еnstarstories

Ему паршиво всякий раз, когда осторожными касаниями пальцев гладят по щеке, заправляют волосы за ухо. Паршиво, когда вжимаются в скулу сухими губами, а затем шёпотом, чуть посмеиваясь, начинают бормотать милые глупости. От такого желудок обычно судорогой сводит, вдох застревает в глотке. Паршиво, когда с ним обращаются, как с хрупкой драгоценностью, и обнимают крепко, осторожно. Нацуме прижимается лбом к плечу, впивается ногтями в предплечья. Если поднимет голову, сенпай увидит его пунцовые щеки, такие же кончики ушей. И взгляд влажный и сверкающий. Тогда обязательно снова, опять по-доброму усмехнётся, пригладит волосы и поцелует в кончик носа. Скажет, как «Нацуме-кун прекрасен», что «ты замечательный», а еще «я очень тебя люблю». Знаешь, можно не говорить об этом так часто, кучерявый очкарик. Можно не говорить об этом каждый день, через день. Можно вообще заткнуться, перестать смотреть с обожанием и уже дать шанс зарядить ладонью по лицу. Нацуме хочет, чтоб место удара саднило у обоих, и не свербела под рёбрами совесть. Хочет не кусать губы, молча надуваясь, как мышь на крупу. Хочет не заходиться кашлем, пытаясь раскрыть рот, выкатить с языка скупые извинения. — Нацуме-кун. Губы касаются кончика уха, и Нацуме съёживается в объятиях. Цумуги приносит боль. Цумуги учиняет несчастья. Нацуме знает, что нет в мире амулета на удачу, способного помочь этому идиоту. Знает, что ни одни звёзды не сойдутся в благодатный гороскоп; что каждый день будет наполнен печалью. Знает, что любое горе и тоску Цумуги встретит с улыбкой, а затем с твердолобым упорством продолжит пытаться дальше и снова. Снова и дальше, даже если собьёт ноги в кровь и истратит последний вдох. — Нацуме-кун. Пальцами перебирает по позвонкам вниз, замирает на пояснице и прижимается щекой к виску. Вздыхает (Нацуме слышит) довольно и с улыбкой. — Сенпай? — М? Нацуме трётся лбом о плечо, подбирается губами к пульсу на его шее. — Ты кретин, сенпай. Цумуги смеётся в ответ, перекладывает ладони на худые бёдра. — Бесишь МЕНЯ. — Я знаю, Нацуме-кун. — Тупой очкарик, раздражаешь. — И это знаю. — У̴̵̡м̶̀р̡̀͢҉̡и̵͘͟͠ . Иногда, наверное, хочется порвать глотку криком, что этот мир недостоин. Такой доброты, широты подобной души. Этой глупой улыбки и пунцовеющих от любого доброго слова щёк. Откровенности и искренности каждого жеста. Сенпай, ты знаешь, уж тебе ли не знать, что не всё возвращается сторицей, прекрати уже растрачивать себя, раздавать по кускам. От тебя и так мало что осталось. — Ай, Нацуме-кун! — Цумуги отстраняется, спешит прикрыть шею рукой. — Зачем ты меня укусил? Нацуме хмурится и отворачивается. Не твоего ума дело, тупица. — Ох, ты снова злишься, да? Я что-то сделал не так? Нацуме смотрит на него, прикрыв один глаз, пальцами в задумчивости водит по плечам. — Прости, наверное, я выбрал не лучшее время, чтоб… — Всё в порядке, — выдыхает. Злость оседает на дне желудка. — Руки верни, где были. Ты ведь только начал, ВЕРНО?