Таксидермист

      Компанию «Султанат» Мурад Османоглу, отец Мехмед-бея, основал много лет назад. Мурад Османоглу был великолепен не только в поставке грузов — он много путешествовал, и почти в каждой близлежащей стране у него было по любовнице. Курортные романы, бурная страсть, дети, за которых он исподтишка платил алименты… Когда Мурад вытянулся, захрипел и обмяк на смертном ложе, выяснилось, что наследников у него аж девятнадцать, включая его официальных сыновей Мехмеда и Яхью. Несчастный Яхья умер в младенчестве, тем самым облегчив задачу Мехмеду, который ни с кем не собирался делить наследство.       К счастью, внебрачные сыновья на равнодушие отца отвечали взаимностью — на похороны приехал только один, смертельно больной и оттого ставший сентиментальным. Мехмед не успел поприветствовать брата — у того начался приступ, и он отправился вслед за отцом, по которому так скучал. Оставшиеся братья, как оказалось, жили своей жизнью — мыли полы, учились, женились, двое сидели в тюрьме, один работал там же охранником… Совесть замучила Мехмеда, и он отправил братьям тонкие конверты, содержимого которых им едва хватило бы на месяц. После этого акта благотворительности совесть отстала от Мехмеда, и он стал генеральным директором и полноправным владельцем компании «Султанат». У его матери, Сафие, также был весомый пакет акций, поэтому Мехмед беспрекословно слушался ее — или делал вид, что слушался.       Мехмед пошел по стопам отца — любвеобильности ему было не занимать. Знойная черкешенка Халиме, обжигающая одним взглядом, успела родить ему троих детей, пока Хандан невинно хлопала ресницами и готовила супы. Мехмед успешно жил двойной жизнью, пока Халиме однажды не вздумала попробовать «странный белый порошок, который был в кармане твоего пиджака» и не преставилась от передозировки. Возможно, ей просто надоело жить. Первый сын Халиме, Махмуд, Мехми, как его ласково называли родители, очень кстати оказался совершеннолетним, и Мехмед-отец послал его в Америку. Позже выяснилось, что до Америки Мехми не доехал, примкнув по дороге к банде дешевых наркоторговцев, и о дальнейшей его судьбе Мехмед не пытался узнать.       Дильрубу и Мустафу он сперва хотел сдать в детский дом, но тут снова проснулась совесть, и несчастные дети оказались приживалами в доме собственного отца. Мустафа, маленький, непоседливый и милый, пришелся семье по душе, а Дильруба не доставляла хлопот — она выходила из комнаты лишь для того, чтобы сходить в школу. Хандан, в силу необычайной мягкости своего характера, на развод не подала, и Мехмед вздохнул с облегчением — его обман раскрылся, но ему снова повезло.       Об иной своей жизни, также двойной, не касающейся любовных интрижек, Мехмед предпочитал молчать. Если бы и этот обман, пропитанный белой пылью дорог, раскрылся, ему не помогли бы никакие молитвы.       В последнее время Мехмеда сильно беспокоили чучела. Бурундуки, лисы, стервятники, утки в полете, собаки, облезлые коты с горящими от голода глазами… Его кабинет превратился в зоопарк, в музей смерти, и от чучел исходил особый запах — не то запах тлена, не то приближающейся опасности. Мало ли чем этот чучельник их обмазал.       Мехмед уже много раз пытался найти таксидермиста, но поиски всегда заводили в тупик. Барыш-бей, помнится, рассказывал о каком-то молодом человеке, который зарабатывает таксидермией, и Мехмед обрадовался было, но Барышу вздумалось отравиться непонятно чем и отдать концы в самый неподходящий момент. Старшая дочь Барыша, Бахар, осталась совсем одна — ведь и младшая ее сестра сбежала из дома. Мехмед начал было присматриваться к девушке, предложил ей работу в своей компании. Бахар оказалась сообразительной и сомнительной должности в «Султанате» предпочла главенство в компании покойного отца. Разумеется, Барыш не оставил следов, и о молодом таксидермисте можно было забыть.       Мехмед не умел и не хотел искать людей самостоятельно. Таксидермист прислал чучело ласки несколько часов назад. К чучелу прилагалось письмо, необычно длинное и полное странных намеков.       — Как же ты мне надоел, — Мехмед-бей покачал головой и вдруг с силой ударил мертвую ласку по голове. Лапы ласки разъехались, а голову ее размозжил второй удар — Мехмед вошел во вкус. Уже полный слепой ярости, он схватил канцелярский нож и начал кромсать ласку. Из-под шкуры выглядывал каркас из податливого белого материала. Мехмед с гнетущим удовольствием распотрошил брюхо ласки, выпустив все ее внутренности из ваты и пакли, выковырял ее стеклянные глаза, выбил ей зубы… Вскоре от ласки осталась только кучка меха, стекла и ваты, из которой торчали куски проволоки.       — Таксидермист, чтоб тебя, — расхохотался Мехмед. Лицо его стало багровым от напряжения, со лба стекали капли пота. Он вытер лоб — и вдруг заметил, что среди меха и ваты лежит какой-то пакет.       Маленький пакет, полный белого порошка. Мехмед выпучил глаза и выронил канцелярский нож. Трясущимися пальцами он кое-как подцепил пакет и поднес его к самым глазам, словно не мог рассмотреть.       Кокаин.       — Таксидермист-т… — проскрежетал Мехмед, поспешно спрятав пакетик в нагрудный карман.       Он оглядел кабинет. Стервятник с обломанным клювом, спящий бурундук, притаившаяся у шкафа лиса, собака, бездомный кот, летящая и никуда не улетающая утка…       Мехмед понял, зачем чертенок присылал все эти чучела. Не чучела — пакеты с белым порошком, спрятанные в их внутренностях, спрятанные тщательно… Мехмед представил полицейских в холодной синей форме, которые заламывают ему руки и выводят в ночь. А затем они осторожно открывают чучела, одно за другим, и эти мертвые мерзавцы извергают целые потоки кокаина. И Мехмед уже ничего не может доказать, и его крики «это не мое!» заглушает рев моторов.       Конечно, от полиции можно откупиться, но его репутации придет конец. И Фахрие, сестренка, которой он очень дорожил, и дети… От него отвернутся все: ведь все видели эту белую смерть, все знают, как это страшно и отвратительно — умирать от передозировки.       Мехмед-бей ненадолго сошел с ума. Сперва он просто потрошил чучела, и в каждом, в каждом были пакеты с белым порошком, и это выводило Мехмеда из себя. Пакеты он рассовывал по карманам, зная, что это безрассудно. Он просто не мог понять, куда их деть, эти пакеты.       На четвертом чучеле его терпению пришел конец. Потрошить эти трупы было даже труднее, чем делать их, и Мехмед простодушно решил все сжечь. И чучела, и их преступное содержимое.       Его стареющее сердце гулко стучало, когда он, нагруженный шкурами, проволокой и ватой, спускался по лестнице. К счастью, дома никого не было — дети и Фахрие на учебе, мать отправилась в салон красоты, прихватив Хандан с собой. Только та девчонка-горничная, Анастасия, но она не вылезает из своей скорлупы — кухни.       Мехмед на цыпочках прошел мимо кухни и отправился на задний двор, где для таких случаев уже была приготовлена бочка. Разжег огонь, кутаясь в тонкий пиджак от холода — уже подступала зима. Чучела одно за другим исчезали в пламени: проволока трещала, от странно мягкого пластика шел черный дым, глаза мертвых угасали, и вместе с ними уходила тайна Мехмеда, тайна, о которой он никому никогда не расскажет.       Из нагрудного кармана он достал пакет с кокаином и бросил в огонь. Пакет съежился, расплавился и превратился в мягкий черный комок, а огонь продолжил пожирать чучела, и вспыхивала вата, и оскаленные клыки, клювы и когти исчезали в пламени, уже неопасные.       Мехмед-бей стоял у бочки еще долго, с час, пока все чучела и пакеты не сгорели дотла. Затем плюнул в угасающее пламя, улыбнулся и ушел в дом. Он думал, что на этом все закончилось. Думал, что о его приключении никто не узнал.       Проходя мимо кухни, Мехмед кивнул Анастасии, которая мыла там посуду, и с легким сердцем поднялся к себе в кабинет.       Настя обрадовалась. Она долго не могла найти повод, чтобы позвонить Шахину, а теперь можно и о встрече попросить, дело-то серьезное. Губы ее дрожали от волнения, когда она набирала номер.       — Ты не занят?       Настя вдруг поняла, что боится Шахина. Это началось давно, еще с полтора года назад, когда они впервые встретились, и сейчас страх вернулся. Сейчас он был с ней ласков и обходителен, но все могло измениться в один миг. Стоит ей сойти с пути сотрудничества…       — Не занят, я сам собирался тебе позвонить.       Она поймала себя на том, что улыбается, несмотря на все недоверие, несмотря на страх. Целый год — нет, почти целых два года — она чувствовала себя, словно в клетке. Ее увезли в чужую страну, заставили говорить на чужом языке, заставили прислуживать совершенно чужим, опасным, отвратительно насмешливым людям, едва не заставили продать честь — последнее, что у нее осталось. Она терпела побои и издевательства, молчаливо стирала плевки с лица, борясь с желанием плюнуть в ответ. Никто не поддерживал ее, никто не понимал ее простой, пронзительной грусти, никто не утирал ей слезы. Но теперь у нее есть Шахин — покровитель, тот, кому она может хоть немного доверять.       Она чувствовала себя ребенком, у которого наконец-то появился друг, пусть и воображаемый.       — Ты бросила таблетку в чай?       Настя посмотрела на стакан свежезаваренного чая, в котором, шипя, растворялась круглая белая таблетка смертельного яда. Сейчас она отнесет чай Мехмед-бею, и игра начнется.       — Сорок дней, говоришь?       — Сорок дней. Я буду давать тебе по таблетке каждый день. Только по одной.       Настя призадумалась.       — Но ведь это значит, что нам придется встречаться каждый день.       — Тебя что-то не устраивает?       — Я не смогу придумать столько поводов. У меня никого нет, здесь все думают, что я потеряла память… Куда я могу уходить каждый день?       Шахин ненадолго замолчал. Настя начала размешивать чай ложкой — таблетка никак не желала растворяться до конца. Интересно, что будет, если подсыпать все сорок таблеток? Выдержит ли Мехмед-бей такое чаепитие?       — Анастасия!       Настя от неожиданности едва не выронила телефон. Черт возьми, это Ахмед. Угораздило же его вернуться так рано!       Ахмед, подмигивая, приближался. Под глазами у него были странные синяки, и Настя знала, что это не от усталости.       — Не бросай трубку, — тихо сказал Шахин. — Он заподозрит. Придумай что-нибудь и продолжи разговор.       У нее здесь никого нет, она потеряла память, кто ей может звонить? Ахмед остановился в пяти шагах и, чуть склонив голову набок, принялся ждать. Настя собралась с духом и выпалила:       — И я тебя люблю!       Что поделать, ей было всего двадцать лет. Ее мозг, одурманенный романтикой одиноких ночей, не был способен на что-то более логичное.       Шахин вновь ненадолго замолчал, будто подавился. Спустя несколько секунд, когда Настя уже хотела сунуть телефон в чайник, раздалось глухое:       — Молодец, девочка… Люблю тебя. Клади трубку.       Настя испуганно посмотрела на остолбеневшего Ахмеда — и пролепетала, поднеся телефон к самым губам:  — Ты клади первым.       Как банально, подумала она. Любовь, заискивания, «ты первым клади», «нет, ты»…       Шахин беспрекословно положил трубку, что немного обидело Настю, но она посмотрела на бледное, удивленное лицо Ахмеда и мечтательно улыбнулась.       — Кто это был?       Ожидаемый вопрос, подумала она. Что бы ответить? Старый дядя, приползший с Кефалонии?       — Человек, которого я люблю.       Лицо Ахмеда вытянулось и начало напоминать букву «А» вверх ногами. Хлопая усталыми глазами, он оглядел Настю с ног до головы и с головы до ног, затем перевел взгляд на чайники, кастрюли и тарелки, которые составляли ей компанию вот уже целый год. В его глазах Настя читала немой вопрос, подправленный, возможно, ругательствами. «Где ты умудрилась найти себе парня, мышь кухонная?»       — Я думал… — начал Ахмед, но почему-то осекся и, не договорив, медленно вышел из кухни. Настя посмотрела на стакан с отравленным чаем. Таблетка растворилась.       Настя отнесла чай Мехмед-бею (он выпил, не глядя ни на чай, ни на нее), убежала от Ахмеда, шатающегося, как привидение, погладила Мустафу по голове, начала готовить ужин — и вдруг вспомнила, что не сообщила Шахину самого главного.       — Алло, Шахин?       — А вот сейчас я занят. Перезвоню вечером. До сви…       — А с кем это ты разговариваешь? — раздался голос Фахрие. Красивая, статная, высокая, эта девица раздражала Настю своей удачливостью, своим счастьем, которое она не заслужила.       Интересно, она услышала имя? Если да, то Шахин убьет и ее, и Настю, и вообще всех в радиусе трех километров. Почему-то Насте казалось, что он на такое способен. Слишком много мрачных тайн он хранил.       — Не молчи, — подсказал Шахин. — Скажи, что с парнем.       — С парнем! — выпалила Настя. Фахрие оживилась:       — Ахмед рассказал мне. Ну, выкладывай. Кто он, что он, где вы познакомились?       Настя прикусила губу, чтобы не расплакаться. И что ей говорить? Он таксидермист и черт знает кто, познакомились ночью в парке, договорились вместе убить Мехмед-бея?       — Повторяй за мной, — шептал Шахин. — Он работает в музее…       — Работает в музее, — неуверенно сказала Настя. Фахрие села на высокий табурет и начала любоваться своими ногтями.       — Познакомились, когда я тащила продукты из супермаркета… Лил дождь, такси не было.       Настя повторила слово в слово, и Фахрие начала цокать языком, приговаривая:       — Бедная девочка, говорят же тебе, заказывай все водителю!       — Он подвез меня, — улыбнулась Настя. Шахин перестал подсказывать ей — она уже вошла во вкус.       Она незаметно положила трубку и начала бессовестно лгать Фахрие. Та слушала с упоением, изредка прерываясь, чтобы посетовать на мастеров маникюра, и в целом осталась довольна романтической историей, которую Настя придумывала на ходу. В этой истории было все — и случайная встреча, и искра, и буря, и безумие, и первые неуверенные прикосновения, и поцелуй, случившийся несколько дней назад, и радость, и дрожь… Луны не было, луну Настя не любила.       — Ах! — вздохнула Фахрие, наплевав на абсолютную нелогичность этой истории и оценив лишь ее романтическую составляющую. — Как это прекрасно! И ты его любишь?       — Люблю, — еще раз соврала Настя. — Но… об этом никто не должен узнать. Ахмед узнал случайно, я не хотела ему говорить…       Фахрие понимающе подмигнула:        — Конечно. Теперь ты можешь отлучаться, когда тебе вздумается.       Эта участливость насторожила было Настю, но вскоре она вспомнила, что и сердце Фахрие сейчас занято, и она также не хочет, чтобы об этом узнали. И Настя решила воспользоваться благосклонностью новоиспеченной подруги.       Приготовив ужин, она благополучно сбежала через черный ход и направилась прямо в детский парк. Шахин должен был встретить ее там.       Как и Мехмед-бей, Настя полагала, что ее никто, совсем никто не видит.       Шахин от нечего делать ломал сухие ветки, наслаждаясь хрустом и легкой древесной пылью на пальцах. Ночь, как обычно, была холодной, но ждать в машине ему не хотелось. В свежести почти зимней ночи была светлая грусть, грусть по намеренно забытому прошлому.       Шахин усиленно стирал из памяти все то, что произошло с ним и с его братом до Стамбула. Стирал, как хорошим ластиком, яростью и ненавистью. Он отомстит, но в душе останется рана. Шахин знал это и не хотел жить с ножом в сердце, поэтому — старался забыть.       Как банально, думал он иногда. Как в старых американских боевиках. Парень с ножом в сердце, который он старается вытащить местью, не зная, что от этого только больнее. Старый волк, утешающий молодого словами о том, что месть — не лекарство, не блюдо, подающееся холодным, а змея, которая задушит будущее. Что они знают о мести, режиссеры с хорошим прошлым и блестящим будущим? Знают ли они об огне, потушить который не в силах никакое утешение никакого старого волка с автоматом на плече? Знают ли они о пропасти, которую не в силах залить никакая кровь?       Задумавшись, он не заметил, как подошла Настя. Она дрожала от холода и едва могла говорить, поэтому Шахин без слов усадил ее в машину и завел мотор.       — Подожди, — тихо попросила она. — Не надо в лес, я скоро уйду.       Поколебавшись, Шахин все же кивнул. Он заметил, что Настя сжалась в комок на соседнем сидении — не то от холода, не то… от страха.       Она его боится. Действительно, почему бы и нет? Любить ей его, что ли? Убийц вообще полагается бояться, это правило выживания. Но жертвы обычно стараются не показывать страх, ведь это провоцирует. Убийцы, как собаки, горазды кидаться сперва на тех, кто боится.       Показывая страх, она упрекает его. Упрекает своей пугливостью, волнами своих волос, полудетским съежившимся телом. И у него, черт возьми, снова начинают дрожать руки.       — Мехмед-бей сжег все чучела.       — Значит, нашел, — усмехнулся Шахин. — Не ожидал, что он так быстро додумается. Всего три месяца прошло…       — В чучелах были наркотики? — быстро, почти гневно спросила Настя, вдруг распрямив плечи. Теперь она смотрела ему прямо в глаза, и проклятая правая рука Шахина задрожала так сильно, что он был вынужден сунуть ее в карман.       — Были, — подчеркнул он. — Они сгорели вместе со шкурами.       — Мой отец… — она глубоко вздохнула, — мой отец долго не рассказывал нам, что был связан с наркотиками. Это погубило его, это погубило всю мою семью. И ты?..       Вопрос был понятен, и Шахин без лишнего притворства покачал головой.       — Никогда.       Этим он почти гордился.       Настя вздохнула еще раз, кажется, с облегчением. Спустя мгновение она спросила, уже без гнева:       — Но где ты их достал?       — Только один пакетик кокаина, его было легко купить. Все остальное — сахар. Я знал, что он не станет проверять все и сойдет с ума уже после ласки. А полиции хватило бы и десяти граммов.       От нее пахло яблочным пирогом. Шахин привык к ароматам сирени, розы, эвкалипта, ванили, но от этих запахов всегда кружилась голова и становилось неприятно сладко. А яблочный пирог, простой и уютный, заставил его улыбнуться. Интересно, чем пахнут ее волосы?       — Я пойду, — вдруг сказала Настя, и это почти испугало Шахина. — Уже поздно.       Шахин не хотел оставаться наедине с миражами своего прошлого, поэтому он, тщательно перебрав варианты, спросил:       — Теперь семья Мехмед-бея думает, что у тебя есть парень?       — Мало того, — слабо улыбнулась Настя, — они думают, что этот парень — ты.       Шахину совсем не было смешно. Эта девчонка заставляла его ходить по самому краю пропасти. Близок к провалу, он слишком близок к провалу, но в то же время головокружительно близок к удаче.       Жаль, что все теперь зависит только от этой девушки.       — Ты наверняка не знаешь, каково это — любить кого-то, — хмыкнул Шахин, снисходительно глядя на нее. Настя задрала нос:       — Почему же? Когда-то я…       Она подумала несколько мгновений, смешно почесывая нос, и в конце концов признала:       — Да, я слишком неопытна. Но и ты…       Шахин оживился было, но она вдруг осеклась, опустила глаза и начала бормотать, что ей действительно пора. Да, боится. И страх этот притягателен, как и запах яблочного пирога, как волны ее волос, как и вся она, по-детски наивная, всякий раз вытаскивающая его из пропасти прошлого.       — Я не сделаю тебе ничего плохого, — вдруг шепнул он и правой, все еще дрожащей рукой погладил ее по щеке. После такого девушки обычно забывали обо всех рамках и сами подавались к нему — чтобы поцеловать.       Настя отодвинулась, прижалась спиной к дверце и начала качать головой:       — Я пошутила, когда говорила, что ты мой парень. У меня не было другого выхода…       — У тебя и сейчас нет другого выхода.       Настя тихо всхлипнула.       — Тогда, в борделе… ты не смог — или не захотел?       Не смог? Вопрос почти рассердил Шахина, но в то же время и рассмешил. В каком-то смысле — не в физическом — он и впрямь не смог.       Вопрос отрезвил его, и он тотчас убрал руку с ее щеки, вспомнив, как она дрожала тогда, в борделе. И рука, и Настя.       — Я пойду, — повторила Настя уже в который раз.       — Будь осторожна… — помедлив, он добавил:       — Анастасья.       И она не ушла, а замерла с открытым ртом.       — Как ты меня назвал?       — А что? — невозмутимо улыбался Шахин. — Ведь твое имя можно произнести и так. Нельзя?       — Мой отец… — она всхлипнула еще раз. Шахин заметил, что она отчаянно сдерживается, чтобы не заплакать. Не хочет показаться слабой или боится открыться ему? Странная девушка, необычная девушка, притягательная девушка.       — Только мой отец называл меня так.       Шахин опустил голову, словно признавая ошибку, и вдруг достал из бардачка пистолет. Настя сжалась в комок и замолкла.       — Хочешь, научу тебя стрелять?       Она кивнула лишь через пару секунд, словно сперва не расслышала вопрос.       — Тогда возьми завтра выходной.       — Они заподозрят, — обреченно пробормотала Настя. — Не забывай, что я хожу по лезвию.       Шахин спрятал пистолет за пояс, чтобы она не сжималась так от страха, и взял Настю за плечо. Это была его стратегия — прикосновения обеспечивали лучший эмоциональный контакт. Впрочем, эта девушка чем-то отличалась от десятков других. Чем-то неуловимым.       — Это займет не более трех часов. Завтра и послезавтра. Не забывай, что мы ходим по этому лезвию вместе.       — Ты — нет, — возразила Настя. — Тебя еще никто не видел.       Далее все произошло слишком быстро. У Шахина зазвонил телефон — так неожиданно, что Настя вздрогнула. Пока он вытаскивал телефон из кармана, Настя подняла голову — и вскрикнула: в окно заглядывало бледное лицо с громадными синяками под глазами, щедро освещенное холодной луной. Лицо было искажено ужасом и злобой, и Настя вскрикнула еще громче.       Ее крики заставили Шахина забыть о телефоне и обернуться. Лицо было ему смутно знакомо, и лицо явно принадлежало юнцу-хулигану, которые шатаются по паркам в поисках бесплатной дозы.       Лицо бешено вращало глазами и вдобавок начало стучать в окно. Шахин опустил стекло, и лицо завопило:       — Чем вы тут занимаетесь?!       — Любовью, — съязвил Шахин, пытаясь отпихнуть Настю, которая лезла с шепотом:       — Это он!..       — Отпусти Настю! — добавило лицо и, просунув в открытое окно худую длинную руку, начало нащупывать девушку.       — Кто ты и почему Настя должна пойти с тобой? — Шахин был невозмутим, как китайский болванчик, вечно кивающий сплюснутой головой. Лицо нащупало руку Насти и начало за нее тянуть; Настя вцепилась в Шахина:       — Уходи!       — Я любил тебя целый год! — вопило лицо, очевидно, в стельку пьяное. Впрочем, его синяки под глазами доказывали, что лицо алкоголю предпочитает нечто гораздо более крепкое.       — А ты выбрала этого… кто это, сколько ему лет?       — Уходи!       Шахин неожиданно закрыл стекло, и рука незнакомца оказалась в плену. Послышалось ворчание мотора.       Через несколько секунд лицо мощным рывком выдернуло руку и с воплями бросилось вслед за отъезжающей машиной. Настя вела себя странно — цеплялась за руль и всячески старалась спровоцировать аварию, и Шахин пытался ее оттолкнуть, сначала ласково, затем все грубее и грубее, когда ее выходки перешли все границы.       — Останови!       — Останови, он нас сдаст!       — Останови, это Ахмед!       Шахин остановил машину так резко, что лицо со всего маху влетело в бампер и, наконец, перестало вопить. Настя выбежала из машины, Шахин со вздохом пошел за ней.       Им предстала картина в виде геройски распластанного юнца в легкой куртке. Раскинув руки в стороны, он словно спал, а из носа у него тянулись струйки крови. Шахин понял — кровь пошла не от столкновения. Руки юнца начали тихонько трястись, а затем к этой пляске присоединились и остальные части тела. Шахин понял, что и пляшет юнец не от радости.       — Что с ним? — Настя боялась подойти к Ахмеду, а его уже почти подбрасывало от дрожи. Скоро изо рта пойдет пена.       Шахин хотел мысленно перечислить беды, в которые он уже влип, но решил, что времени слишком мало. Он хлопнул юнца по щеке, и тот простонал что-то вроде:       — Моя Анастасия…       — Передозировка.       Настя огляделась и не увидела ничего, кроме деревьев и закрытых аттракционов. Ахмеда трясло, а струйки крови стекали ему в рот, широко открытый в припадке. Передозировка. Пена. Кровавая пена. Смерть.       — Помоги, — попросил Шахин, затаскивая Ахмеда в машину. Настя неуклюже взялась за одну ногу Ахмеда, которой он тут же ее пнул. Дверца закрылась. Шахин затолкал в машину испуганную Настю и снова завел мотор. Сзади трясся проклятый Ахмед, не умеющий как следует колоться.       И машину цвета ночи поглотила осенняя тьма. Во тьме раздавались возгласы:       — Он выживет? Что с ним? Что бывает при…       — Замолчи.       — Ахмед?       — Анастасия моя! Свет мой!       — Замолчите вы оба!       — Шахин, я боюсь.       — Не бойся, если что, закопаем где-нибудь в лесу, а потом я отправлю тебя в Грецию.       — Шахин Гирай!       — Гирей.       — Да хоть Гяруй!       Но вскоре исчезли и голоса, и только луна смотрела на мир, такой же холодный и равнодушный, как и она сама.