восхищает Кагехира своим упорством. Покладистый, послушный, отчаянно и обречённо принимающий свою веру за чистую монету. Веру в него, Ицуки Шу, который самому себе казался бледной тенью. Шлейф былой славы оттягивал плечи, спину, и это прекрасное дитя помогало нести столь тяжкое бремя. Но сейчас в руках Мика сжимает не нотную тетрадь, не лоскуты дорогой, изысканной ткани, — волосы. Намотанные на кулак, липкие, напитанные кровью.       — Ты не рад, Ош-сан? Эт надоедливая девчонка больше не будет маячить у тя перед носом. Неужели ты правда не рад, Ош-сан?       Весь путь, что Мика проделал до своего мастера, окрасился багровым. Он оборачивается через плечо: девчонка знатно наследила, заставила его испачкать руки и, самое возмутительное, — костюм, что Оши-сан с такой любовью для него шил.       Всё это — меньшее, что она заслужила.       Мика тянет её за волосы, вздёргивает тело почти на уровень глаз. Удивительно, но живой она казалась куда легче. Только мастер отшатывается, почему-то не улыбается.       — Убери это отсюда, Кагехира. Зачем… зачем ты вообще притащил её ко мне?       Мика разжимает пальцы, и тело падает к ногам Шу. Складывается нелепо, ломано, не элегантно. Вывернутые в суставах руки некрасивы, изломанные пальцы — точно паучьи лапки. Худые и в гематомах ноги, посеревшие волосы.       — Я хотел… я хотел, шоб Ош-сан похвалил мя, — улыбка не сходит с лица Мики. — Ведь Ош-сан так редко эт делает. Быть может, нужно чо-т ещё?       — Нет, — Шу выдыхает. Взглядом замирает на девушке.       Что за нелепая поза? Неужели нельзя было уложить её чуть привлекательнее, Кагехира? Ты можешь лучше. Намного лучше. Ты способен на вещи куда более гротескно-прозаичные, чем наступать на горло надоедливым девчонкам.       — …И ради всего святого, Кагехира, перестань изучать пол.       Мика смотрит на него во все глаза: ему сложно поверить в то, что услышал.       — Не впадай в ступор, — Шу перешагивает через тело, морщится, ведь не хочется, совсем не хочется наступить в лужу крови. Мика сучит руками, не знает, куда их деть. И тем более не знает, куда деть себя, стоит Шу коснуться его щеки.       — Испачкался. Впредь будь аккуратнее.       Шу тщательно, натянув манжет до кончиков пальцев, оттирает багровые пятна с его лица. Мика жмурится, руки прижимает к груди, словно в попытке поймать в липкие ладони бу́хающее сердце.       Оши-сан заботится о нём. Оши-сан хвалит. Конечно, есть недочёты — укоризненный взгляд падает на бездыханную Анзу, гипнотизируя, пытаясь заставить сменить позу, — но он доволен.       — Простите, Ош-сан. Я ещё и костюм испачкал, — Мика хочет опустить голову, но ластится к рукам. Закрывает глаза, ведь затем ладонь скользит по излому скулы, накрывает ухо, пальцы вплетаются в волосы. Хрустящие, потому что кровь давно ссохлась, взъерошенные.       — Ош-сан, я…       Мике тяжело глаза открыть. Там, перед зрительным залом, распахнутый зрителю, Шу мог позволить себе жесты, взгляды, от которых пробирала дрожь. Потому что Мика умел быть идеальным. Потому что Мика умел исполнять любую прихоть и соответствовать. Он любил выступать, ведь лишь в те мгновения мог ощутить восторг и обожание, предназначенные лишь ему. А потому ласка, дарованная мастером вне сцены, казалась настоящим чудом.       Он перехватывает руку Шу за запястье, подносит к своим губам, и поцелуй отмечает центр ладони. Оставляя едва алый отпечаток, Мика, наконец, робко глядит исподлобья.       — Ош-сан, я буду для тя идеальным. Самым лучшим.       — Разумеется, Кагехира, — Шу кивает: само собой. — Иначе и быть не может.       — Я сделаю сё, шоб Ош-сан и впредь был мною доволен! — Мика склоняет голову набок, и прелестная улыбка расцветает на его лице. — Даж если придётся заставить.       — …Что?       В разноцветных, столь любимых Шу глазах на долю секунды мелькает доселе незнакомое выражение. А затем объятия стальной клетью схлопываются вокруг него. И шёпот заливает уши, заполняет разум, заставляет сердце зайтись в тревоге:       — Ведь Ош-сан должен принадлежать только мне.              Ну, и какой это по счёту?       Шу с трудом открывает глаза, морщится — боль пульсирует в висках.       Спальня затоплена полумраком до самого порога, и дверь плотно закрыта. Сначала в поле зрения попадает силуэт Мадемуазель — прекрасная леди чинно сидит на положенном ей месте. Затем со лба соскальзывает остывшее полотенце, стоит лишь приподнять голову. Шу ловит его левой рукой, с удивлением осознаёт, что не может поднять правую. И потому лишь, что Кагехира, преданно спящий на полу возле его кровати, крепко сжимает её во сне.       Он изучает взглядом взъерошенную макушку.       — Заснуть в подобной позе — Кагехира, наутро у тебя будут ужасно болеть спина и шея, — шепчет одними губами. Не знает, как побороть желание дотронуться до чужого лица. А стоит ли пытаться высвободить руку?       Нет, пожалуй, не лучший момент. Шу не помнит, сколько дней минуло в горячке. И он по-прежнему проклинает свой слабый организм. А ещё Кагехиру за гиперопеку. Ведь.       Шу вздыхает, осторожно переворачивается на бок. И сжимает руку Мики в ответ.       Ведь он не заслуживает такого слепого обожания. И тревожные, липкие сны хорошее тому подтверждение. Но он подумает об этом утром. А пока усмехается, слушая, как Мика в полудрёме бормочет его имя.