Таксидермист

      Мехмед Гирей мог гордиться собой. Ровно шесть часов и двадцать восемь минут назад он стал мужчиной. Причем мужчиной он стал не с кем попало, а с девушкой, которая ему действительно понравилась. У нее были большие, необычайно выразительные темно-зеленые глаза, которые всю ночь, не отрываясь, смотрели на него, пока он пытался вспомнить наиболее яркие сцены из фильмов для взрослых, которыми когда-то увлекался.       Не то чтобы Мехмед берег свою девственность для суженой. Нет, он просто ждал удобного случая, и, когда случай подвернулся, впервые в жизни не струсил. Аслы не переставала плакать, и только крепкие мужские объятия могли ее утешить. А раз уж первый поцелуй у них уже был…       Словом, под утро они уснули в обнимку, и Мехмед был безмерно счастлив, хоть его и точил червь сомнения. Ведь он совсем не знал эту девушку.       Проснувшись в гордом и нагом одиночестве, Мехмед решил, что его бурному роману с зеленоглазой красавицей пришел конец. Наверняка она протрезвела, увидела себя лежащей на широкой груди едва знакомого мужчины, испугалась — и сбежала. Если она из-за парня под машину бросалась, измену она себе едва ли простит.       Впрочем, Аслы наверняка полезла к Мехмеду в постель лишь для того, чтобы отомстить предавшему ее возлюбленному. Не стоило строить воздушных замков и мечтать о свадьбе и детях.       Мехмед почесал затылок, надел штаны и вылез из-под одеяла. В университет он явно опоздал, но ведь причина была уважительной! В кои-то веки Мехмед Гирей, красавец и недотрога, привел домой девушку, да еще и переспал с ней! Мехмед улыбнулся, предвкушая расспросы друзей.       Раздался сдавленный девичий крик. Он тут же оборвался, словно девушка зажала себе рот рукой.        — Аслы? — Мехмед, неуклюже переступая ватными после бурной ночи ногами, вышел из комнаты. Крики доносились снизу, с первого этажа. Мехмед спустился, озираясь с недоумением.       Аслы стояла у чучела косули, действительно, прижимая руку ко рту, а перед ней, на полу, лежала куча стекла, некогда называвшаяся «фоторамкой». Мехмед, приблизившись, подобрал фотографию, встряхнул ее. Детеныш жался к косуле, словно его испугал звон стекла.        — Я… — пролепетала Аслы. — Она была как живая…        — Косуля?       Она кивнула, почему-то глядя на фотографию. На Аслы, по традициям романтических фильмов, была рубашка Мехмеда, которая казалась платьем на ее миниатюрном теле.        — Я хотела посмотреть фотографию поближе, взяла ее — и вдруг мне показалось, что косуля пошевелилась, — Аслы, немного успокоившись, отвела взгляд. — Я испугалась…       Она вновь ждала утешений, и Мехмед обнял ее. Он не знал, куда девать фотографию, старую семейную фотографию, на которой не было отцов и матерей.       — Это чучело, — зачем-то сказал он, и Аслы торопливо кивнула, прижимаясь к нему, словно он ее от великой напасти спас, а не от ее собственных страхов.       — Кто это? — она ткнула пальцем в фотографию, и Мехмед усмехнулся:        — Мой брат, Шахин. А вот этот прыщавый мальчишка — я.       Аслы вновь торопливо кивнула, оглядываясь с каким-то страхом и нетерпением. Мехмед положил фотографию на полку над камином, ногой отпихнул осколки и улыбнулся:        — Что с тобой? Все еще боишься мертвой косули? В подвале и не такое есть…       Аслы передернула плечами и спросила совсем некстати:        — Так ты живешь с братом?       «Разве это не очевидно?» — подумал Мехмед и пришел к выводу, что его избранница умом не особо отличается. Что ж, зато она была красива.        — Шахин редко появляется дома, — он взял Аслы за руку и повел ее на кухню. — Пропадает черт знает где. А когда приходит, запирается в подвале и зверей своих потрошит.       Махнул рукой:        — Не волнуйся, он нас не побеспокоит.       Аслы уже в который раз торопливо кивнула и задала очередной непонятный вопрос:        — А чем занимается твой брат?       Да что за ненормальный интерес к Шахину, подумал Мехмед. Усадив Аслы на высокий табурет, он открыл холодильник и достал яйца. Пожалел, что вчера отослал горничных — готовить Мехмед умел, но не любил.       — Называет себя таксидермистом, — яйца, разбиваясь, заливали ему пальцы белком. Аслы ерзала на табурете, покусывая ногти правой руки.       — Проще говоря, делает чучела и продает их музеям и коллекционерам. Не знаю, как он умудряется зарабатывать на этом столько денег.       И тут Мехмеду стало немного стыдно — он-то в свои двадцать три все еще не работал, а только прогуливал занятия и делал вид, что учится на адвоката. Будущее он представлял весьма смутно, о прошлом старался не думать, — жил настоящим. В настоящем был брат, все-таки заботливый, все-таки родной, в настоящем была яичница с зеленью, в настоящем была Аслы, с которой он провел лучшую ночь в своей жизни.       — Ты ничего не расскажешь?       Аслы виновато посмотрела на него и опустила глаза, вдруг заинтересовавшись яичницей. Конечно, не расскажет. Переспать — одно, ее доверия еще нужно добиться.       — Вкусно, — запоздало похвалила она кулинарные способности Мехмеда, и он улыбнулся одной из самых лучезарных своих улыбок. Осторожно взял Аслы за руку:        — Ночью… ты была великолепна.       Аслы не покраснела, но явно смутилась — или испугалась, словно эти слова напомнили ей что-то неприятное, ужасное. Словно кто-то уже говорил ей эти слова.       Но она не отдернула руку, что воодушевило Мехмеда. Кто знает, может, он и станет ее исцелением.       Когда они, уже повеселев, доели яичницу, раздался звонок в дверь. Едва ли горничные решили заявиться в такую рань.        — Это Шахин, — предположил Мехмед, и Аслы, вдруг выпучив и без того громадные глаза, начала сползать с табурета. Звонок повторился. Мехмед вздохнул:        — Опять ключи забыл где попало… Аслы, иди в мою комнату, я открою дверь.       Аслы убежала быстрее, чем следовало бы, что немного удивило Мехмеда. Наверное, не хотела показываться чужому человеку в одной мужской рубашке. Впрочем, было в этой девушке что-то странное. Например, ее неестественный интерес к Шахину, неожиданно проснувшийся утром. Или она слишком застенчива?       Шахин, бледный и усталый, прошел в дом мимо брата. Мехмед со вздохом прикрыл за ним дверь и решил без лишних слов уйти к Аслы, но Шахин вздумал прогуляться к камину — и, разумеется, наступил на кучу стекла, которую его брат так и не удосужился убрать.        — Что это, Мехмед?       — Стекло, — невозмутимо отвечал Мехмед. Шахин начал искать глазами совок:        — Мог бы и убрать за собой, все же ты не ребенок.        — А ты мне не отец, — парировал Мехмед. Сегодня он был обижен на брата, который только и делает, что отчитывает, а помощи от него никакой.        — Почему ты вчера не брал трубку?       — Был занят.       Неожиданно для себя Мехмед приблизился к брату и схватил его за ворот:        — Раз в жизни мне потребовалась помощь, а Шахин, видите ли, был занят!       Шахин снисходительно оттолкнул его и поправил воротник:        — Решай свои проблемы сам, братец. Как ты сказал — я тебе не отец.       — Конечно, ведь отец умер, и ты виноват в его смерти.       В глазах Шахина сверкнула почти звериная ярость; он сжал кулаки, но не ударил, даже не замахнулся — только выразительно посмотрел на Мехмеда, и взгляд был сильнее всяких слов. Мехмед опустил голову, а брат, на ходу расстегивая пиджак, ушел наверх.       «Уйду», — решил Мехмед. «К черту его планы, его чучела, к черту его жизнь. Уйду, женюсь на Аслы, дом на берегу реки построим…»       Впрочем, в какой-то мере он был благодарен Шахину. Если бы брат вчера ответил на звонок, Мехмед наверняка все еще оставался бы девственником.       — Осторожно, он тяжелее, чем ты думаешь. Бери двумя руками.       — Но ты же держишь одной рукой.       — Лет через пять ты тоже будешь одной рукой держать, а пока не перебивай. Указательные пальцы по бокам, большие — на ствол. Вот так…       — Я уже могу стрелять?       — Часа через два. Пока научись держать.       — Два часа? Что в этом трудного?       — Постарайся прицелиться. Теперь плавно опускай указательный палец и нажимай на курок.       — Он выстрелит, да?        — Нажимай.       — Шахин, почему он не выстрелил?       — Да потому что там пуль нет. Безопасный вариант, специально для детей.       — Хоть бы резиновые вложил. Еще стрелять?       — Стреляй… И никогда не направляй пистолет на себя или на кого-то, даже если он не заряжен. Мало ли…       — Шахин, вложи пули. Я уже научилась.       — Чему ты научилась? Только полчаса прошло. Тренируйся.       И Настя была вынуждена повиноваться. Она кружилась с пистолетом в руках, стреляя воображаемыми пулями по развешанным на деревьях мишеням, а Шахин, смеясь, наблюдал. Шел снег, и Насте казалось, что нет никакой мести, никакой жестокости, а они — всего лишь обычная пара, приехавшая отдохнуть в лес.       Так было бы намного лучше, но все было совсем не так.       — Сколько звезд на небе ясном, ты моя жемчужная, — напевала Настя на греческом. — И цветов в траве зеленой, ты моя жемчужная…       — Неправильно, — послышался голос, и она почувствовала руки Шахина у себя на талии, а его губы — у себя на шее. Его дыхание согревало. Он что-то говорил прерывистым шепотом, но Настя не слышала, не слушала. Может, он говорил о любви. Снег кружился, мир кружился вместе с ним, а Шахин целовал ее в шею, в щеку, в губы, и уже ничего не имело значения.       — Ты неправильно держишь. Нажимай не средним, а указательным.       Настя очнулась, вздрогнув от осознания реальности. Конечно, Шахин и не думал ее целовать. Он даже не подходил — только давал указания, стоя у покрытого снегом бревна.       Когда Насте надоело забавляться с пустым пистолетом, Шахин все же вложил пули, сам передернул затвор, взвел курок и протянул ей готовое оружие.       Выстрел оглушил ее. Словно кто-то воткнул иглу в воздушный шар размером с Землю. Настя едва не упала от неожиданности; конечно, она и раньше слышала выстрелы, но ее выстрел прозвучал необычайно громко. Ее первый выстрел.       Насте было все равно, попала она или нет. Она даже не целилась, даже не видела мишень. Она видела перед собой Мехмед-бея — и стреляла в его сердце, лениво бьющееся фиолетовым рыхлым комком. Хотела, чтобы его сердце лопнуло, как воздушный шар.       Она вздрогнула, когда пистолет выстрелил еще раз. И еще, и еще. Палец ее сам нажимал на курок, мишени перестали быть далекими блеклыми пятнами, она уже целилась — и, кажется, даже попала в ствол какого-то дерева.       Она разошлась, вошла во вкус, выстрелы перестали оглушать, а сердце Мехмед-бея металось по всей поляне, и Настя кружилась, пытаясь поймать его в прицел.       И, когда сердце остановилось у покрытого снегом громадного бревна, прозвучал последний выстрел. Пуля со свистом пролетела мимо Шахина, едва не коснувшись его рукава, и исчезла в лесу.       — Осторожнее, — усмехнулся Шахин. — Если ты меня застрелишь, жить тебе останется недолго.       Настя посмотрела на холодный черный пистолет, удобно лежащий в ее руках. На мгновение — всего на мгновение — ей захотелось от него избавиться.       — Достаточно, — Шахин мягко разжал ее руки и забрал оружие, пока Настя, пошатываясь, смотрела себе под ноги. — Пойдем, погреешься.       Он взял ее за плечи и отвел в дом, где уже горел камин, и было уютно и тепло. Настя села на плетеное кресло, разглядывая свои руки. Мокрые от снега, холодные от оружия, со следами затвора на ладонях, собственные руки казались ей чужими.       Она почти научилась стрелять, она вступила в мир жестокости и крови, и была в этом мире своя прелесть.       — Что ты сделаешь со мной, если когда-нибудь я вздумаю отказаться?       Шахин, сидящий напротив с чашкой горячего шоколада, пожал плечами.       — Убьешь? — настаивала Настя, от волнения считая пузырьки воздуха в своей чашке. Шахин посмотрел на нее с интересом:       — Что, умереть не терпится?       — Сам же говорил — накажу, накажу, — буркнула она, делая торопливый глоток, обжигаясь, но не подавая виду.       — Я не очень люблю убивать людей, — признался Шахин, и Настя вздохнула с облегчением. Домик в лесу перестал казаться уютным — ведь здесь больше никого нет, совсем никого.       Настя боялась признаться себе и Шахину, что ждет от него решительных действий, которые не приведут к смерти, но заставят ее почувствовать себя живой.       Боялась признаться себе, что Шахин понравился ей еще полтора года назад, когда они встретились в борделе. Когда ее, испуганную восемнадцатилетнюю девочку, одели в короткое, слишком открытое платье и втолкнули в полутемную комнату — к нему. Когда он сначала пытался поцеловать ее, а потом сжалился, увидев, насколько она юна и неопытна. Когда они беседовали всю ночь, такие разные, судьбой сведенные в одной комнате, судьбой же затем разлученные. Когда он был с ней прост, ласков, когда она думала, что понимает его.       — Не думай о том, что будет, — посоветовал Шахин. — Что будет, то будет.       — Что будет, то будет, — повторила Настя. И залпом допила оставшийся горячий шоколад, и обожглась, но снова не подала виду.

***

      Рейхан, лысый мужчина неопределенного возраста и ориентации, сунул Шахину плотный коричневый конверт. Шахин недоверчиво покосился на него:        — И что там?       — Откройте, ханзаде! — усмехнулся Рейхан. Шахин поморщился, начал распечатывать конверт:       — Не называй меня так. Древний род Гиреев давно потерял права на трон, да и трона уже нет.       Шахин вспомнил о Крыме. Родина, раздираемая политическими противоречиями, была слишком далеко, чтобы пробудить какие-то чувства, но родина часто ему снилась, тихая, туманная, и тогда дрожали пальцы правой руки — той руки, которой он…       Вспыхнули в памяти слова Мехмеда: «Отец умер, и ты виноват в его смерти». Шахин всегда знал это, никогда не забывал, но услышать роковые слова от брата было не совсем приятно.       В конверте были фотографии, которые Рейхан старательно расположил в порядке убывания целомудрия. Вот молодой темноволосый парень и статная высокая девушка обнимаются на лавке в парке. Вот гуляют рука об руку. Вот целуются в сени сухих деревьев, вот заходят, озираясь, в отель, вот идут, обнимаясь, по коридору… Вот закрывается за ними дверь номера, а затем, спустя два часа, судя по метке на фотографии, девушка выходит одна — помятая, счастливая — и бежит к лифту. Парень выходит еще через час, равнодушно бредет к лестнице.       Темноволосого парня Шахин прежде не видел, а высокая девушка, Фахрие Османоглу, была ему отлично знакома.       — Тайный бойфренд? И что же в этом примечательного?       Рейхан ухмыльнулся, в его бездонных, как пустые колодцы, накрашенных глазах плясали шайтаны.        — На обороте, — подсказал он. Шахин перевернул одну из фотографий и прочитал: «Махмуд Османоглу, двадцать пять лет, старший сын Мехмеда Османоглу, рожденный от Халиме Хазар».       На мгновение он застыл, пораженный, а затем усмехнулся почти с радостью.       — Так Фахрие вцепилась в собственного племянника?       — Инцест поневоле, — сказал Рейхан, и в его голосе не было отвращения. Наверное, он видел и не такое за неопределенное количество прожитых лет.       Действительно, Шахин никогда не спрашивал, сколько Рейхану лет, откуда он прибыл и куда держит путь — все это было неважно. Рейхан был отличным поставщиком, у него, наверное, даже в аду были связи.       Схема, по которой они работали, была до невозможности простой. Поступал заказ, Рейхан находил яд, Шахин, в свою очередь, находил слабое место заказанного, и это слабое место подсыпало отравленные таблетки ему в чай или в виски, в зависимости от возраста. Затем слабые места, обычно девушки, иногда забитые юноши, прыгали с мостов, резали себе вены или сбегали за границу — на их усмотрение. Конечно, план иногда проваливался, как и все планы на свете, но Шахин всегда умудрялся найти выход. В конце концов, не он один желал прикончить этих бизнесменов, а ненависть случайных людей всегда была его козырем.       Заказы… Шахин привык считать себя киллером, пусть не убивающим самостоятельно, и почти забыл, что на самом деле он не выполняет ничьи приказы. На самом деле он убивает и заказанных, и заказчиков.       Пять лет. Как же быстро летит время! Пять лет назад Шахин не был знаком с Рейханом, а сейчас у него нет друга ближе.       — Что с этим делать? — Шахин положил фотографии обратно в конверт. Все же Рейхан был старше, и к его советам Шахин всегда прислушивался. Рейхан не был похож на тех старых, закаленных боями волков из банальных американских блокбастеров, Рейхан не отговаривал от мести, Рейхан всегда был рядом.       — Приберечь, — посоветовал Рейхан. — Когда-нибудь придет ваш черед стрелять, и нужно собрать достаточно патронов.       — Я ждал слишком долго, — вздохнул Шахин. — Ждал больше десяти лет. Для Насти это полжизни…       Незаметно для себя он упомянул Настю, которая в последнее время не покидала его мысли. Рейхан улыбнулся. В его глазах, которые из-за краски казались скорбными, засветилось любопытство.       — Та девушка из борделя, которая теперь травит Мехмеда-эфенди?       Шахин кивнул, рассеянно открывая и закрывая конверт. Он думал о Насте — они не виделись уже несколько дней, с тех пор, как он научил ее стрелять, вручил недельный запас таблеток и уехал в Измир.       В Измире был очередной заказанный. Снова бизнесмен, решивший отдохнуть с любовницей вдали от любопытных глаз. По удивительному стечению обстоятельств — Байсал Кара, которого уже когда-то заказывал покойный Барыш-бей. Сорок восемь лет, женат, есть две дочери школьного возраста. Семью не трогать.       Шахин надавил на любовницу, которая, как оказалось, не от великой любви легла под потного стареющего бизнесмена. Любовнице было двадцать девять, она собиралась стать певицей, игнорируя полное отсутствие голоса, и Байсал Кара мог ей в этом помочь.       Шахин предложил ей деньги. Много денег, больше, чем Байсал мог бы ей дать, и любовница с легкостью согласилась бросить «эту милую таблеточку» в коктейль бизнесмена. Она все называла уменьшительно-ласкательными именами. Таблеточка, стаканчик коктейля, посиневший, дрыгающий ногами Байсальчик.       Дело было сделано, и Шахин собирался домой, к брату, к подопечной. К Насте, которая все эти пять дней не выходила у него из головы.       Рейхан прищурился — не то от лукавства, не то от последних лучей солнца:       — Что, недотрогой оказалась девица?       Шахин вздрогнул, вспомнив прикосновения, которыми он щедро одаривал сжавшуюся в комок девушку, вспомнив ее недвусмысленные взгляды, страх и волнение в ее глазах, ее чуть пухлые, детские руки. Почувствовал, как дрожит его правая рука. Шахин посмотрел на Рейхана — и поспешно спрятал руку в карман. Не стоит показывать свои слабости.       — К делу, ханзаде, — Рейхан кашлянул, склонился к Шахину и зашептал:       — Ее нужно убрать с дороги. С остальными было проще, но она умнее остальных. Зрелая, опытная. Она может нас найти.       Шахин посмотрел на него с удивлением в широко открытых глазах:       — Мы никогда так не поступали.       — Придется в этот раз. Ради цели. Ради вашей семьи.       Черт, знает же, на какие точки давить. Шахин нахмурился, невольно комкая конверт. Стало вдруг тяжело, неприятно, появилось странное отвращение к смерти. Вспомнились хриплые крики человека, в чью глазницу он воткнул кухонный нож — правой рукой. Конечно, любовница Байсала умрет не так. Выпьет коктейль в своем роскошном номере, потянется, улыбнется будущему — и начнет стремительно задыхаться, и открытые окна не помогут. Она умрет почти безболезненно, правда, в страшном приступе паники будет цепляться за горло, глаза ее вылезут из орбит и застынут, укрощенные смертью. Яды Рейхана действуют очень быстро.       То, что вспомнилось, теперь не могло забыться. Шахин вздохнул, провожая Рейхана, а мысли его были уже далеко в прошлом.       Кухня, залитая закатом. На плите — остывший чайник, рядом стол-мойка, в раковине посуда. Нелепо торчит ручка сковороды. На столе — поднос с нарезанными яблоками. Незаметно, скрытый дольками яблок, лежит тщедушный нож. Мехмед любит яблоки.       Мехмед и мать сидят за столом, держа руки на виду. Казалось бы — обычная семейная картина. Но картину портят трое мужчин в черном, которые стоят по трем углам комнаты, держа мать и Мехмеда под прицелом. И четвертый — тоже лишний здесь. Четвертый стоит за спиной Шахина.       — Только пошевелитесь, — рычит четвертый, — и Саадету конец.       Саадет — отец Шахина — в другой комнате. Шахин не видит отца, но чувствует, что к его голове приставлено дуло пистолета.       Четыре здесь, один с отцом — пять. Остальные обыскивают дом. Выбрасывают из шкафов платья матери и рубашки отца. Разбрасывают игрушки Мехмеда. Переворачивают вверх дном комнату Шахина, полную комиксов Marvel, заготовок чучел и учебников. Сердятся, ругаются, не могут найти. Разбивают цветочные горшки, сбрасывая их с подоконников. Пистолеты этих четверых кажутся позолоченными от солнца.       Те, ищущие, говорят по-русски. Шахин неплохо знает этот язык, хоть и говорит с легким акцентом, «слишком мягко», как сказала однажды одноклассница, угловатая русская девочка.       — Нигде нет!       — Куда он их дел?       — Проклятый татарин! Зря мы ему доверились!       Они добавляют мат, который никогда не нравился Шахину. В целом, Шахину многое не нравится. Симпатия той русской девочки, почти девушки, считающей его «экзотичным экземпляром». Старомодное имя отца, которое эти люди постоянно повторяют. Закат, несправедливо жизнерадостный. Слезы и сопли на верхней губе Мехмеда.       Но больше всего ему не нравится эта ситуация.       Отца приволокли на кухню. Его держит крючконосый мужчина с запавшими маленькими глазами — не русский.       — Ну что, потомок Крымских ханов, допрыгался? — издевается крючконосый, и эти четверо несмело смеются. — Нечего было воровать у Османоглу!       Шахин запоминает эту фамилию. Отец вскидывает голову:       — Я ничего не воровал!       Смех повторяется. Идут поиски, которые ни к чему не приведут. Шахин знает, где отец спрятал деньги — далеко.       Отец рассказал ему вчера, когда Шахин собирался спать. Вошел без стука и безо всяких предисловий начал говорить. О наркотиках, об оружии, о том, что скоро понадобится уехать. О том, что его когда-то втянули в это силой. О том, что пришла пора сойти с тернистого пути. Шахину семнадцать лет. Он сидит на кровати, коленом касается колена отца, думает о той русской девочке, о проекте для урока истории, о поступлении в университет. Он отказывается думать о той ответственности, которую отец перекладывает на него.       Мехмед шмыгает носом. Саадет Гирей смотрит на сыновей с тоской и надеждой, переводит взгляд на жену. Она перехватывает его взгляд, и они долго, со скрытой печалью смотрят друг на друга. Шахин следит за направлением взглядов — больше ему делать нечего.       Он знает, что будет через двадцать-тридцать минут. Они все знают. Саадета Гирея будут пытать, шантажируя его женой и детьми, сделают из него кровавую кашу, будут пытать, пока он не сознается. Затем заберут деньги и спокойно расстреляют всю семью, начиная с отца и заканчивая плачущим младшим сыном.       Под дольками яблок лежит нож. Кухня пламенеет в последних искрах заката. У матери дрожат губы. Мехмед шмыгает носом. Отец смотрит теперь на Шахина — и в этом взгляде не только печаль и пустая надежда.       В этом взгляде — приказ.       — Только пошевелитесь, — повторяет четвертый, — и Саадету конец.       — Нет! — раздается крик из соседней комнаты. — Все обыскали, нет!       Крючконосый бьет Саадета кулаком в живот:       — Куда ты спрятал деньги, гад?       Шахин знает, почему отец не сознается. Выигрывает время. Как только он сознается — им всем придет конец.       Последний луч заката скользит по ножу.       — Уходим, — приказывает крючконосый. Шахин пересчитывает мужчин в черном: светловолосых, бородатых, низких, высоких, русских, татар, турок. Всего одиннадцать.       Отец смотрит на Шахина с немой, но твердой просьбой. Отец знает — теперь выхода нет, по крайней мере, для него самого. Отец, наверное, радуется, что когда-то научил старшего сына стрелять.       Трое отходят от углов, не выпуская Гиреев из-под прицела. Одинокая слеза катится по щеке матери. Мехмед, не скрываясь, сопит, плачет. Четвертый убирает руку с плеч Шахина, расслабившись на две секунды. Они готовятся уйти.       Двух секунд Шахину хватает. Ровно через две секунды, разрывая тихий вечер, раздается хриплый крик четвертого. Из его глазницы торчит рукоять кухонного ножа, которую Шахин правой рукой толкает глубже, заставляя четвертого взвыть. Откуда-то сбоку раздается грохот. Поднос с яблоками падает на пол.       Вместе с подносом на пол падает что-то более тяжелое, как мешок муки. Снова откуда-то сбоку слышится пронзительный крик матери. Шахин ничего не видит — и не хочет видеть.       Он срывает с пояса четвертого пистолет и, не целясь, стреляет. Некогда целиться.       — Папа! — тонко, по-девичьи визжит Мехмед. Шахин попадает в одного, затем в другого, в третьего.       Затем попадают в Шахина. Он не чувствует ничего, кроме ярости. По руке течет что-то теплое, на белом рукаве расплывается алое пятно. Шахин оглядывается — и видит отца, точнее, его тело, и крючконосого, застывшего с пистолетом в руках. На мгновение — всего на мгновение — все затихает, а затем Шахин переворачивает кухонный стол, ложится, слушает, как над головой свистят пули. Он не может найти мать; Мехмед жмется к его окровавленной левой руке.       Грохот, треск, дым, гильзы, запах крови, своей и чужой, плач Мехмеда, сдавленные крики матери… Шахин, высунувшись из-за стола, стреляет, уже целясь, и попадает в крючконосого. Не убивает, нет, только ранит, и стреляет еще раз, и еще, пока крючконосый не ложится пластом на тело Саадета Гирея, пока не уходит вслед за своей жертвой.       — Долго не продержится!       — Заходи с той стороны!       Шахин едва различает голоса, заглушаемые непрерывным треском выстрелов, и понимает, что действительно долго не продержится. Свет падал со спины. Сейчас окно перед глазами, и от окна ничего не отделяет.       Шахин не думает — думать некогда. Стулья валяются вокруг в беспорядке. Он берет один стул, стараясь увернуться от пуль, и вдруг, резко вскочив, бросает его в окно. Становится холодно, хотя за окном весна; Шахин хватает Мехмеда за пояс и толкает его в образовавшуюся дыру, а затем, чувствуя острую боль в руке и в шее, прыгает сам. Едва протискивается сквозь деревянные рамы. Благодарит Аллаха, что окно не было пластиковым. Весь в крови, оглушенный болью и криками, приземляется на обломки стула, тотчас ищет Мехмеда.       — Далеко не уйдет!       — За ним!       Пуль слишком мало, мужчин семеро. Шахин тащит брата к забору, Мехмед, к счастью, не упирается. Перебрасывает мальчишку через забор, с удивительной легкостью перепрыгивает сам. Голоса самоуверенных мужчин в черном тают в сумерках.       — Зря убили Саадета…       — Сбежит парнишка…       — Паршивец малолетний!       — Если бы он не шевелился…       — Кто не уследил за ножом?       Они матерятся, прежде чем окончательно растаять. Шахин не верит, что удалось уйти так легко. Не верит, что жив, пусть и ранен. Русская девчонка шепчет в его голове, тяжелой, будто налитой свинцом: «Тебе всегда все дается легко, хоть ты этого и не заслуживаешь». Русская девчонка его любит, он ее, к сожалению, — нет.       Прежде чем скрыться в сумерках, Шахин оглядывается и видит дом, прежде такой уютный, теперь вывернутый наизнанку, с торчащими из окна обломками рам, с валяющимися там, внутри, трупами чужих и родных. Раздается знакомый треск выстрелов, и семнадцатилетний парень, подхватив брата и крепче сжав пистолет, наконец, исчезает.       Одиннадцать лет, с тех пор прошло целых одиннадцать лет. Парнишка стал мужчиной, но ярость в его сердце, которую разбудил крючконосый мужчина в черном, не угасла. И не собиралась угасать. Шахин запомнил фамилию — Османоглу. Этот Османоглу превратил его жизнь в ад, и Шахин собирался отплатить ему той же монетой. И ему, и его семье, не заслуживающей безмятежной жизни.       Пришло сообщение от Мехмеда. Брат извинялся за недавнюю выходку и спрашивал, нет ли в комнате Шахина… презервативов. «Идиот», — тепло подумал Шахин, отвечая, что время не столь позднее и магазины еще открыты. Иногда Шахин чувствовал себя нянькой.       Впрочем, в прошлом году, когда Шахина подкосил банальный грипп, Мехмед всю ночь просидел у его постели, так что на брата не стоило сердиться.       Легко стало на душе и, когда позвонила Настя — впервые за несколько дней — Шахину захотелось сказать ей что-нибудь приятное, теплое. В конце концов, ей всего двадцать лет, и она пережила почти то же, что и он.       К тому же, она была приятной, загадочной, непонятной — и притягательной.       — Алло, — сказал Шахин. Он хотел добавить: «Как ты?» Или: «Как поживаешь?» Или: «Странно, я соскучился по тебе». Хотел, чтобы она хоть на несколько секунд перестала его бояться. Хотел услышать ее удивленное сопение, хотел почувствовать ее улыбку.       Но Настя не дала ему излить чувства. Прежде чем он сказал хоть что-либо — неважно, слово любви или заботы — прежде чем он продолжил свое незамысловатое «алло», она заранее прервала:       — Подожди.       И, выждав почти театральную паузу, заявила с долей иронии, с волнением, но и с какой-то издевкой:       — Шахин, меня выгнали из дома.