еnstarstories

Нацуме ведёт бровью и волосы с лица убирает, цепляет прядь за ухо, пяткой давит сильнее. Цумуги съёживается, цедит сквозь зубы жалкий скулёж и складывается пополам, лбом утыкаясь в острую коленку Нацуме. Он жмурится и шлёпает губами, как брошенная на берег рыба, хочет что-то сказать, ёрзает в нетерпении по полу и дёргает плечами, запястьями, пытаясь высвободить связанные галстуком руки. Не в этот раз, Сенпай. Нацуме хмыкает самодовольно и жестом властным и нарочито небрежным зачёсывает его влажные кудри, открывая лоб высокий и горячий. — Нац… Цумуги поднимает на него поплывший без очков взгляд, щурится, всматриваясь. Его потряхивает, как в лихорадке, щёки и скулы пунцовеют, пересохшие губы языком облизывает. И в Нацуме вдруг такая токсичная ярость вскипает, что он дёргает его за волосы, отнимая от коленки, как от мамкиной груди, наклоняется сам поближе, а пяткой съезжает вниз. Проминает пах теперь пальцами ноги, медленно и с усилием, прощупывает твёрдый ствол, большим пальцем — мягкую сочащуюся головку. Цумуги хнычет в голос. Нацуме пялится в его горящее лицо и приоткрытый рот, как заворожённый. Опускает взгляд на острый дёргающийся кадык. Цумуги такой белокожий и без изъянов, что яростное бурление поднимается к самому языку, Нацуме насилу сглатывает и накрывает его дрожащее горло ладонью, за волосы продолжая тянуть. — Сенпай, ты не будешь против, если я тебя ЗАДУШУ? Цумуги испуганно распахивает глаза, с усилием пытаясь сфокусировать взгляд на скалящемся Нацуме, но тот сгребает кудри на затылке в кулак и оттягивает голову назад. — Хочешь сказать: «Если это искупит мою вину, то не ПРОТИВ»? Ладонь у Нацуме небольшая и узкая, жилистую шею не обхватывает даже наполовину. Цумуги, возможно, не знает, но тело у него потрясающее. И не узнает. Цумуги смаргивает слёзы, выступившие от испуга ли или боли, но кое-как кивает. Нацуме кажется, что волосы трещат от натяжения. — Ну, конечно. Как иначе. — Нац-Нацуме-кун, — голос сиплый и слышно едва-едва. — Мне больно. — ТЕБЕ больно, Сенпай? — тот снова кивает. Нацуме разжимает кулак, гладит затылок и скребёт ногтями вспотевший скальп. Умудряется зажать ствол между большим и указательным пальцами, двинуть вверх-вниз, а затем начать методично елозить всей ступнёй. Цумуги замирает сначала, голову на грудь уронив и подобравшись, а затем дёргает рукой, и Нацуме испуганно ахает, когда его хватают за запястье и под поясницей. Он опрокидывается на спину, подгибает ноги, ведомый рефлексами, но Цумуги лишь сверху наваливается, утыкается губами и носом в шею и седлает колено самостоятельно. Сжимает бёдрами сильно, начиная двигаться яростно и остервенело. Нацуме моргает в потолок, пока липкий, морозный страх проедает покрытую мурашками кожу. У Цумуги, лишь на мгновение, взгляд был такой, словно он опять на сцене и весь в белом, а его каблук давит с хрустом и уверенно. — Нацуме-кун, — бормочет, — Нацуме-кун, Нацуме-кун… Но он здесь, чертовски тяжёлый и настолько вплотную, что глубоко вдохнуть не выходит. Трётся пахом, (Нацуме, кажется, слышит скрип насквозь промокшей ткани брюк) такой податливый и послушный, не имеет смелости даже спущенным с цепи рвануть за глотку. — Да, Сенпай? Цумуги замирает, с трудом, на дрожащих руках приподнимается, чтоб заглянуть в лицо. Нацуме видит в его влажных блестящих глазах своё отражение. Он вообще никогда и никого другого в этих глазах не видел. — Нацуме-кун, я люб!.. Колено с усилием бьёт в пах. Цумуги вскрикивает на полфразе, глаза закатывает и падает на Нацуме уже плашмя. И пока Ньютоновский ком дрожи прокатывается с головы до пят, а самого Цумуги потряхивает, выжимая из пересохшего горла жалкие стоны, Нацуме трёт глаза и отплёвывается от лезущих в лицо кудрей. Обнимает он Цумуги несмело. За шею и плечи, жмурясь до белых вспышек. Вытягивает ногу, сведённую судорогой от тяжести, и выдыхает ему на ухо: — Я знаю, чёртов моджако.