еnstarstories

— Ваше Превосходительство! Нагиса прикрывает рот рукой — боится издать малейший звук. Сидит на корточках, прячется за шторой, дышит через раз. И глаза так испуганно блестят; в пылающей радужке качаются остывающие слёзы, а грудь стянута болезненным спазмом. Он прорывается тихим скулежом, но Нагиса душит его уже двумя руками. Этого достаточно, чтоб шаги замерли напротив, а штора следом тяжело качнулась. Форпост укрытия медленно пал. — Ваше Превосх…! Ибара цепенеет. Нагиса наблюдает, как сурово сдвинутые к переносице брови медленно поднимаются вверх. К нему наклоняются, берут на руки, прижимают и гладят по спине и затылку, баюкая. А Нагиса цепляется за худые и острые плечи, обнимает за шею и прячет лицо в карнавально-кружевном белом воротнике. — Почему вы плакали? Вы были напуганы? Ваш отец очень волнуется. Просил найти вас и вернуть к гостям… — Нет. Нагиса слушает шаги и смотрит, как за спиной Ибары виляют повороты, а буйство чужих голосов, где-то впереди, приближается. Сильнее сжимает пальцами воротник, опускает взгляд вниз на мелькающие лакированные пятки чёрных туфель. — Ибара, я не хочу туда. Ибара останавливается на одном из перекрёстков коридоров. Широкая ладонь гладит детскую дрожащую спину, а щекой он прижимается к такому же дрожащему плечу. Нагиса не видит, как в стёклах очков отражаются блистающие в электрическом свете цветастые платья элегантных дам и белоснежные перчатки лощёных мужчин: конец устланного ковром коридора венчает широкий и заполненный гостями зал. Главное блюдо ещё не вынесли, а главный же экспонат сбежал. — Ваш отец расстроится. — Я знаю. — Вы же… — Ибара прикрывает глаза, вздыхает. — Вы же понимаете, что тогда достанется нам обоим. И мне куда крепче. Нагиса поджимает губы. В объятиях Ибары ему безопасно, удобно, и он чуть ёрзает, отклоняется, держась за его шею одной рукой, второй — за шёлковые обои. И выглядывает из-за угла. Там — пёстро и ярко, шумно и так грохочет музыка, что чуткий детский слух ловит надрывную, тихую фальшь скрипки, неразличимую в общем глушащем гомоне. Вот люди примелькались, слились в пятно, и Нагиса увидел центр зала, и золотую клетку, и прозрачные её двери, обрамлённые в картинные рамы. — Почему она ещё там? — он вопросительно глядит на Ибару снизу вверх, а тот отводит глаза. Нагиса недоволен, тянется, чтоб положить тёплую ладонь ему на щёку. — Ибара, почему отец не убрал её? Он поэтому просил найти меня? Тот кивает, пойманный с поличным. Наклоняется, выпускает Нагису из объятий и присаживается напротив, крепко держа за тонкие запястья. — Поэтому, Ваше Превосходительство. Я безволен, а у вас есть обязанности, ведь вы — его «сокровище». Но если вы настаиваете, я уложу вас спать и поговорю с хозяином. — Нет. — Нагиса мотает головой, и Ибара торопится пригладить его взъерошенные волосы. — Я и так огорчил его, сб-сбежав. Я не хочу, чтоб ты!.. — Мальчик мой! Его голос на пороге празднично украшенного зала отрезвляет. Нагиса вздрагивает и одаривает Ибару взглядом пустым и померкшим. И оборачивается. Мягко убирает его руки, трёт свои запястья и уходит навстречу отцу.

***

— Ваше Превосходительство? Нагиса сонно моргает и подбирается повыше. Бодает затылком подбородок, вжимается, обнимая за шею. — Мне надо идти. А вам — спать. — Ты спишь со мной, Ибара. Тот вздыхает, перебирает длинные волосы, и пеплом с них осыпается искрящая пыль и серебряная поталь. Нагиса укладывается щекой на грудь, наблюдает за тем, как Ибара заботливо расплетает некрепкую косу, перетирает в пальцах крошащийся серпантин из тишью. Мальчишка измотан, заполнен эхом чужих голосов, звоном бокалов, стрёкотом сплетен и разговоров и стуком каблуков по мраморным глянцевым плитам. За закрытыми веками плещется и искрится спиртное в высоких бокалах и горят глаза да улыбки. Отец никогда не разрешал прикасаться, лишь наблюдать, любоваться. А когда всё кончалось, он любил Нагису ещё больше и сильнее, и тот тонул в заботе и обожании, так же доверчиво вкладывая свою ладошку в его — горячую и большую. — Ваше Превосходительство, мне нельзя… — Я разрешаю. Нагиса поднимает на Ибару взгляд, мнёт в кулаке его воротник, держится крепко — за спокойствие, нетревожные сны по ночам. — Что ж, полагаю, бесполезно с вами спорить. — Ибара улыбается, и Нагиса жмурится, ведь его целуют в лоб, обнимают и гладят по голове. Берут на руки и несут в постель, расправляют складки на сорочке, взбивают подушку и укутывают в одеяло, обязательно заправляя края. Ибара стоит к нему спиной, когда снимает пиджак, жилет. Вышколенный и выхоленный юноша, старше на семь лет, а уже так беспрекословен. Нагиса знает, что за поясом и в голени у него спрятано холодное оружие, в личной комнате всегда заряженный огнестрел. Возможно, ему тяжело быть на привязи, оставаться начеку во время школьных занятий, прогулок. Но ведь Нагиса послушный мальчик, вовсе не капризный, верно? Он не хочет доставлять проблем, потому проще спрятаться за тяжёлой шторой в коридоре и унять бешено клокочущее в груди сердце, чем показать отцу свою слабость и навлечь беду на Ибару. Нагиса утопает в мягкой подушке, нимбе взъерошенных волос, молча и внимательно следит, а затем спешит прижаться теснее, стоит Ибаре прилечь рядом — наполовину одетым, поверх одеяла, обняв маленького господина одной рукой, а второй сняв очки. — Вы хорошо справились сегодня, Ваше Превосходительство. Нагиса кивает. — Ваш отец был очень доволен вами. Нагиса зевает. — И я тоже. Нагиса засыпает, не ощущает, а Ибара целует его, зачёсывает пальцами волосы и ещё долго всматривается в ажур на стене, поджимая губы.