еnstarstories

— Эй, сенпай. Цумуги оборачивается. Знаете, так медленно, как оборачиваются только в фильмах ужасов. Со скрипом шейных суставов, с каплей ледяного пота, царапающей висок и скулу. С застывшим в глазах испугом, в голове — с ледяным и чётким осознанием неминуемого конца. А ещё ладони потеют, тело сводит судорогой, слюна горчит и комом в горле встаёт. Так вот. На полпути Цумуги решает, что лучше, наверное, не оборачиваться — и снова устремляет взгляд на швейную машинку. Со щелчком поднимает «лапку», тянет полосу узорчатой ткани к себе, рвёт зубами нитку. Ицуки терпеть не мог, когда он делал так. Пихал под нос ножницы, говорил, что пусть Аоба себе горло перегрызёт, чем продолжит у него на глазах обращаться с нитью подобным кустарным образом. Оставалось лишь улыбаться, извиняться, а затем отвлекать себя разговорами с Микой. Ведь даже в такие моменты стыд, чувство вины царапали где-то между лопаток, скреблись, поднимаясь выше, по позвонкам к шее и затылку. — Готово, Нацуме-кун. Цумуги отодвигается на стуле, на вытянутых руках встряхивает готовый наряд, внимательно изучает. Ох, кант неровно пристрочил! Следует переделать. Да, обязательно. Но вот кружево рукавов смотрится просто потрясающе. А ещё широкие глянцевые складки юбки. Такой пышной, шуршащей, и звук — как у опавшей листвы. Или отмерших вишнёвых цветов. Когда Цумуги поворачивается всем корпусом, встаёт со стула, Нацуме уже рядом. Смотрит вниз, на ремень школьных брюк, который расстёгивает. На свои же пальцы; те не слушаются, путают пуговицы в петлях рубашки. — ОтверНИСЬ. Цумуги повинуется и отворачивается. Набрасывает наряд на манекен, продолжает гладить и гладить юбку, смотрит на неё любовно, с обожанием. И затылком чует чужой взгляд. А взгляд у Нацуме был тяжёлым, ядовитым, вонзался обычно метко и остро. А ещё глубоко. Над плечом протягивается его тонкая, бледная рука, срывает наряд. Юбка шуршит по лицу, щеке, Цумуги поправляет очки. Он хочет обернуться, но Нацуме не разрешал. А потому стоит, и теперь пальцами ведёт по груди, талии манекена. Трикотаж приятный такой, пружинит, если надавить. Конечно, модель мужская, однако ж для Анзу пришлось однажды купить женскую. Томится теперь в дальнем углу, редко когда им пользуются, но, вообще-то, бывает. Да. И пользуется, в основном, Ицуки. Нравится ему с женскими нарядами возиться. И Цумуги с некоторых пор тоже. Хотя страсть-то давно появилась, но нашла воплощение лишь сейчас. А ещё он взял за привычку наблюдать за Мадемуазель. Ей можно сделать комплимент, поинтересоваться, нравится ли ей новый, только-только из-под иголки, костюм. Делать же комплименты самому Ицуки, Цумуги не решался — наверняка лишь горло перегрызть предложат. — Помоги МНЕ. Голос звучит совсем рядом, будто Нацуме стоит вплотную. Цумуги вздрагивает, ладони сразу потеют, и оборачивается с теми вот ощущениями из фильмов ужасов. Нацуме правда близко, к нему спиной. Придерживает рукой волосы. Шея такая белая, тонкая, и прямая линия острых позвонков, не скрытая расстегнутой молнией, выглядит очень маняще. — Застёгивай, чего СТОИШЬ? — Ох, извини, Нацуме-кун. — Цумуги посмеивается, вытирает потные ладони о штанины, застёгивает молнию дрожащими пальцами. Он не прогадал, и высокий воротник-стойка плотно обхватывает горло ровно под кадыком. — Просто… Даже со спины ты очень красивый. Нацуме убирает руку от волос, и те успевают скрыть кончики покрасневших ушей. А потом поворачивается. Он босой, и пол скрипит под ступнями. Отходит на пару шагов, смотря Цумуги прямо в глаза, и губы поджимает. Пусть и стоит прямо, расправив плечи, но скован. Верх платья — крупное вязаное кружево, итальянское, чёрное, в виде диковинных цветов. И рукава такие же, длинные и с петлями через большой палец. А по низу — пышная юбка, и она правда приятно и сочно шуршала, пока Нацуме пятился. А Цумуги всё смотрел и смотрел, неосознанно поднеся ладонь ко рту — чтоб случайный восторг успеть поймать. Солнце светит в окно, чертит тонкую фигурку Нацуме поистине ангельским ореолом. А ещё пирсинг в сосках сверкает и просвечивает сквозь кружево. И в пупке. И две точки опаловых микродермалов под ключицами. Потрясающе. Нацуме невероятно красив. — З̸̷͞͡а̸̨̕͝т̢͢͞к̶͟͟Н̷̀͢И̸̶С̵͏̶͟͡Ь̵̕͝. Ох, надо же, вслух сказал. Цумуги опускает взгляд в пол, прячет руки за спину и цепляется потными пальцами друга за друга. Нацуме тоже смотрит куда угодно, только не на него. Он, вообще-то, терпеть всё-вот-это не мог, но только Сора вслух говорил о том, что врать самому себе — нехорошо. А не эти двое. — Т-тебе нравится, Нацуме-кун? Молчит. Не нравится, да? Тогда… Тогда Цумуги попробует что-то другое. А потому делает шаг вперёд и тянется, чтоб схватить за плечо и повернуть лицом от себя, расстегнуть, заставить поднять руки и снять платье через голову. А пока будет снимать, можно без опаски наблюдать за тем, как оголяются худые и стройные ноги, узкие бёдра, поясница с симметричными ямочками и серебристой штангой с красными накрутками между ними. — Нравится. Так и замирает с вытянутой рукой. Нацуме поднимает взгляд. Он хмурится, морщит лоб, морщит нос, поджимает губы, мнёт край юбки. — Мне это НРАВИТСЯ, сенпай. Пирсинг в сосках всё-таки особенно выделяется. Кружево-то крупное, и потому крошечные шарики пролезают между нитей витиеватой вязки. — Дыру во мне не ПРОЖИГАЙ. Бесишь. Нацуме хватает Цумуги за протянутую руку, кладёт ладонь себе на грудь и сам вздрагивает. — Ну, где на этот раз ХОЧЕШЬ? Стол? Пол? Стул? Подоконник? Цумуги насилу сглатывает, поправляет очки, пока пытается чуть пошевелить пальцами, зажать между ними сосок и перетереть костяшками. Нацуме прикусывает нижнюю губу. Выбор не озвучивается, но стеллаж со стопками тканей вздрагивает вместе с хрупкой фигуркой Нацуме. Всё-таки юбка очень прелестно шуршит, особенно когда задирается.