Таксидермист

      — Если я вступлю в борьбу,       Один, средь бела дня,       Если я вступлю в борьбу,       Один, среди толпы,       Ты будь со мной, моя… моя…       Будь рядом, поддержи.       Шахин напевал нехитрую эту песенку уже с полчаса, меняя слова и постукивая пальцами по колену. Настя ходила взад-вперед, от безысходности кусая губы. Ахмеда увезли в реанимацию — припадок перешел все границы, была угроза сердечного приступа. Выяснили, что он отравился, поскольку впервые решил сделать инъекцию и не рассчитал дозу. Ахмед трясся на кушетке, худыми посиневшими руками хватая Настю за подол, а она могла только плакать.       Шахин подумал, что они — пара. Впрочем, когда за Ахмедом закрылись двери реанимации, Настя тотчас вытерла слезы и начала проклинать тот день, когда этот наркоман увидел ее фотографию и влюбился. Шахин заинтересовался этой историей, но Настя совсем не хотела рассказывать.       Впрочем, в конце концов Шахин ее уговорил — частично силой слова, частично недобрым взглядом, которого она боялась, как огня. И Настя рассказала, как зародилась эта «любовь».       — Вскоре после встречи с тобой меня убрали из списка «наложниц» и заставили убираться в борделе. Одному из посетителей я понравилась, и он решил меня сфотографировать. Не только сфотографировать, разумеется… Надзирательница Эсма спасла меня в тот раз, сказала, что я всего лишь служанка, предложила ему других.       Она дернула плечами, будто вспоминая тот ужас, который ей пришлось пережить.       — Фотография осталась у посетителя. А затем, спустя несколько дней, Эсма ласково сказала мне, что я повышена в должности и могу теперь переехать в особняк Мехмеда Османоглу. Ахмед встретил меня словами: «В жизни ты еще лучше, чем на фотографии!», и так началась история, которую писал только один человек. Как оказалось, тот посетитель был водителем Ахмеда. Он показал Ахмеду фотографию, и с тех пор я жила в особняке, была домработницей…       — И они думали, что ты потеряла память? Они все?       Настя кивнула и тотчас опустила голову. Боялась ему в глаза смотреть. Шахин на миг закатил глаза — и вдруг вспомнил, что ему она почти сразу назвала свое настоящее имя. Поверила? Испугалась? Или он ей понравился?       Шахин подумал, что эта девушка — книга со множеством страниц, и нужно прочитать ее до самого конца, чтобы полностью понять.       — Ваш… э-э… — появившийся врач мялся, не зная, как назвать обколовшегося юнца. Настя привстала, Шахин усадил ее обратно и заявил:       — Друг.       — Ваш друг, — обрадованно продолжил врач, низкорослый мужчина с совершенно лысой круглой головой. — С ним все хорошо, спасли мы его.       Он вытер пот со лба и дружелюбно улыбнулся, но Шахин не оценил его стараний:       — Он в сознании?       — Скоро очнется. Тогда вы можете его навестить, — врач почему-то подмигнул Насте и, широко размахивая руками, ушел.       Настю весть о спасении Ахмеда, похоже, особо не обрадовала. Когда несчастного Османоглу вывозили из реанимации, Настя даже не посмотрела на его неестественно бледное, осунувшееся лицо, не коснулась его костлявых теперь рук, как это обычно делали в слезливых долгих сериалах.       Вместо этого она повернулась к Шахину и, заставив себя посмотреть ему в глаза, попросила:       — Научи меня стрелять.       И Шахин только снисходительно улыбнулся, но лишь ночь знала, как он был рад.       Радость он объяснял тем, что план не собирался проваливаться. Ее ненависть — его козырь. Она ненавидит семью Османоглу — старого пройдоху Мехмеда, его многочисленных отпрысков, его жен и любовниц, его мать, старающуюся сохранить молодость, его сестру… Всех. И она погубит их всех, одного за другим, одного ядом, другого пулей, третьего горем, четвертого одиночеством. И тогда придет его черед смеяться.       Впрочем, теперь в его рукаве появился еще один туз, нежданный — и оттого желанный. Ахмед, оказавшийся наркоманом. Интересно, как на это отреагируют акционеры «Султаната»?

***

      Фахрие ждала. Ради этой встречи ей пришлось обмануть водителя — тот отвез ее в университет и остался ждать у ворот, а она вышла через черный ход и, пригибаясь, кое-как убежала.       Фахрие было двадцать четыре года. В университет она поступила поздно — попросила у матери год на раздумья, который затем превратился в два года пустой траты времени в бутиках, салонах красоты и клубах. Мехмед-бей любил младшую сестру и прощал ей все, мать больше беспокоилась о собственной красоте, дети были слишком малы, чтобы понять волнения молодой девушки. К двадцати годам Фахрие все же решила одуматься и выбрала карьеру дизайнера модной одежды — она изредка рисовала.       Университет, с его шумом зубрежки, полный скучных студентов, быстро ей надоел, но Фахрие, сжав зубы, решила терпеть. Она взрослела, ей хотелось чего-то лучшего, чем завивка волос или новые рваные джинсы. Хотелось, наверное, любви. Большой, чистой, неожиданной, волнующей, стремительной, как волна, требующей самопожертвования — ей хотелось настоящей любви. И, когда любовь все-таки пришла, Фахрие сперва даже не осознала, в какие дебри ее завели собственные чувства.       Его звали Махмуд. Простое, короткое имя, ничего особенного. Черные простые глаза, густые, чуть вьющиеся волосы, низкий голос — в нем вообще не было ничего особенного. Но не за выдающееся любят, а за простое, свое, родное. И Фахрие влюбилась, почти не заметив тот момент, когда он из знакомого и друга превратился в важнейшего человека на свете.       Он почти не рассказывал о себе. Мать давно умерла, отца нет, есть сестренка и младший брат. У него был тяжелый мотоцикл, с которым Махмуд управлялся легко, как мальчишка управляется с лошадью-тростинкой. На этом мотоцикле Махмуд забирал счастливую Фахрие в свой мир, полный скорости, поцелуев и темных тайн. Тайны привлекали.       Женщины, иногда думала Фахрие, любят загадки.       Махмуду было двадцать пять. В ее жизнь он вошел ураганом, влетел — проще говоря, однажды сбил ее на пешеходном переходе. Оказал первую помощь так мастерски, что Фахрие растаяла и передумала писать заявление. Попросил телефон, поздно не беспокоил, держался на расстоянии, но неотвратимо приближался. Их история любви была простой, если посмотреть со стороны, и слишком сложной, как казалось самой Фахрие, уже уставшей скрываться.       Она бы не скрывалась, но было в Махмуде что-то непонятное, что-то, от чего хотелось бежать. Несколько дней назад Фахрие нашла у него в кармане пакетик с белым порошком и подумала, что сумела раскрыть тайну, но он легко оправдался — в пакете сахар, это розыгрыш, ты поверила, милая, иди сюда.       И Фахрие вновь заснула у него на груди, пока мать и брат спокойно сидели дома, думая, что она пошла в клуб.       Фахрие перестала посещать клубы после его заявления о том, что там пусто и скучно. Они уезжали в леса за городом, в парки, где уже голые деревья уныло свистели на ветру, целовались на мокрых скамейках, а затем возвращались в город, кажущийся серым на фоне того неба, которое они видели.       Фахрие вскочила, когда он вошел в торговый центр. Все внутри заколотилось от радости, губы ее сами растянулись в улыбку, руки потянулись к его рукам. Махмуд, улыбнувшись, обнял ее:       — Соскучился по тебе. А ты?       — Конечно. Сколько у нас времени?       Он начинал встречу и заканчивал, он назначал время и место, он был здесь хозяином. Впрочем, Фахрие не хотелось свободы, Фахрие уже сполна насладилась ею.       — Два часа.       — Давай останемся здесь, — Фахрие потянула его к лавкам вокруг фонтана.       В тихие утренние часы людей в центре было меньше, чем обычно. Какая-то девочка, старик и старушка, оба опрятные и счастливые, два сонных студента, странный лысый мужчина — вот и все. Махмуд, оглядываясь, все же сел на лавку.       Фахрие боялась его потерять. Она осознала это только сейчас, но она с самого начала боялась его потерять. Махмуд был слишком загадочным, замкнутым, она знала его адрес, но ни разу не была у него дома. В один прекрасный день он мог просто исчезнуть, и Фахрие не смогла бы до него дозвониться. Он был чем-то иным, совершенно особенным, непохожим на шум и яркость ее светской жизни, и она боялась его потерять, как не боятся даже смерти.       Что-то не так. Он больше не улыбался — только гладил ее по волосам и все оглядывался, словно ждал кого-то или скрывался.       — Махмуд, — Фахрие взяла его за руку, — что с тобой? Если хочешь, можем уйти в гостиницу. Или погулять.       — Ты когда-нибудь совершала ошибки, за которые пришлось бы платить слишком высокую цену?       Вопрос, неожиданный и непонятный, удивил Фахрие, и она покачала головой. Махмуд усмехнулся, словно ждал такого ответа:       — Конечно… Ведь по твоей вине никогда не умирали люди.       Фахрие вздрогнула, но не выпустила его руку, чувствуя, как два страха борются в ней — страх быть с ним и страх быть без него.       — Что ты имеешь в виду?       Он сам высвободил руку и посмотрел на Фахрие — так, будто она в чем-то провинилась. Ничего не понимая, Фахрие попыталась обнять его, но Махмуд еще и отодвинулся на край лавки.       — Да что с тобой? Ты сам меня сюда позвал!       — Позвал, чтобы проститься.       Страх быть без него, определенно, побеждал. Сперва Фахрие хотелось придвинуться к нему, приткнуться и начать умолять, но затем, спустя мгновения борьбы, в ней проснулась давно забытая гордость. Да за кого он ее принимает? Столько месяцев она плясала под его дудку, да простит ее Аллах, спала с ним, когда ему хотелось; он был ее хозяином, а ей даже нравилось это рабство. А теперь он собирается уйти. Впрочем, Фахрие была почти готова к этому — вечерами она молилась, чтобы он не вздумал покинуть ее. Любовь столько месяцев душила ее гордость, но теперь…       — Почему? Что я сделала не так?       — Не вини себя, — он махнул рукой.       — Только не говори, что дело в тебе, я сама многим это говорила.       Он почти улыбнулся, и на мгновение Фахрие подумала, что это очередной розыгрыш. Но нет, Махмуд стоял на своем:       — Давай закончим здесь.       «Скажи, что нечего заканчивать, ведь ничего и не было», — шептала гордость. «Валяйся у него в ногах, танцуй обнаженной, но удержи парня, такого тебе не найти!» — умоляла любовь.       — Что на тебя нашло? — недоумевала Фахрие. — Еще вчера все было хорошо. Столько времени все было хорошо!       — Не кричи, — поморщился он. — Я все расскажу, только не кричи.       «Да что он себе позволяет? Дай ему пощечину! Ты Фахрие Османоглу, а кто он?» — бушевала гордость, захлебываясь розовым маслом. Любовь шикала на нее и советовала Фахрие выслушать все, а в конце станцевать обнаженной. Прямо здесь, да-да, парней это привлекает.       — Я плохой человек, милая, слишком плохой.       Он говорил тише, чем обычно, глядя на свои руки. Фахрие тоже притихла, опустила глаза. И вдруг заметила, что у него кровь на костяшках пальцев, словно он жестоко избил кого-то.       — К тому же…       — Подожди, — Фахрие вновь взяла его за руку и с опаской вгляделась. — С кем ты подрался? Из-за драки ты хочешь расстаться? Махмуд, это глупо!       — Подрался с теми, кто сделал меня плохим, — угрюмо отозвался он. — Но дело не в этом.       Фахрие, не обращая внимания на Махмуда, щупала его руку:       — Ты сам в порядке? Они тебе ничего не сломали?       — Моя мать…       — Ссадин нет? Дай лицо посмотрю…       — Мою мать звали…       — Откуда эта царапина, Махмуд? Приложим лед?       — Фахрие! — он схватил ее за руки, сжал так сильно, что она чуть не вскрикнула. — Послушай!       Фахрие удивленно, испуганно посмотрела на него и, наконец, умолкла. Он никогда не был с ней груб. Что на него нашло, в самом деле?       Девочка на соседней лавке встала и, придерживая свой рюкзак, убежала. Старик и старушка начали перешептываться.       — Моя мать была черкешенкой, — Махмуд смотрел ей прямо в глаза, и это напрягало и волновало.       — Мне все равно, какой ты национальности!       — Замолчи.       Фахрие быстро кивнула, сдерживая подступившие слезы.       — Мою мать звали Халиме. Ничего не напоминает?       — Махмуд, пожалуйста, не пугай меня.       Он глубоко, шумно вздохнул и, неожиданно приблизившись, сказал:       — Моя мать была любовницей твоего брата. Я — Махмуд Османоглу!       Он сказал это так резко, что Фахрие едва не расплакалась, сперва не поняв, о чем идет речь. Но спустя мгновение до нее дошло.       Махмуд Османоглу, Махмуд Османоглу, Османоглу… Сын ее брата, сын ее брата… Ее племянник. Все просто. Сын ее брата — ее племянник.       — Ты…       Она вырвала руки. Слезы исчезли, словно их и не было. Появился — очень некстати — страх быть без него.       — Ты…       — Я знал.       О Аллах, каким отвратительным он показался внезапно! Ведь они… Как это ужасно, нет, это невозможно, этого не может быть, не бывает на свете таких совпадений!       Он знал! Целуя ее, обнимая, он знал. Выключая свет в спальне, знал. Уверяя, что всегда будет любить ее — знал.       Когда месяц назад Фахрие думала, что беременна, он знал. Знал, каким уродцем может родиться ребенок от этого кровосмесительного союза!       Махмуд хотел добавить что-то, хотел добить, но Фахрие вскочила и, спотыкаясь, побежала прочь. Слез по-прежнему не было.       Она не смогла ударить его, несмотря на весь ужас этой правды, — не смогла. И где-то в глубине души, своим еще любящим сердцем она желала, чтобы Махмуд догнал ее и пообещал увезти туда, где их родство не имеет значения.       Но Махмуд оставался на лавке. Махмуд Османоглу, ее двадцатипятилетний племянник, загадочный, как серийный убийца, красивый, как рассвет. Фахрие растоптала любовь и гордость, и сейчас, убегая от них обеих, она впервые хотела покончить с собой.       Студенты поднялись и тихонько ушли, странный лысый мужчина спал, уронив голову на грудь, пожилая парочка все перешептывалась, а Махмуд сидел на лавке у застывшего фонтана, одинокий, плохой, слишком плохой. Оставалась еще одна истина, которую он не собирался раскрывать Фахрие. Ведь тогда она захочет к нему вернуться.

***

      Телефон вновь заверещал, и Шахин вновь сделал вид, что ничего не слышит. Но долго притворяться он не мог — пришлось отклонить вызов. Жаль, это был Мехмед. Наверняка у брата снова проблемы.       — Повторяю еще раз, — он взял Настю за плечи. — Звонишь своим, говоришь, что Ахмед позвал тебя гулять в парк, ты пошла, а там ему стало плохо.       — Ахмед все забыл, он ничего не докажет, — кивнула Настя. На мгновение Шахину захотелось потрепать ее по волосам и похвалить, но он сдержался. Все-таки еще широка была река непонимания и страха, разделяющая их. Он чуть крепче сжал ее плечи и, склоняясь ближе, чем следует, пообещал:        — Завтра проведем первый урок.        — Завтра, — удовлетворенно повторила Настя.       Ахмед не собирался приходить в себя, поэтому Шахин и придумал нехитрый способ выйти сухими из воды. Ахмед, зеленый глупец, нюхает кокаин до крови из носа, Ахмед никогда ничего не докажет, никто не поверит его бреду. Интересно, как великий Мехмед-бей умудрился не заметить, что его собственный сын наслаждается плодами его трудов?       — Где он их доставал?       Шахин хотел было усмехнуться, но вдруг понял, что это хороший вопрос. Где Ахмед доставал нужную дозу, ведь он непохож на торговца, а кокаин на базаре не продается?.. У него определенно был поставщик.       — Махмуд… — вдруг промычал Ахмед, в палате которого они и находились. За мгновение сотни мыслей пронеслись в голове. Что за Махмуд? Уж не тянет ли этого наркомана на запретную любовь?       Настя резко обернулась и затем столь же резко, почти дерзко посмотрела очнувшемуся Ахмеду в глаза.       Ахмед промычал что-то совсем неразборчивое и вновь провалился в тяжелый сон.       — Выясним, — Шахин увел Настю из палаты.       — Ты бросаешь меня в огонь, — тихо сказала Настя, похоже, надеясь, что Шахин не услышит.       — Мы и есть огонь, Анастасья.       Она подняла голову и слабо, но искренне улыбнулась.       Мехмед с раздражением отбросил телефон. Шахин не брал трубку — наверняка опять потрошит своих бурундуков и гусей. И для чего Аллах создал братьев? Шахин только притворяется заботливым, на деле же ему на Мехмеда плевать. «Тебя не отчислили, Мехмед? Все с девушками гуляешь, Мехмед? Учи законодательство Турции, Мехмед!»       Брат заставил Мехмеда пойти в адвокаты, похоже, полагая, что когда-нибудь защитник понадобится ему самому. Вся эта таксидермия до добра не доведет. К тому же, Шахин постоянно пропадал куда-то, ничего не сообщив.       Как бы там ни было, Шахин был его старшим братом, и Мехмеду сейчас как никогда требовалась помощь. Десять минут назад какая-то девушка бросилась под колеса его машины, по-геройски раскинув руки. Мехмед успел затормозить, но капот все же хорошенько прошелся по девице, отбросив ее на приличное расстояние.       Впервые в жизни выругавшись, Мехмед выбрался из машины и обнаружил, что девушка в сознании и вполне себе жива. Девушка лежала, скорчившись, на асфальте — и рыдала.       И сейчас Мехмед утирал ей слезы бумажными салфетками, тщетно пытаясь дозвониться до Шахина и проклиная всех братьев на свете. У девушки были яркие, выразительные темно-зеленые глаза, красивые и без макияжа. В ней не было ничего особенного, и звали ее просто — Аслы. Но Мехмеду девушка понравилась, как нравится иногда закат, мгновенный и приятный.       — Зачем вы это сделали? — уже в который раз спросил Мехмед.       Аслы всхлипнула и махнула рукой. Ее глаза, крылья носа, щеки — все покраснело от слез.       — Почему вы меня не переехали? Я должна умереть!       Мехмед не знал, как себя вести. От безысходности он сунул Аслы еще одну салфетку, в которую она смущенно высморкалась.       Мехмед, честно говоря, боялся девушек. В свои двадцать с небольшим он мог похвалиться только поцелуями в щеку, которые дарили ему редкие подруги.       Мехмед был красивым, даже очень красивым (да, он гордился своей внешностью), и многие думали, что он невероятный бабник. На самом деле Мехмед не мог даже обнять девушку за талию — его начинало трясти, как от болезни Паркинсона, руки не слушались, кровь приливала к лицу. Странное волнение удерживало его, и Мехмед знал, что после первого раза все пройдет, вот только на этот первый раз он все не мог решиться.       Шахин отлично умел управляться с девушками, но Шахин не отвечал на звонки.       — Какая же я слабая, какая же я глупая! — вдруг запричитала Аслы. — Нужно было убить его еще тогда, утром! А мой отец… А Бахар…       Ее затрясло от рыданий, и Мехмед почувствовал себя муравьем на раскаленной сковороде — он не знал, куда деваться. О чем она говорит? Может, ей возлюбленный изменил?       — Прошу вас, убейте меня! — захлебываясь слезами, просила Аслы. — Просто сбейте еще раз, вам ничего за это не будет! Я сама виновата, во всем виновата только я, я, Аслы Доган!       Доган? Подожди-ка… Ведь недавно умершего бизнесмена звали Барыш Доган. Уж не его ли это дочь?       — Аслы, — неуверенно начал Мехмед, — успокойтесь, все в порядке…       Так убивается по отцу? Так любила отца, что хочет последовать за ним в мир мертвых?       — Ничего не в порядке! — Аслы шумно всхлипнула и подняла голову. Ее глаза, сочетание красного и зеленого, сверкали от гнева. Мехмед испугался. Мало ли, вдруг она сумасшедшая.       — Я, — с нажимом сказала Аслы, — я… Я…       Больше она ничего не говорила, только подалась вперед и поцеловала Мехмеда солеными от слез губами.       Мехмед рефлекторно отшатнулся, но Аслы не оторвалась, а обняла его цепкими тонкими руками и углубила поцелуй. Спустя несколько секунд Мехмеду все же удалось ее оттолкнуть.       — Что… — других слов он не нашел.       Аслы посмотрела на него с бесконечной, непонятной тоской — и вдруг выскочила из машины, побежала, спотыкаясь, к проезжей части.       — Аслы! — Мехмед бросился за ней. На полпути она упала и больше не поднималась.       — Да что с ней… — Мехмед, оглядываясь, взял Аслы за плечи, встряхнул. Убедился, что она в глубоком обмороке. Ее мокрое от слез лицо впервые за долгие минуты было безмятежным и почти счастливым. Прохожие начали поглядывать на странную парочку, и Мехмед, проклиная всех девушек на свете, подхватил Аслы на руки и понес к своей машине.       Поцелуй ему, кстати, понравился.

***

      Мехмед-бей стоял у кровати сына, изредка отпивая чаю. Чай ему принесла девочка-горничная, Анастасия. Хорошая она девушка, заботливая. Потеряла память — но обрела семью. Мехмед-бей не знал, откуда она взялась, и узнавать не собирался: у него было много других дел. Недавно поступил заказ из Греции на крупную партию кокаина, и нужно было организовать доставку.       — Эх, Энзо, — вздохнул он. — Все могло быть намного проще. И зачем тебе понадобилась эта чистая жизнь?       Ахмед зашевелился и еле-еле открыл глаза. Бледный, с посиневшими губами и запавшими глазами, он был похож на скитальца-дервиша. Мехмед-бей медленно поставил стакан на тумбочку, взял сына за руку и начал рассматривать точку у вены — след от инъекции. Мехмед-бею этот след был отлично знаком — он видел, как дрожащие, синие, тощие наркоманы пытались найти на своем исколотом теле хоть одно живое место, чтобы ввести новую дозу. Торговцы никогда не употребляют, но когда-то, много лет назад, Мехмед-бей попробовал белую пыль, просто понюхал. Ему не понравились тошнота, головокружение и странное ощущение пустоты, и с тех пор Мехмед-бей, глава наркокартели и успешный контрабандист, не прикасался к пьянящим порошкам.       Ему нужно было следить за сыном. Нужно было обращать внимание на его развязное поведение, на частые кровотечения из носа, на блуждающий взгляд, на его странную любовь к девочке-горничной, ничем не примечательной и не заслуживающей такой привязанности. Нужно было его защитить. Ахмед зашел слишком далеко, трудно будет вернуть его к жизни.       Мехмед-бей не стал спрашивать, когда и как это началось. Знал — Ахмед попробовал, ему понравилось, и понеслось. Не стал спрашивать, почему Ахмед внезапно решил обколоться. Знал — захотел попробовать что-то новое, поскольку простые затяжки не доставляли желаемого удовольствия.       Мехмед-бей спросил:       — Кто давал тебе наркотики?       Ахмед пошевелил сухими синими губами и сказал только:       — Воды…       Отец молча подал ему воды, придержал стакан, пока Ахмед, обливаясь, пил. Затем с упорством рыси повторил вопрос.       — Неважно, — просипел Ахмед. — Я легко могу соскочить.       — Все так говорят, — Мехмед-бей был спокоен. Он мягко держал сына за руку, за эти несколько минут пытаясь дать ему ту ласку, которой обделил в детстве. Ахмед медленно покачал головой:       — Я легко могу соскочить.       — Скажи, кто твой поставщик? — настаивал Мехмед-бей. — Ты покупал на улице? Тебе предложили в клубе или в баре? Это твой близкий друг?       Ахмед смотрел в потолок взглядом настолько пустым, что Мехмед-бей испугался, хоть и не показывал этого. Что же гложет этого парня, насколько глубока его рана, которую никто еще не видел?       — Ближе, чем друг, — наконец сдался Ахмед. Наверное, он понял, что игре в прятки пришел конец.       Мехмед-бей оживился. Ахмед облизнул губы и заявил:       — Это мой брат.       Мехмед-бей вздрогнул, отказываясь принять то, что услышал. Конечно, он знал, он отлично знал, о ком говорит Ахмед. Не Мустафа же продавал ему кокаин! Лишь Махмуд Османоглу, Мехми, сын покойной Халиме, способен на это.       Ахмед добил отца простым коротким именем:       — Махмуд.       Проклятые любовницы, вдруг подумал Мехмед-бей, оседая на стул. Он выпустил руку Ахмеда и протер лоб, хоть там и не было пота. Внезапно появилась смутная, тупая боль в животе, и Мехмед-бей потянулся к тумбочке за чаем, залпом выпил весь стакан. Это не успокоило боль, но помогло собраться с мыслями.       — Твой сын, — добавил Ахмед, видимо, собираясь окончательно убить отца. Один сын продает другому наркотики и доводит его до передозировки — можно ли представить себе более нелепую и более трагичную ситуацию?       Мехмед-бей с трудом поднялся:       — Где он сейчас?       — Откуда мне знать?       Мехмед-бей согласился было, но затем спохватился:       — Но ты же как-то сообщал ему, когда у тебя заканчивалась доза.       Ахмед смотрел в сторону:       — Звонил.       — Так позвони, — мягко, почти умоляюще сказал Мехмед-бей. Ахмед демонстративно поднял трясущиеся руки-плети и резко опустил их на простыню, показывая, что он не в силах ни позвонить, ни воды самостоятельно выпить. Мехмед-бей кое-как выудил из кармана телефон и, проклиная современные технологии, начал вспоминать рисунок разблокировки. Руки у него тоже дрожали.       — Диктуй номер, — попросил он, наконец разблокировав телефон.       Ахмед снисходительно продиктовал, добавив:       — Он ни в чем не виноват. Он предупреждал.       До чего же любит брата, подумал Мехмед-бей. И когда они успели так сдружиться? И с чего бы Махмуду, который с детства ненавидел вторую семью отца, сближаться со сводным братом? Может, у Мехми есть какой-то план мести?       Детское прозвище тотчас показалось нелепым, слишком наивным для наркоторговца, который подсадил собственного брата.       Мехмед-бей вышел в коридор и, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, решил позвонить старшему сыну. Он не был тучным и не страдал от повышенного давления, но сейчас чувствовал, что задыхается. Впервые за много, много лет Мехмед-бей боялся будущего.       Что, если его сыновья объединятся против него? Что, если их цель — «Султанат»?       Что, если этот таксидермист, отправлявший чучела, набитые белой пылью, невероятно наглый и дерзкий, и есть Махмуд?       Внезапно позвонила Фахрие.       — Брат, — она всхлипывала, и Мехмед-бей встревожился. — Брат, где ты сейчас? Можно я приеду в компанию?       Сестренка, единственная живая душа, которую Мехмед-бей любил искренне и беззаветно, единственная, кто его не предаст.       — Брат, я совершила ужасную ошибку, я ненавижу себя! — плакала Фахрие. — Я влюбилась…       Впрочем, сестренка может подождать, Мехми сейчас важнее. Мехмед-бей сел на лавку у стены:       — Фахрие, ангелочек мой, это так важно?       Фахрие осеклась:       — Важно? Это важно, это невероятно важно! Где ты?       — У меня сейчас дела, — Мехмед-бей огляделся, добавляя про себя: «Дела, которые важнее твоих любовных интрижек».       Фахрие не стала настаивать, к счастью. Она просто бросила трубку, видимо, обидевшись. Мехмед-бей тотчас забыл о ней — он собирался позвонить старшему сыну, с которым не виделся уже несколько лет. Он не знал, что скажет и что ответит Махмуд, но пальцы сами набирали номер и подносили телефон к уху. Когда после длинных гудков послышался голос, молодой и низкий, губы сами выдохнули в ответ:       — Алло, Мехми? Это твой отец.       Настя сидела за кухонным столом, нарезая помидоры для салата. Взрослые были в больнице, и она готовила только для Мустафы и Дильрубы. И для Фахрие, хотя Фахрие уверяла, что перед смертью не едят суп. Фахрие, кстати, сидела рядом, изредка смахивая слезы.       — Он меня обманул, — усмехнулась она. — Твой тебя не обманывал?       — Пока нет, — тихо ответила Настя, вспомнив о Шахине. Впрочем, один раз он ее все же обманул: в борделе он пообещал, что они больше не увидятся, очевидно, пытаясь ее успокоить.       — Как же я умудрилась влипнуть в такую историю! — всхлипнула Фахрие, и Настя подала ей очередную салфетку. Фахрие вдруг спохватилась:       — Ты не обижаешься, что я ничего тебе не рассказываю?       Настя покачала головой, думая, что она этому только рада. Подробности чужих любовных историй ее мало интересовали, у нее были дела поважнее. Нужно было пробраться завтра в больницу и подсунуть Мехмед-бею еще одну таблетку: сегодня он выпил отравленный чай, но яд не подействует, если будет перерыв.       И нужно было позвонить Шахину, поговорить с ним хоть пару минут. Сегодня они расстались неожиданно — появился Мехмед-бей, и Шахин был вынужден спрятаться в одной из пустых палат. Позднее он отправил сообщение, заставившее Настю улыбнуться еще раз, и вновь искренне.       Но Фахрие сидела рядом, и слезы ее капали в овощной салат, и невозможно было от нее отделаться.       Незамысловатая трель телефона стала настоящим избавлением. Быстро извинившись, Настя вытерла руки и выскочила из кухни, побежала на задний двор, где Мехмед-бей когда-то сжигал чучела.       — Шахин? — прошептала она, заворачивая за угол и прижимаясь к стене. Здесь ее никто не мог увидеть.       — Завтра в три, место ты знаешь.       — Знаю, — обрадовалась Настя. — Из-за Ахмеда в доме переполох, никто не заметит моего отсутствия.       — Я задам тебе вопрос, достаточно сложный, — Шахин помедлил, будто раздумывая. — Ответ дашь при встрече.       — Что за вопрос?       Почему-то Настя ждала романтики. Чертова ночь, колдовская, холодная, но согревающая. Может, он спросит, чувствует ли она к нему что-нибудь, хоть что-нибудь?       И она ответит: «Страх. Волнение, страх, снова волнение. Страх партнерства и страх одиночества. Я боюсь войны, но и мира тоже боюсь. И тебя боюсь, и себя — боюсь. Пока я чувствую к тебе только страх, но всегда с нетерпением жду твоих сообщений и звонков, которые становятся для меня избавлением. Ты — тот, к кому я могу сбежать от своего прошлого, тот, кто поможет мне заживить рану в сердце, и поэтому я чувствую и смутную благодарность».       Впрочем, едва ли она сможет произнести такой замысловатый монолог по телефону. Наверняка промолчит, смутившись. Будет ждать, что на этот вопрос ответит он.       Однако вопрос был другим, совсем другим. Когда Шахин все-таки задал его, Настя вдруг поняла, что ей не нужно время до завтра. Ответ был очевиден.       — Ты уверена, что сможешь довести дело до конца?       — Да! Я смогу…       — Не торопись, — спокойно прервал он. — Я знаю таких, как ты, сперва смелых и решительных, а после отчаянно пытающихся сбежать от меня.       Настя застыла. Впервые его голос стал жестким, неприятно строгим.       — У тебя есть время до завтра, до нашей встречи у дома в лесу. Если завтра ты ответишь: «Нет», я пойму и отпущу тебя.       — Но я…       — Не прерывай.       Он сказал это слишком властно, и Настя умолкла.       — Но если завтра ты согласишься, знай — другого шанса уйти у тебя не будет. Завтра мы завяжем последний узел и тронемся в путь, и оттуда не будет возврата. Если потом ты вздумаешь бежать с корабля — знай, я найду тебя и заставлю дойти до конца.       Он замолчал, и Настя решилась вставить:       — Я дойду до конца, если ты не оставишь меня на полпути.       — Завтра, — повторил он уже мягче, и Настя успокоилась.       — Скажешь все завтра. А сейчас — спокойной ночи, ты хорошо потрудилась.       Он положил трубку, Настя не успела ничего добавить. Ей хотелось узнать о нем больше, узнать, кто он, с кем он живет, сколько ему лет, какой цвет он любит и как он убивает людей. Он, похоже, знал о ней почти все, а она о нем — совсем ничего, только цвет волос, голос и любовь к таксидермии. Жаль, что Мехмед-бей сжег все чучела, Насте хотелось оставить у себя того стервятника с обломанным клювом, такого неказистого, но удивительно красивого в застывшей позе, совершенного, как смерть. Глядя в стеклянные, почти живые глаза мертвой птицы, Настя вспоминала отца и его слова о том, что не стоит жить прошлым.       Но будущего у нее не было, а настоящего она боялась, как огня.       Властный тон Шахина не понравился ей, но был ли у нее выход? Настя с самого начала знала, что Шахин лишь притворяется добрым, но это притворство ей даже нравилось. Что ж, значит, пришло время снять маски.       Жаль. Ведь она уже почувствовала к нему нечто большее, чем страх или благодарность.