Таксидермист

      Аслы проснулась в три часа ночи. С точностью до секунды — она посмотрела на электронный будильник и убедилась в этом. Затем осторожно вылезла из-под руки Мехмеда, соскользнула с кровати и на цыпочках вышла из комнаты. На ней не было ничего, кроме тонкой ночной сорочки, какой-то неприятно шелковистой, неприлично открытой. Впрочем, ей ли думать о приличии? Сначала с одним братом, потом с другим…       Босые ноги предательски шлепали, когда Аслы на ощупь пробиралась по коридору. Она запомнила комнату Шахина, когда сегодня утром Мехмед показывал ей дом. Дверь не была заперта.       Быть может, в подвале нашлось бы что-нибудь поинтереснее, но и до подвала дойдет черед. Аслы наивно полагала, что Шахин может хранить в комнате секреты, о которых никому не рассказывает. Шахин уехал непонятно куда, посреди ночи он едва ли вернется, ни о чем не подозревающий Мехмед спит в своей комнате, счастливый. Действо, принесшее ему счастье, прошло без какой-либо защиты, и Аслы не была уверена, что ей теперь удастся легко отделаться.       Шахин был более предусмотрителен, спасибо ему. Аслы наверняка покончила бы с собой, окажись у нее в животе ребенок этого… таксидермиста.       Обычная спальня, даже слишком обычная. Будь Аслы дизайнером интерьера, она сказала бы: «Здесь нет индивидуальности». Светлые, возможно, белые стены, шкаф с раздвигающимися дверцами, двуспальная кровать, комод без зеркала. Зеркала нигде нет. У окна — стол для компьютера со специальными отсеками, но на столе вместо компьютера стоит большая декоративная ваза совершенно безвкусной формы. Окно большое, панорамное.       Аслы заглянула в комод, но не нашла там ничего, кроме аккуратно сложенных комплектов белья. Комнату щедро освещала луна, уже уходящая. Аслы пошарила рукой, перерыла весь комод — ничего. В шкафу — костюмы, рубашки, пахнущие чем-то химическим, неприятно свежие. Несколько пар туфель в одинаковых белых коробках. Спортивная одежда, заботливо сложенная на верхней полке. «Здесь нет индивидуальности».       Аслы чертыхнулась и полезла в тумбочку у кровати. Осторожно включила настольную лампу, вздрогнула от вспышки не совсем яркого, но неожиданного света. У лампы стоял пустой графин, рядом лежала книга в потрепанной обложке, видимо, перечитанная не раз. Фридрих Ницше. Непонятный язык, но на обороте — подсказка на английском.       — Так говорил Заратустра, — пробормотала Аслы, продолжая искать. В ящиках не было ничего, кроме забытой пыли.       Оставался стол для компьютера. Аслы уже собиралась приступить к нему, когда вспомнила старый, любимый фильм, в котором главный герой спрятал секретное послание в книгу. Ее не смутил тот факт, что книга, единственная индивидуальность в этой странной серости, лежит на тумбе совершенно открыто.       Она медленно пролистала книгу, вспоминая первый курс университета, когда скучающим студентам читали сумасшедшую философию Ницше. На фоне пьяных мыслителей современного поколения Ницше казался почти адекватным. Когда-то Аслы пришлось прочитать это, и она не поняла ни слова, но очень гордилась собой весь последующий месяц.       Книга как книга, тонкие страницы, некоторые загнуты. Аслы перелистала ее от конца к началу и разочаровалась — ничего. Впрочем, нет — из книги выпал сложенный вдвое тетрадный лист.       На самом деле Аслы искала те злополучные фотографии, которыми Шахин так усердно ее шантажировал. Но и это сойдет. На листе размашистым почерком было выведено…       А что было выведено, Аслы так и не узнала в эту ночь, поскольку язык был ей явно незнаком. Она осторожно закрыла книгу и вернула ее на место, а лист забрала с собой, крепко сжав его в кулаке. Завтра она постарается перевести написанное, а на сегодня хватит приключений.       Вновь забираясь под одеяло и прижимаясь к спящему Мехмеду, Аслы чувствовала некую гордость — и гнев. Ее собственный план мести будет скоро приведен в исполнение.

***

      — Хатидже Арслан?       Настя кивнула с явным неудовольствием — не нравилось, когда ее называли этим почти забытым именем. Шахин рассматривал ее паспорт — фальшивый, все еще фальшивый.       Они сидели в кафе, Настя потягивала апельсиновый сок, Шахин с усмешкой рассматривал ее паспорт. Шахин приехал ровно через четыре часа после того, как Османоглу выставили ее за дверь.       И сделала это, что удивительно, тихая и забитая Хандан. Обвинила Настю в том, что Ахмед начал нюхать кокаин, обвинила ее в том, что Ахмед этим кокаином обкололся до сердечного приступа. Закатила несвойственную для нее истерику, назвала Настю неблагодарной уличной девкой и приказала ей собирать вещи. Все это время Ахмед стоял в сторонке, прожигая Настю взглядом.       Ахмед смертельно обиделся на Настю, потому что она не захотела броситься в его хлипкие объятия после того, как увидела его, синего, трясущегося, на капоте машины. Потому что она, видите ли, парня себе завела, мышь кухонная. Да кто вообще на нее позарился?       Ахмед, словно герой дешевой трагедии, разорвал ту фотографию и осыпал Настю обрывками, как лепестками роз. А затем ее, уже плачущую от безысходности, вытолкали из особняка, а Мустафе закрыли рот орехами.       Честно говоря, Настя почти ничего не поняла. Хандан всегда была к ней благосклонна, а к увлечению Ахмеда все относились снисходительно, никто не думал, что когда-нибудь сын Османоглу и впрямь женится на «уличной девке». Ахмеда, двадцатилетнего юнца, никогда не воспринимали всерьез. Никогда им не интересовались.       И с чего бы семейству Османоглу вдруг выгонять ни в чем не повинную горничную лишь по прихоти сына-наркомана?       Шахин задал этот вопрос десять минут назад, и Настя все еще искала ответ.       — Следующий вопрос, — Шахин вернул ей паспорт, на мгновение их руки соприкоснулись, и Настя вздрогнула, опустила голову. Похоже, Шахина это сбило с толку — он ненадолго замолчал. Насте стало неловко, захотелось продлить уже прошедшее мгновение близости.       — Где ты собираешься жить теперь?       Нет, не джентльмен. Впрочем, вежливость не всегда хороша.       Шахин вздохнул:       — В каком районе тебе купить квартиру?       — У меня есть деньги, — нахмурилась Настя. — Несколько месяцев протяну и сама. Найду работу.       Шахин закатил глаза, и ей совершенно некстати стало смешно. Когда он вдобавок еще и покачал головой, Настя не выдержала и хихикнула, нарушив таинство момента.       — Что? — осекся Шахин. Насте стало неестественно весело, как иногда веселеют дети после долгого, долгого плача. Со стороны они, наверное, казались парой. Она, маленькая смешливая блондинка, он — серьезный, солидный, похожий на адвоката или агента по недвижимости.       — Иногда ты совсем не похож на того, кем являешься, — тихо сказала она, перестав смеяться. Шахин усмехнулся:       — К делу. Если у тебя есть деньги, зачем ты позвала меня на встречу?       — Нужно изменить план, — воодушевилась Настя. — Теперь я вдали от особняка Османоглу, Мехмед-бея не достать. Что будем делать?       — Надеюсь, ты не попалась с этими таблетками.       Настя сверкнула на него глазами:       — Я не настолько глупа.       И заметила, что Шахину эта реплика даже понравилась.       — Правда, сегодня утром Мехмед-бей попросил меня заварить кофе, и в этот кофе я сунула целых две таблетки.       Шахин насторожился:       — И что он?       — Жалуется на боли в животе. Пьет спазмолитики.       — Спазмолитики, говоришь? — прищурился Шахин. Настя вскинулась:       — У тебя есть идея?       Все было так легко и просто — бросать таблетки в чай, сок, кофе, наблюдать за тем, как дергается кадык Мехмед-бея, когда он пьет. Теперь же она слишком далеко, но желание убить старика Османоглу не пропало, а даже усилилось.       — Ее будет трудно осуществить. Я начинаю думать, что проще зарезать Мехмеда-эфенди в какой-нибудь подворотне.       — Давай я его застрелю! — загорелась Настя, и Шахин рассмеялся:       — Сначала стрелять научись, Анастасья.       Анастасья… Откуда он знает? Откуда он знает, что отец любил ее так называть?       Настя мысленно пересчитала свои деньги — и поняла, что финансовая зависимость далеко не постыдна. В конце концов, они стремятся к одной цели, и средства должны быть общими. Поэтому, когда Шахин во второй раз предложил купить ей квартиру, она тихо, угнетенно согласилась.       Прошло двадцать три часа с тех пор, как Махмуд Османоглу сбежал от людей собственного отца.       Его держали на заброшенном складе, по традициям американских блокбастеров. На складе пахло сеном, старыми шинами и кровью. Махмуду связали руки, хорошенько обругали, значительно обогатив его словарный запас, и начали бить. Били долго, со смаком, прерываясь лишь для того, чтобы передохнуть и спросить, не хочет ли Махмуд выдать своих начальников. Махмуд качал головой и пытался сказать, что никаких начальников у него сроду не было, но следующий удар надолго закрывал ему рот.       Его мучитель был крупным, смуглым турком с горбатым носом. Он бил Махмуда хирургически точно, с удовольствием, почти с наслаждением, не собираясь уставать.       — За что? — изредка выкрикивал Махмуд. — Что я сделал?       Так прошел день. Махмуда накормили черствым сэндвичем, ласково пригладили его вьющиеся волосы — и продолжили бить. В конце концов, это начало надоедать.       — Зачем ты отравил Ахмеда Османоглу?       — Я всего лишь дал ему дозу, он обкололся сам!       — Кто приказал тебе отравить Ахмеда?       — Никто!       — Кто твой начальник?       — Да нет у меня…       После серии ударов диалог повторялся. Когда Махмуду эти беседы окончательно надоели, он развязал веревку, избил турка своим же стулом, раскидал охранников — и сбежал.       Это было двадцать три часа назад. А сейчас Махмуд сидел в гостиной особняка Османоглу, бледный, но невероятно веселый. Он представился другом Ахмеда, и никто ничего не заподозрил. Хандан, которую он ненавидел все эти годы, подавала ему кофе, Мехмед-бей, со сморщенным от ужаса лицом, сидел напротив. К счастью, Фахрие не была дома: Махмуд не знал, сумел бы он справиться с чувствами, в которые так долго не верил.       Сафие вытянула губы буквой «о», чтобы скрыть морщины вокруг рта, и сказала:       — У нашего Ахмеда мало друзей.       Махмуд знал, что у Ахмеда друзей вообще не было. Сводный брат, которого он ненавидел двадцать лет своей жизни, странным образом привязался к нему.       — Бабушка, — укоризненно заметил Ахмед, который сидел тут же. Махмуд на мгновение почувствовал себя женихом, который пришел просить руки невесты. «Именем пайгамбара…»       Интересно, где Фахрие?       Сафие жеманно отпила кофе и посмотрела на Махмуда с еле заметной тоской, наверное, вспоминая молодость. Махмуду стало неловко за сбитые в кровь костяшки пальцев, за джинсы и кожаную куртку, за синяк на скуле, за всего себя.       — Чем вы занимаетесь?       — Мама, — вмешался Мехмед-бей, — может, позволим друзьям поговорить?       Махмуд нахмурился: все это смахивало на сцену знакомства с родителями невесты, и Ахмед, томно опускающий глаза, начинал раздражать.       — Ахмед, покажи другу дом, — предложила Хандан. Все это время она стояла с подносом в руках и ловила каждое слово, жадно вглядываясь в бледное лицо сына. Бедная женщина, нелегко быть аутсайдером.       Ахмед взял «друга» за плечо и увел в свою комнату. Уходя, Махмуд пристально посмотрел на Мехмед-бея, с удовлетворением подметив его дрожь. Значит, семья — его слабое место. От семьи он многое скрывает, семьей он дорожит…       — Постоянно болит живот, — жаловался Мехмед-бей матери. — Может, стоит сесть на диету?       В комнате Ахмеда им встретилась девочка лет тринадцати, с круглым лицом и ломкими темными волосами до плеч. Девочка листала учебник английского языка.       — Дильруба, иди к себе, — бросил Ахмед, и девочка, со вздохом отложив книгу, направилась к двери. Проходя мимо Махмуда, она инстинктивно заглянула ему в лицо — и вдруг скривилась, отпрянула. Губы ее задрожали.       Когда Махмуд видел Дильрубу в последний раз, ей было восемь лет. Он соскучился по сестренке, чертовски соскучился.       До встречи с Дильрубой Махмуд не знал, зачем он пришел в этот дом. У него не было плана, он всегда действовал инстинктивно. Хотел напугать Мехмед-бея, познакомиться с его родней, прощупать почву.       Теперь же он понял, что именно нужно делать, чтобы сместить короля с трона. Разделяй и властвуй…       — Иди к себе, — улыбнулся Махмуд и вдруг, склонившись, поцеловал сестренку в щеку. На щеке у нее был большой красный прыщ.       Дильруба покачала головой, всхлипнула — и убежала.       — Нежности, — фыркнул Ахмед. — Садись.       Махмуд сел на кровать, снял куртку. Заметил, что Ахмед, сам тощий, как голодная ворона, с восторгом смотрит на его мускулы.       — Брат, — проникновенно сказал Ахмед. Махмуд усмехнулся — надо же, брат… Брат-наркоман.       — Достань мне дозу.       Махмуд не вздрогнул — он знал, что Ахмед для того его и привел в эту комнату. Ахмед все еще бледен и слаб, и у него только-только начинается ломка.       Впрочем, нет. С передозировки прошла как минимум неделя, Ахмед явно где-то выкопал дозу и заглушил первый голод.       — Я рискнул, — признался Ахмед. — Один из моих одногруппников тоже нюхает, я поймал его в туалете и вытряс из него дорожку.       — Но этого тебе не хватило.       — Всего одна дорожка! Этого мне хватило всего на пару часов, — Ахмед вытянул руки, и Махмуд увидел, как они дрожат. Ему внезапно захотелось избить слабака Ахмеда.       — Достань мне дозу. Деньги у меня есть. Я больше не могу.       Он говорил отрывисто, не стараясь сделать речь живее, как иностранец. Глаза его запали, руки дрожали, голос стал выше, как у подростка. До чего только не доводит белая пыль!       — Почему семья наплевала на тебя? — в лоб спросил Махмуд. Ахмед нетерпеливо теребил закатанные рукава рубашки:       — Я сказал им, что завязал. Что не прикоснусь больше к кокаину.       — И они поверили? — Махмуд покосился на брата. Как можно верить наркоману, когда он говорит, что завязал?       — По крайней мере, меня пока не трогают. Делают все, что я хочу. Выгнали Анастасию, потому что я так захотел.       Махмуд кивал и поддакивал, а сам глядел в сторону и думал совершенно о другом. Через несколько минут Ахмед шмыгнул носом и тронул брата за плечо:       — Так ты поможешь?       — Несомненно, — вздохнул Махмуд. План, который он разработал слепо, в гневе и в тоске, теперь сработал. Только почему-то Махмуд не был рад.       У Махмуда был свой, проверенный поставщик. Странноватый мужчина с пышной неестественной шевелюрой, со скорбными глазами, вечно страдающий непонятно от чего, не то гей, не то евнух. Махмуду было все равно, кто он и что он — мужчина всегда доставлял кокаин вовремя, а большего и не требовалось.       Они всегда встречались в номере 312 одного полузабытого отеля. Махмуд приезжал на громадном монстре-мотоцикле, скорбный мужчина — на такси. Съежившись, как девица под дождем, он забегал в отель, и Махмуд, выглядывающий из окна, терял его из виду. А спустя всего полминуты скорбный уже появлялся в номере.       Махмуд приглаживал непослушные вьющиеся волосы, широко улыбался — и получал заветный пакет и только затем отдавал деньги. В плотном коричневом пакете из грубой бумаги было пол-килограмма чистого кокаина, и этого Махмуду — точнее, его заказчикам — вполне хватало на месяц. Спустя месяц все повторялось.       На самом деле Махмуд мог бы назвать этого мужчину своим начальником. Когда его били на складе, Махмуд и впрямь подумывал сдать скорбного «гея». И сдал бы, если бы знал про него хоть что-то.       Хотя бы имя.       В этот раз все было иначе. Махмуд попросил дозу не в срок, до запланированной встречи оставалось еще несколько дней. Скорбный сначала отнекивался, но в конце концов согласился продать «полпакетика» по завышенной цене. Только сам он приехать не мог. Отправит «верного человека».       Махмуд, как всегда, стоял у окна и ждал. Думал о Фахрие, вспоминал ее глаза цвета стали, свежий фруктовый запах ее волос, ее сообщение: «Да будь ты проклят!» В каждой проходящей под окном девушке он видел Фахрие; он влюбился, хоть и не должен был влюбляться в жертву своих интриг.       Ведь поначалу он хотел вскружить Фахрие голову и разбить ей сердце. Родственники отца, его дети, жены, любовницы — Махмуд ненавидел всех, и всем он хотел отомстить.       У ворот отеля остановилось такси. Оттуда, пригнувшись, вылез мальчишка в длинной черной толстовке; капюшон скрывал его лицо. Махмуд пригляделся:       — И это — верный человек?       «Верный человек» тем временем уже забежал в отель, и Махмуд был вынужден отойти от окна, чтобы встретить гостя. Через несколько минут в дверь постучали.       Махмуд впустил мальчишку, тщетно пытаясь заглянуть ему в лицо. Было в мальчике что-то неуловимо знакомое.       Мальчик полез в карман толстовки и достал прозрачный пакет с кокаином, протянул Махмуду. Второй рукой приготовился взять деньги. И на мгновение — всего на мгновение — поднял глаза, чтобы получше рассмотреть надпись на футболке Махмуда.       Там было написано: «Never give up». Простейшая надпись, даже примитивная, но Махмуд любил эту футболку. Мальчишка смотрел не на «Never give up», а прямо в глаза Махмуда, смотрел своими девичьими болотными глазами, громадными от изумления и страха.       — Ну здравствуй, — выдавил Махмуд, крепко держа мальчика за руку, — Дильруба.

***

      Квартира оказалась обескураживающе пустой. Днем, при свете уже зимнего солнца, она не была столь унылой, но сейчас сидящей на чемодане Насте хотелось сбежать. Даже не в Кефалонию — хотя бы на кухню особняка Османоглу, где мебели и уюта было достаточно.       Шахин, как и обещал, купил ей квартиру, купил даже быстрее, чем полагалось бы — за несколько часов. Пока он говорил с хозяином двух просторных сырых комнат, Настя стояла в сторонке, словно ребенок, поджидающий мать у двери магазина. Меньше всего на свете ей хотелось быть под чьей-то опекой, но выбирать не приходилось. В конце концов, если бы не Шахин, ей пришлось бы туго.       Квартира теперь принадлежала ей, двадцатилетней Хатидже Арслан, как было написано в паспорте. Настя вспомнила, что не может даже вернуть себе настоящее имя, и в ней вновь вспыхнула ненависть к этим Османоглу, насквозь фальшивым и скользким. Ахмед-наркоман, Фахрие с ее вечными любовными проблемами, старая кошелка Сафие, Хандан — тихий омут… Только Мустафу она жалела сестринской жалостью, вспоминая, что и Анна была такой — светленькой, юркой, милой.       Только у Мустафы она заранее просила прощения за то, что ей придется сделать с семьей Османоглу.       Настя сидела на чемодане, задумчиво пила сок из пакета и ждала Шахина, который ушел в ближайший магазин за продуктами для нее. Насте понравилась эта забота. Интересно, где он живет? А с кем? А есть ли у него семья?       Настя вздрогнула, когда в голову постучалась мысль о том, что Шахин может быть женат. Почему нет? Ему явно не двадцать лет, а отсутствие кольца еще ничего не доказывает. Может, и дети есть. Этакие чернявые, большеглазые малютки, пахнущие спиртом и кровью, поскольку их отец — таксидермист.       Нет, детей у него точно нет. Да и жены тоже — семья и теплая постель делают человека уязвимым, чуть более нежным и менее самоуверенным, а Шахин совсем не такой. Нет никого, о ком он мог бы заботиться, ему нечего терять. И ей — нечего. Как же удачно они нашли друг друга!       На самом деле Насте не хотелось его отпускать. Ночь холодная, долгая, а здесь только она, ее чемодан и недопитый пакетик сока. Будет скучно и страшно в этой пустоте.       Ей хотелось думать, что на самом деле все не так ужасно, что на самом деле они — пара, они только что купили квартиру и собираются ужинать, расстелив на полу газету. Странная романтика пустых квартир. Ночь, это все ночь виновата. Когда подступала темнота, Настю начинала душить тоска по счастливым дням на Кефалонии, и только мечты, волнительные, несбыточные, могли ее отвлечь.       На самом деле она не знала, чувствует она что-то к Шахину или нет. Быть может, он — лишь соломинка, за которую она, утопающая, схватилась от безысходности? Все же она ничего про него не знает, все же ему нельзя доверять, все же он иногда непозволительно груб с ней. Наконец, он пообещал с самым серьезным видом: «Когда все закончится, мы забудем друг друга». И тогда она наивно подумала, что это самое легкое правило.       — Шахин Гирай… — пробормотала Настя. — Или Гирей?..       Шахин вскоре вернулся. Газету он стелить не стал — протянул Насте еще теплый симит, а пакеты разложил на подоконнике. Посмотрел в окно с какой-то едва уловимой грустью. А Настя смотрела на него, и симит остывал в ее чуть дрожащих руках.       — Видишь ли, — Шахин повернулся к ней, — я не люблю откладывать. Квартиру купили, но она пуста. Как ты собираешься здесь ночевать?       Психологический ход, думала Настя. Он никогда не предлагал помощь сразу — сперва спрашивал, что же она собирается делать, и только затем, насладившись ее отчаянием, помогал. Не джентльмен, совсем не джентльмен. Ему нравится эта ситуация — Настя теперь зависима от него, пока только в финансовом смысле, но ему этого хватает.       — Переночую как-нибудь, — бросила Настя, обидевшись. Шахин усмехнулся:       — Ладно, идем, отвезу тебя в какую-нибудь гостиницу. Не покупать же мебель посреди ночи.       Насте совсем не хотелось шататься по гостиницам, не хотелось даже вставать с чемодана. Как уставший ребенок, она была готова уснуть прямо здесь, если Шахин останется с ней.       Она не двигалась, и Шахин устало вздохнул, прикрыв свои красивые глаза. «Черт возьми, Анастасия, какое тебе дело до его глаз? Необычные, да, но он не твой парень, не симпатичный сосед по подъезду, а человек, который хочет сделать тебя убийцей!»       — Давай посмотрим правде в глаза, — он приблизился к Насте и, будто подкрепляя слово делом, заглянул ей в лицо. Настя часто заморгала, но отвести взгляд почему-то не смогла.       Шахин встал на одно колено, словно собираясь предлагать ей руку и сердце.       — Почему ты так себя ведешь?       — Как? — тихо откликнулась Настя, а пальцы ее помимо воли мяли несчастный симит. Шахин вдруг протянул руку к ней — и Настя вздрогнула, съежилась, как зверек, который боится человека, но в то же время желает его внимания.       — Вот так, — Шахин осторожно коснулся ее лица, погладил ее по щеке большим пальцем. Где-то внутри, в душе или в сердце, тугим комком нарастало волнение.       Когда-то давно Настя каталась на аттракционе под названием «Адский лифт». Детей, веселых и возбужденных, медленно поднимали на высоту птичьего полета, давали им расслабиться — и резко сбрасывали вниз, в зелень парка, и все вокруг превращалось в визг, и Настя тоже визжала… И ей казалось, что сердце вот-вот выскочит наружу, найдет себе путь в лабиринте сосудов — и выскочит. В животе кололо, ужасно кололо, но эта боль была почти приятной. И сейчас, когда Шахин был непозволительно близко, когда она могла коснуться его необычных глаз, эта боль появилась вновь, и ей снова было приятно — и страшно.       — Ты только делаешь вид, что боишься меня, — заявил Шахин. — Пытаешься привлечь или пытаешься защититься — этого я не знаю.       Насте тоже захотелось погладить его по лицу, прикоснуться к нему, почувствовать его. Комок волнения рос, как растет снежок, катящийся по склону горы. Голос Шахина звучал приглушенно, и она почти не понимала, о чем он говорит и зачем он вообще что-то говорит в такой момент.       — Долго пытался разгадать, в чем же твоя изюминка. Полтора года…       Он все гладил и гладил ее по щеке левой рукой, а правую почему-то держал в кармане. Странно. Вроде он не левша…       — Быть может, после все станет ясно.       «После чего это?» — беспечно подумала Настя. Он убаюкал ее тихим мягким голосом, и она не была готова к тому, что произошло потом.       Шахин собирался ее поцеловать. Причем не в щеку, а сразу в губы — тянулся к ней, гипнотизируя взглядом, мягко поглаживая ее по щеке. Настя сперва даже не догадалась отпрянуть — и он почти коснулся ее губ. Почти. Мгновение спустя Настя вздрогнула и, собравшись с духом, покачала головой. Шахин тотчас остановился, посмотрел на нее с недоумением.       — Не надо, — несмело попросила она. — Правда, я не хочу.       Шахин опустил глаза. Теперь он смотрел на симит, уже остывший, нетронутый.       — Тогда чего ты хочешь?       «Почему он прячет руку?»       — Мести. Я хочу отомстить Мехмеду Османоглу за то, что он сделал с моей семьей. Хочу его убить, и ты помогаешь мне, ты — мой тренер. И только.       И только. Насте было неприятно произносить эти слова. Пусть закончится, даже не начавшись.       Шахин поднялся, наконец, вытащил правую руку из кармана, поправил пиджак. Настя заметила, что пальцы его правой руки чуть-чуть дрожат.       — Что у тебя с рукой?       Позднее, много дней спустя, Настя поймет, что нельзя спрашивать о его слабостях, но сейчас он был удивительно близок, сейчас казалось, что он улыбнется и все объяснит.       — Ничего, — быстро сказал Шахин, отворачиваясь. Он постоял несколько мгновений, словно что-то обдумывая — и направился к двери.       — Позвонишь, если что. Я приду утром.       Настя пожала плечами, скрывая досаду. Ей совсем не хотелось его отпускать, но в то же время не хотелось, чтобы он остался… Наверное, ее было сложно понять. Он хотел решить все, разгадать ее за одну ночь, как дешевую головоломку, и утром у него не осталось бы вопросов, ведь ее шепот, ее поцелуи и тепло ее тела объяснили бы все без слов. Но нет, так нельзя.       Уходя, Шахин хлопнул дверью.       — Брат, я влюбился.       — Хорошо, — рассеянно бросил Шахин, снимая рубашку. Мехмед крутился рядом, как в былые времена. Последние одиннадцать лет братья были неразлучны: Шахин заменил Мехмеду отца и мать, заботился о нем, тащил его на себе, хоть иногда и бывало тяжело. Когда Мехмеду было тринадцать лет, Шахин с трудом пристроил его в турецкую общеобразовательную школу, а затем почти весь год сидел с ним по ночам, помогая учить язык. Когда Мехмеду исполнилось пятнадцать, Шахин кулаками и добрым словом заставил его бросить курить — не из-за моральных принципов, а потому что Мехмед с детства страдал бронхитом, и сигареты могли его погубить. Когда Мехмеду стукнуло восемнадцать, Шахин, уже известный таксидермист, отправил его в университет. Впрочем, Мехмед не оправдал его надежды и провалил вступительные экзамены. И на следующий год тоже провалил. И на следующий.       Мехмед вырос раздолбаем, а теперь, видите ли, еще и влюбился. И Шахину надо проявлять к этому интерес, а то брат обидится.       — И кто она?       — Ты ее не знаешь, — кокетничал Мехмед. Шахин раздраженно бросил:       — Конечно, откуда я могу знать твою девушку?       Доставая из шкафа футболку, он случайно бросил взгляд на тумбу у кровати и заметил, что на книге (Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра») лежит лист бумаги для заметок. Мехмед, рослый, счастливый, вдруг заявил:       — Так давай я вас познакомлю! Она сейчас в моей комнате.       — Так вот для кого ты вчера просил презервативы, — усмехнулся Шахин, тотчас разрушив тонкую романтику момента. — Это ты записку оставил?       — Какую записку? — беспечно спросил Мехмед. Шахин пристально посмотрел на брата — да, действительно не он. Тогда откуда она взялась?       — Вообще-то мы не думали, что ты придешь сегодня, — продолжал Мехмед. — Сам же сказал, что у тебя дела в Измире, что уезжаешь на неделю…       Шахин уже не слушал его. Одернув футболку, он прошел к тумбе и, осторожно подцепив листок двумя пальцами, прочитал: «Когда-нибудь, в глубокой старости, я буду вспоминать тебя и смеяться. А может, мы будем смеяться вместе. Лена». Записка была на турецком. Перевод с того тетрадного листа, что был в книге. Писали неторопливо, аккуратно.       — Я сейчас приведу ее, — говорил Мехмед. — Будь с ней повежливее.       — Да-да, — рассеянно отвечал ему Шахин, совершенно не обращая на брата внимания. Кто оставил записку? Мехмед, надо отдать ему должное, не копался в личных вещах брата, да и незачем ему переводить старое любовное послание русской девочки.       Мехмед вышел, и звук закрывшейся двери вывел Шахина из оцепенения. Кто-то заходил в эту комнату, что-то искал — и не нашел. Точнее, нашел, но совсем не то, за чем охотился. И, желая пригрозить или предупредить, оставил этот листок.       Рейхан? Зачем ему это?       Пиджак лежал на кровати, а во внутреннем кармане пиджака покоились те фотографии Фахрие и ее племянника, которые Шахин забыл оставить в надежном месте. Эта Анастасия совсем его запутала, заставила расслабиться — а расслабляться нельзя.       Шахин скомкал записку, сунул ее в карман штанов. Вытащил фотографии, раздумывая, куда бы их спрятать сейчас. Начал их пересматривать.       И вдруг заметил в углу одной из фотографий знакомую лысую голову. Лысый мужчина спал, лица его не было видно. На следующей фотографии, более ранней, лысый смотрел куда-то в сторону, и отчетливо вырисовывался его профиль. Рейхан.       Значит, это не он фотографировал. Это открытие не ошеломило Шахина, он знал, что у Рейхана есть целая команда подельников, которых он называет «верные люди». Правда, ни одного из этих «верных» Шахин не встречал. Он полагал, что «верные» — злобные мужики в черных костюмах с пистолетами на поясах, этакая пародия на турецкую мафию. Но злобный мужик в черном костюме едва ли смог бы так близко подойти к милующейся паре, не вызвав подозрений. Едва ли «мафия» смогла бы безнаказанно расхаживать по торговым центрам, гостиницам и кофейням. Кто-то, на кого никто никогда не подумает.       Рейхан расскажет. Наверное. Их отношения были похожи на танец — Шахин не знал, кто главный, ведь роли постоянно менялись. Сейчас вел Рейхан, и таксидермист был вынужден следовать за ним.       Послышались шаги, и Шахин, поколебавшись, вернул фотографии в карман пиджака. Ох уж этот Мехмед, нашел время… Жениться, что ли, на ней собирается? Если нет, к чему знакомить с братом каждую понравившуюся проститутку?       — Брат.       Дверь открылась, на пороге, судя по теням, стояли двое. Мехмед кашлянул:       — Брат, познакомься, это девушка, которую я действительно люблю.       Шахин обернулся.