Таксидермист

      Настя, с кухонным ножом наперевес, со школьной сумкой на плече, шла домой. Громадный дуб приближался. Он подставил листья ветру, но они, тяжелые, не хотели покидать ветки. Со стороны двора слышались негромкие голоса.       — Папа, кто эти люди, почему они преследуют тебя? Мне уже шестнадцать лет, ты можешь рассказать.       — Тогда придется рассказать и о том, кто на самом деле я.       Голоса принадлежали мужчинам, все до единого. Судя по речи, турки. Судя по словам — не самые приятные собеседники. Настя прижалась к стволу дуба и начала вглядываться.       — Моя Анастасья, никогда не иди по тому пути, который я был вынужден выбрать.       — Что это за путь?       — Путь мести, крови, ненадежности и непостоянности, путь белой пыли дорог… Путь торговли, проще говоря.       — Так ты не хочешь, чтобы я работала в твоем магазине?       — Когда-нибудь ты поймешь.       Когда на ее плечо легла уверенная рука, Настя даже не удивилась. Только спросила про отца, не оборачиваясь. Ей не ответили. Ей не ответили и позже, когда люди в черных костюмах выволокли из дома два обмякших тела.       — Папа, на какие деньги ты купил Анне велосипед? Ты же простой продавец, пусть и в собственном магазине! Что ты скрываешь от нас?       — Когда-нибудь ты поймешь, что я не имею права тебе это рассказывать.       — Из-за твоей тайны мы живем в страхе. Боимся каждого шороха и все ждем каких-то людей с оружием. И так уже много лет!       — Скоро все это закончится.       — Это никогда не закончится!       На этот раз пробуждение было легким, ведь и заснула Настя лишь на десять-двадцать минут. Заснула, пока Шахин задумчиво переливал сок из стакана в стакан, любуясь одному ему понятным зрелищем. И вновь ей привиделось прошлое, день убийства всей ее семьи. День, который непрерывно снится ей вот уже два года. День, ставший ее главным кошмаром.       — Пятое ноября, — пробормотала она. — День рождения моей младшей сестры.       Пока она спала, Шахин успел избавиться от стаканов, оплатить счет и встать из-за стола. Он взял сонную, растерянную Настю за плечи и вывел ее из кафе — так бережно, что она даже удивилась.       Они были знакомы, пусть и очень поверхностно, и это вселяло некую уверенность. Правда, вся эта уверенность разбилась, как стекло витрин, когда Шахин заглянул ей в глаза и сказал:       — Также помни, что за неповиновение я с легкостью могу тебя наказать.       Настя тотчас вспомнила их первую встречу и вздрогнула, понимая, что наказание не обязательно повлечет за собой смерть. Она осторожно убрала его руки со своих уже дрожащих плеч и кое-как отошла.       — Я буду повиноваться.       Был ли у нее иной выход?       Настя сама предложила сотрудничество, но теперь не она устанавливает правила, теперь за дело берется покровитель — и он чужд жалости.       Настя еще раз оглядела этого «покровителя». Высокий, черт побери, почему они все так высоки? Молодой, хоть ей не должно быть дела до его возраста. Пистолета спереди нет, — сзади. Холодный ветер треплет его небрежно приглаженные волосы, играет с воротником пиджака. При свете уличных фонарей, приукрашенный романтикой ночи, он странно притягателен, и ему хочется верить.       Как он сказал? Шахин Гирай? Переспросить она побоялась.       — Несколько простых правил, прежде чем я спрошу о том, чего хочешь ты, — сказал Шахин, когда они дошли до набережной и остановились, засмотревшись на море. Настя замечала странную особенность Стамбула — из любой его точки можно было с легкостью попасть на набережную, где гуляли, грустили и рыбачили беззаботные турки.       — Правила?       Какие еще правила, подумала она. Не лезть на рожон, повиноваться…       — Через пару часов ты вернешься домой как ни в чем не бывало и не будешь предпринимать никаких действий, пока я не позвоню.       Впрочем, это было очевидно. Насте и самой уже хотелось домой — Шахин и не думал укрывать ее пиджаком, а ночь была ошеломляюще холодной. Он далеко не джентльмен, похоже.       — А что будет после того, как ты…       — Не прерывай, — он с раздражением взмахнул рукой, и Настя тотчас нахмурилась. Странно — сколько было побоев, ран, телесных и душевных, а ее все еще обижают простые слова. Шахин, похоже, заметил, что она расстроилась:       — Ладно, что ты хотела спросить?       Его осторожность в обращении настораживала Настю. Он был похож на депутата во время предвыборной кампании — интересно, что же произойдет, когда за него все-таки проголосуют?       Настя не стала ничего спрашивать — просто жалостливо улыбнулась, как ребенок, пытающийся сдержать слезы. Ласковые слова действовали на нее не самым лучшим образом — вспоминались родители, светлые дни на Кефалонии, радостное, далекое прошлое. И слезы, казалось бы, уже давно выплаканные, все равно подступали комом к горлу.       — Каждый день будешь отправлять мне письменный отчет о том, чем занимались Мехмед-эфенди и его семейка. Подсматривай, подслушивай — кажется, тебя не нужно этому учить.       Настя хмыкнула, хотя на самом деле он был прав. За прошедший год она стала неплохим шпионом — должность домработницы позволяла ей проникать в самые потайные уголки, а разговоры, хоть они всегда велись на пониженных тонах, никогда не были недоступны ее слуху. Настя не понимала, к чему ей эта информация, но она знала обо всех любовницах Мехмед-бея, о тайной страсти Ахмеда к наркотикам и о странном бойфренде Фахрие, которого та отчаянно скрывала от семьи.       — Встречаться будем редко, — он почему-то скривился, будто Настя уже ему надоела. Она открыла рот, но Шахин не дал ей и слова вставить:       — Есть одно место, потайное, на окраине Стамбула. Будешь приезжать туда раз в неделю.       Настя хотела было сказать, что раз в неделю — это совсем не редко, но Шахин продолжил, не обращая на нее внимания:       — Когда все закончится, мы забудем друг друга.       Это наверняка будет самым легким правилом, подумала Настя. Если он, разумеется, не убьет ее, когда все закончится.       — Твоя очередь, — неожиданно сказал Шахин. Настя встрепенулась, помялась — и выдавила:       — Наверное, я не могу тебе звонить?       — Почему же?       Вопрос ее удивил.       — Ты говорил так резко, не принимая возражений… Наверное, я не могу беспокоить тебя.       Шахин рассмеялся:       — Можешь звонить, когда вздумается. Теперь мы в одной лодке, и наша общая цель — привести ее к гавани.       Настя обрадовалась. Где-то в глубине души она оставалась ребенком, чуждым жестокости и видящим друга в каждом, кто ласково с ним заговорит. Наверное, Шахин знал это и поэтому обращался с ней бережно. Впрочем, его заискивание было скорее похоже на лисье, и глаза его, темные, все же смотрели недобро.       И Насте действительно хотелось домой, хоть это место никогда не было ей домом.

***

      — Слышал, ты заказал льва.       Шахин неспешно разрезал брюхо бурундука, придерживая мех одной рукой. Осторожно снимал шкуру, стараясь не повредить, не сделать лишний надрез — трофеи всегда нелегко достать, особенно если они редки.       — Привезут месяца через два. Может, раньше.       Он и говорил неспешно, нараспев, в такт своей работе. Снятие шкуры требует терпения и осторожности: одно неверное движение — и почти весь труд идет насмарку.       Бурундук был старым, повидавшим виды. Его морда с выражением вселенской тоски, застывшие мертвые глаза и отброшенные в сторону внутренности раздражали Шахина — он не особо любил возиться с мелкой живностью. В бурундуке не было ничего особенного.       — И зачем тебе лев, Шахин?       Бурундука, похоже, некогда сбила машина — его хребет был переломлен. Шахин достал еще свежую тушку из собственного почтового ящика сегодня утром. К тушке, окровавленной и скучной, прилагалась записка.       Сейчас записка лежала на столе, как раз под кишками бурундука. Заказчик решил поддержать общение, только и всего.       — Зачем мне лев, говоришь? Зачем таксидермисту лев?       — Перестань называть себя таксидермистом, словно это нечто почетное. Когда ты потрошил лис и стервятников, я молчал. Но лев! Это незаконно, Шахин. Браконьерство. Тюрьма.       — Я не убиваю этих животных, я, можно сказать, их оживляю.       Действительно, лучшее творение Шахина — косуля с детенышем — было тому примером. Навострив уши, она стояла, живая статуя, застывшая перед бегством, и в ее глазах можно было увидеть тревогу за свое дитя, испуганно жмущееся к ней. Косулю Шахин поставил напротив входной двери, и всякий раз она приветствовала гостей мрачным молчанием, таящим в себе упрек.       — Но согласись, ты не станешь натягивать на свои каркасы живого льва.       Шахин вытер пот со лба, оставив на лице пятно крови. Он почти закончил снимать шкуру, оставалось только отделить голову и вынуть череп.       — Мехмед, — сказал он с выражением, впервые повернувшись к собеседнику. — Ты мне мешаешь работать.       Мехмед, чертовски красивый и чертовски надоедливый, с отвращением подхватил кишки бурундука и начал размахивать ими:       — Это ты называешь работой?       Шахин покачал головой, закатив глаза. И зачем Аллах создал братьев?       — Клянусь, Мехмед, если бы ты был девицей, я бы поскорее выдал тебя замуж.       Мехмед засмеялся, хлопая не по-мужски длинными ресницами. Шахин закатил глаза еще сильнее, так, что на мгновение почти увидел собственный мозг, и вновь принялся потрошить бурундука. Руки выполняли уже привычную работу, мыслями он был далеко, в доме Мехмеда-эфенди, на кухне, где эта девчонка моет посуду. Шахин знал, что имеет дело с ребенком. Но на войне, думал он, все средства хороши.       — Так зачем тебе лев? Какому коллекционеру хочешь продать?       — Подарить, — поправил Шахин. — Оставь меня в покое, лучше скажи, не отчислили ли тебя из университета.       Мехмед задрал подбородок и снисходительно посмотрел на мертвого бурундука, распластанного и лишенного внутренностей.       — Меня никогда не отчислят.       — Ректор говорит иначе. Говорит, ты только и делаешь, что с девушками гуляешь.       Шахин оглядел статную, ладную фигуру брата и вздохнул:       — Впрочем, гуляй. Что еще ты можешь делать?       Мехмед, похоже, обиделся — задрав подбородок еще выше, он повел плечами и наконец соизволил убраться из подвала. Шахин вздохнул с облегчением и улыбнулся бурундуку.       И вдруг заметил, что в пасти бурундука что-то неестественно мерцает. Осторожно разжав пасть животного, Шахин для удобства снял перчатки — и достал крошечное устройство, похожее на муху с единственным тускло блестящим глазом. Скрытая камера.       — Ах, Барыш-бей, — он ухмыльнулся и заглянул в камеру, подмигнул возможному наблюдателю. — Неужели и ты потерял ко мне доверие?       Чучела заказывали богатые коллекционеры, охотники, просто чудаки, работники музеев и школьные учителя. Заказы вроде этого, поступающие старинным способом — в почтовый ящик — обычно таили в себе и другое желание. Желание смерти. Шахина ценили за то, что он делал свою работу быстро и без ошибок, и это касалось не только изготовления чучел.       Впрочем, иногда заказчики становились слишком любопытными, как Барыш-бей. Шахину стало жаль этого добродушного толстяка, который мог бы остаться в живых, не окажись он предателем.       Он отряхнул записку, разгладил ее. «Бизнесмен, сорок восемь лет, Байсал Кара. Женат, есть две дочери. Семью не трогать».       — Семью не трогать, — усмехнулся Шахин. — Вы совершаете ошибку, Барыш-бей. Когда-нибудь одна из этих девиц может заявиться к вам с пистолетом…       Сунув записку в карман рабочего халата, Шахин еще раз посмотрел на бурундука — и, подхватив шкуру, выбросил ее в мусорное ведро. Бурундук не понравился ему с самого начала. А раз уж заказ отменяется, стоит заняться более важными делами.       — Приберитесь здесь! — крикнул он горничным, и они серыми тенями скользнули мимо.       — Алло, Рейхан? — он уже садился в машину. — Планы меняются. Ты уже приготовил? Тогда встретимся через полчаса.       Скрытую камеру, уже сломанную, Шахин бросил в коктейль, который подал соблазнительной, но совершенно пустой девице. Девушка подавилась камерой, выплюнула ее на барную стойку, удивившись, — и камера откатилась в дальний угол. О дальнейшей ее судьбе Шахин уже не узнал.       — А чем ты занимаешься? — интересовалась девушка, поглаживая Шахина по шее. У нее были необычные, очень большие зеленые глаза, которые она безнадежно испортила броским, неумелым макияжем. В остальном девушка ничем не отличалась от сотен других завсегдатаев ночных клубов. Сейчас они отправятся в приватную комнату, она разденется, поцелует его, а у нее самой будут подкашиваться колени — все из-за порошка, осторожно подмешанного в коктейли. Шахин будет с ней нежен, он не любит грубость и не считает ее достоинством, и девушка останется довольна.       А утром он попросит ее об одном одолжении, и она будет вынуждена согласиться. Ведь и выбрал он ее не совсем случайно — тщательно проследил за ней с самого университета, перепроверил все сотню раз. Аслы Доган, двадцать один год, младшая и самая непутевая дочь Барыш-бея.       Разумеется, он сделал фотографии. И не одну. И не только в такой невинной позе. Нет, его лица не видно. Интересно, как на это отреагируют Барыш-бей и пуританка-сестра? Аслы не хочет, чтобы об этой ночи кто-нибудь узнал? Тогда ей достаточно подбросить вот эту таблетку в утренний чай отца. Что это за таблетка? Ей совсем необязательно об этом знать. С Барыш-беем все будет хорошо, а вот с Аслы — нет, если она откажется выполнить задание. А, она согласна? Тогда все отлично. Вот эту таблетку, прямо в утренний чай. Или в любой другой напиток. Она должна раствориться. И пусть Аслы запомнит — если она вдруг передумает, эти фотографии тотчас попадут на первые полосы интернет-газет. Дочь уважаемого бизнесмена работает проституткой по ночам! Как Шахин узнает, что приказ не выполнен? Пусть Аслы не беспокоится, у него есть свои способы.       И Аслы, удрученная, уходит, лишенная чести (впрочем, если эта честь у нее была). Возможно, где-то в глубине души она и сама жаждет избавиться от сковывающих ее пут, но не знает, к чему приведет эта таблетка, и ей действительно лучше об этом не знать. Ведь несколько часов спустя, когда Барыш-бей подавится яблоком и посинеет, дрыгая ногами, Аслы удивится и испугается так же натурально, как и ее сестра. Впрочем, она тотчас поймет, к чему привело ее ночное приключение и пожалеет, что все же бросила эту чертову таблетку в чай, хоть ее и терзали сомнения. Возможно, она и знала о чудесном действии таблетки, ведь отец всегда ограничивал ее, словно он был ее хозяином.       План со множеством дыр, как шкура неумело подстреленного волка. Однако план сработал. Аслы убила собственного отца, и на его похоронах девушка не присутствует — она бежит, бежит от совести, от правосудия, от самой себя. Она звонит Шахину каждый час, плачет в трубку, ругается, молится, умоляет. Угрожает сдаться полиции, обещает потянуть его с собой на дно. Шахин только усмехается и выбрасывает временную сим-карту — теперь она не сможет его найти. Что Аслы о нем знает? Имя, одежда, поцелуи, чувства — все это фальшь, а одну-единственную правду она уже давно забыла, поскольку даже не обратила на нее внимания.       — А чем ты занимаешься?       — Я таксидермист.       — О, здорово. (А что это такое? Таксист? Нет… Ладно, позже в Гугле посмотрю. А он симпатичный…) А я учусь на экономиста. Скучно, правда?       С похорон Барыш-бея прошло два дня. Шахин готовил чучело для своего главного врага, думая совсем не о ласке, покорно лежащей под ножом. Вдруг телефон завибрировал, от неожиданности Шахин дернул рукой — и нож вместо шкуры разрезал его запястье.       — Что нужно? — раздраженно бросил он в трубку, не заметив номера. Нож не задел вену, но крови было много.       С того конца раздался невеселый знакомый голос:       — Ты не звонил уже несколько дней. Только сказал следить… Я и слежу.       — Анастасия? — Шахин, зажимая бинт в зубах, кое-как перевязал руку. — Что-то важное?       — Мехмед-бей расслабился. Ему уже дней десять не присылали чучел.       Шахин бросил взгляд на ласку, осклабившуюся, готовую к атаке.       — Он не пытался выяснить, кто и зачем ему это присылает?       — У него были подозрения. Неделю назад он встречался с каким-то полным низеньким человеком. Они беседовали в кабинете, и после этой встречи Мехмед-бей заметно повеселел.       Шахин вздрогнул, узнав по описанию Барыш-бея и понимая, насколько близок был Мехмед-эфенди к удаче и насколько близок был он сам к провалу.       — А затем, — продолжала Анастасия, — этот полный человек, оказывается, умер. Мехмед-бей долго не выходил из кабинета, наверное, его разбило горе.       — Молодец, — улыбнулся Шахин, даже позабыв о раненой руке. — Это ценные сведения.       Анастасия, похоже, этим не удовлетворилась — она не собиралась бросать трубку:       — Мы можем встретиться?       — Зачем? — Шахин старался скрыть раздражение. Ох уж эти девицы, нельзя на них полагаться. Им нужны не только сухие расчеты и задания, но и какая-то моральная поддержка.       — Нужно кое-что сказать, и я не могу сказать это по телефону.       Она помедлила и добавила:       — Пожалуйста.       Шахин с сожалением посмотрел ободранной ласке в глаза, мысленно пообещав ей скоро вернуться. В конце концов, этот ребенок слишком важен, чтобы можно было его игнорировать.       Потайным местом Шахина был охотничий домик в редком лесу. Анастасия пришла вовремя — маленькая, испуганная, ни в чем не повинная девушка, которую он собирался использовать и выбросить, как внутренности бурундука. Вопреки традициям романтики и готики, они встречались днем, когда сухие, голые ветви деревьев неприятно свистели от ветра, а скупое осеннее солнце смотрело на мир снисходительно и недобро. Анастасия была одета в неприметное серое пальто, волосы ее волнами лежали на плечах. Когда холодный луч скользнул по ее удивленному лицу, Шахин невольно улыбнулся, словно вспомнив что-то хорошее, старое, давно забытое.       Он пригласил ее в дом, но Анастасия отказалась заходить:       — Я скоро уйду. Только скажу кое-что.       Шахин равнодушно пожал плечами и уселся на валежник. Подумав, Анастасия села рядом, чуть прикоснувшись к нему рукавом.       — Я вдруг поняла, что это не я тебя нашла.       Правильно поняла, подумал Шахин. Неужели она думала, что смогла привлечь его своим танцем с ножом?       — Ты прислал чучело поздно ночью, будто знал, что только я в такое время не сплю. Едва ли твоей целью была открытая встреча с Мехмед-беем. Даже если так, на эту встречу ты не пришел бы один.       — Почему бы и нет? — Шахин сделал вид, что удивился. Анастасия сердито поджала губы, и это едва не рассмешило его, но Шахин сдержался — все же разговор предстоял серьезный.       — Потому что ты слишком осторожен. К тому же, зачем бы тебе соглашаться помочь мне? Ведь я хочу отомстить Мехмед-бею, а для этого ты должен оставаться в тени. Нет, ты бы никогда не встретился с Мехмед-беем лицом к лицу. Ты хотел встретиться со мной.       — Ты делаешь неверные выводы из верных предпосылок, но ты права, я хотел встретиться с тобой.       Наверное, она ждала оправданий — глаза ее вдруг округлились:       — Правда?!       Шахин рассмеялся:       — Конечно, это я тебя нашел. Следил за тобой весь этот год. Ждал удобного момента. И, когда момент настал, прислал ту милую собачку.       — Мертвую, — мрачно уточнила она.       Некоторое время оба молчали, словно переваривая то, что получили на обед. Шахин внимательно рассматривал ее, стараясь, впрочем, не заглядывать ей в глаза.       Когда Шахин смотрел ей в глаза, правая его рука начинала дрожать. Это началось давно, еще с полтора года назад, когда он впервые ее увидел. Когда Анастасия исчезла из его жизни, Шахин забыл о дрожи, но теперь все повторялось.       Когда он спал и когда она была слишком близко. Как, например, сейчас. Прикасается рукавом. Слишком близко. Но отодвигаться никто не собирался.       — Это что-то меняет? — осторожно спросил он, наконец нарушив тишину. Настя медленно покачала головой — наверное, у нее не было другого выхода.       — И ты по-прежнему хочешь убить Мехмеда-эфенди?       — Даже больше, чем прежде, — она вновь сжала губы, но сердилась она теперь вовсе не на Шахина. — Он — чудовище.       — И ты даже готова убить его своими руками?       — Готова, если это от меня требуется.       Шахин торжествующе улыбнулся. Незаметно, словно просто поправляя повязку, он дотянулся правой, слабо дрожащей рукой до ее руки. Клин, как говорится, клином вышибают.       Он прикасался к Анастасии далеко не впервые, но она вздрогнула, даже тихонько вскрикнула. Но не отдернула руку — возможно, из-за того, что он слишком крепко сжал, возможно, и по другим причинам. Посмотрела на него с какой-то тайной мольбой.       Это была его стратегия. Он привык работать с девушками, и к каждой нужно было найти отдельный подход. Послушные его воле до или после проведенной вместе ночи, они становились отличным оружием, разящим почти без промаха. Самые слабые, они становились самыми сильными.       И эта девушка мало чем отличалась от других. Сейчас Шахин позвонит Рейхану, давнему другу и покровителю, и закажет очередную порцию яда. И Анастасия, юная и невинная, уже погрязшая во лжи и жестокости этого бывшего султаната, начнет операцию смерти. И ничто не сможет ее остановить, и в самом конце от нее останется только бестелесный голос, надоедающий тоскливыми ночами. Как всегда. Как обычно.       Только она сидит слишком близко, и ее детские глаза смотрят доверчиво и наивно, и его рука дрожит в ее руке, предательски дрожит. Шахин вспоминает что-то хорошее из своего намеренно забытого прошлого, а его правая рука дрожит от прикосновений обычной пустой девицы, и это ненормально, ненормально.       Но отодвигаться никто не собирается. Скудное осеннее солнце смотрит на мир со странной лаской, ветер застыл, не смея свистом нарушать очарование мгновения, а они сидят — покровитель и подопечная, таксидермист и будущее чучело, и руки их дрожат, и никто не хочет отодвигаться.