Таксидермист

      Сегодня утром, расшифровав послание на тетрадном листке, Аслы поняла, что пора перейти в наступление. Долго скрываться она не может, Мехмед все равно когда-нибудь расскажет брату, что его девушку зовут Аслы Доган. Здесь она ничего не найдет, Шахин слишком предусмотрителен, чтобы прятать действительно важные улики в доме. Лучше открыть лицо и начать поединок.       Аслы считала себя достаточно умной и полагала, что в этом поединке она победит. Ведь у нее больше козырей.        — Брат, — позвал Мехмед, нежно держа ее за руку. — Познакомься. Это девушка, которую я действительно люблю.       Шахин обернулся. В простой футболке, с растрепанными волосами, удивленный, он не казался опасным. Совсем не тот Шахин, с которым она переспала, напившись коктейлей. Совсем не тот Шахин, который заставил ее убить собственного отца.       Аслы переступила с ноги на ногу, повела плечами и вежливо, нагловато улыбнулась:        — Я Аслы Доган, очень приятно.       Шахин застыл в нелепой позе вполоборота, с пиджаком в руках. Пока он собирался с духом и пытался скрыть ужас, Аслы с ухмылкой разглядывала его крепкую фигуру, волосы, падающие на лоб, широко раскрытые темные глаза — и вспоминала, как самоуверенно он толкал ее в адское пламя. Ну, Шахин Гирей, теперь ты за все поплатишься.        — Брат, — вновь позвал Мехмед, ничего не понимая. Глупый, он никогда ничего не поймет. Идеальный подопытный кролик, «действительно любящий» девушку, которой он даром не нужен.       Шахин моргнул, кашлянул, бросил пиджак на кровать. Аслы ждала с еле заметным нетерпением.       Когда он, приблизившись, пожал ей руку, Аслы улыбнулась еще шире:        — Мехмед много рассказывал мне о вас.        — Не так уж и много, — засмущался Мехмед. Шахин крепко, до боли сжал ее маленькую тонкую руку, но Аслы не вздрогнула, не отшатнулась — выстояла. Рукопожатие длилось дольше, чем следовало бы, они смотрели друг на друга не так, как смотрят незнакомые люди, и у Мехмеда в кои-то веки появились подозрения.        — Вы уже где-то виделись?       Шахин, очнувшись, выпустил руку Аслы:        — Нет. По крайней мере, я не помню.        — Вы не входите в мой круг общения, Шахин-бей, — сказала Аслы, все еще улыбаясь, — поэтому мы действительно нигде не виделись. Разве что… Я видела вашу фотографию на камине.       Мехмед усмехнулся:        — И тогда она испугалась косули.       Шахин кивнул, похоже, совершенно не слушая брата. Аслы тихонько рассмеялась самым очаровательным своим смехом и опустила глаза, будто смутившись. На самом деле ее внимание привлекла левая рука Шахина, которую он остервенело сжимал в кулак.       Сжимай кулаки, Шахин Гирей, бесись, сколько угодно, но теперь тебе не спастись. Аслы вспомнила цитату из забытого фильма: «Делая что-то, будь готов отвечать за последствия».        — Мне надо идти, — сказал Шахин, стараясь не смотреть на нее. Мехмед встрепенулся:        — Ты же только пришел.        — Появились дела, — Шахин накинул пиджак поверх футболки и выразительно посмотрел на брата. Мехмед разочарованно пожал плечами:        — Что ж…        — Может, поужинаем как-нибудь все вместе? — бросила Аслы вслед уходящему врагу. Шахин, не оборачиваясь, крикнул:        — Обязательно!        — У тебя такой заботливый брат, — ласково сказала Аслы, заглядывая Мехмеду в глаза. Тот вздохнул с вымученной улыбкой:        — Наверное…       Дильруба, похоже, не ухаживала за волосами — кончики секлись, а сама шевелюра была похожа на копну сухого сена. Ее острые плечи вздрагивали всякий раз, когда Махмуд прикасался к ним. Толстовку она сняла, оставшись в помятой рубашке, и теперь не была похожа на мальчишку.       Они говорили весь вечер и половину ночи. Дильрубе не хотелось спать. Она постоянно разглядывала свои руки — маленькие, с кривыми мизинцами, без следа маникюра. Конечно, ведь ей всего тринадцать лет.       Ей всего тринадцать лет, но она уже занимается поставкой наркотиков! Махмуд никак не мог принять этот факт, несмотря на то, что и у самого рыльце было в пуху.       Она рассказала многое. Это началось несколько месяцев назад. Ее поймали у школы, всучили ей пакет со странным белым содержимым и приказали продать старшеклассникам. Она попробовала было отнекиваться, но ее прижали к стенке, и выхода не осталось. Кокаин у нее купили в два счета, она не попалась, все прошло отлично. И Дильруба вошла во вкус. Ей нравилось, что она впервые за много лет кому-то по-настоящему нужна — те старшеклассники искали ее по всей школе, чтобы получить следующую дозу. Сперва все шло как по маслу, но спустя месяц один из старшеклассников вздумал понюхать перед контрольной по физике. В итоге его раскрыли, и он указал на Дильрубу.       Дильрубе было всего тринадцать лет — дочь известного бизнесмена, маленькая худенькая девочка, любящая изучать английский язык. Старшекласснику никто не поверил. Но с тех пор Дильруба перешла на новый уровень — ее больше не заставляли продавать кокаин.       Теперь она работала не только в стенах собственной школы, но и за ее пределами. Засовывала маленький коричневый пакет в рюкзак, хорошенько обмотав его шарфом, и отправлялась бродить по махаллам в поисках нужного ей клиента. Отдаешь пакет, получаешь деньги, отдаешь деньги начальнику, получаешь свой процент. Дильрубе, разумеется, давали карманные деньги, но это было совсем не то. Заработанные деньги вызывали восторг, и мысль о том, что из-за нее кто-то может умереть, беспокоила не так уж часто.       Спустя еще месяц ее познакомили с Лейлой. Лейле было пятнадцать, она ненавидела макияж, носила объемные толстовки и любила притворяться мальчиком. Собственно, Лейла и приехала бы сегодня к Махмуду, если бы не заболела. Дильруба, подменяя подругу, угодила в ловушку.       Она рассказала многое, но не рассказала всего.        — Ты не доверяешь мне?        — Не так, как себе, — призналась Дильруба. Махмуд нахмурился, провел рукой по волосам. На столике стояли банки с пепси-колой, заказанные несколько часов назад. Рядом лежал пакет кокаина, и пакет этот раздражал Махмуда.       Странное переплетение судеб, думал он. Ахмед — наркоман, он сам — наркоторговец, а Дильруба, как оказалось, — поставщик. Черт возьми, они по уши в этой белой пыли, они все!        — Зачем ты все это делала?        — Не читай мне лекции о вреде наркотиков, — попросила Дильруба, — ты и сам их продаешь.        — Это не одно и то же! Тебе всего тринадцать лет.       Дильруба фыркнула и сердито смяла банку колы, которую держала в руках.        — К тому же, — добавил Махмуд, — я продаю наркотики не совсем ради выгоды, у меня своя цель.        — А с чего ты взял, что я занимаюсь этим только ради денег? Может, у меня тоже цель есть.       Махмуд рассмеялся, и Дильруба обиженно отвернулась. Да, отвыкли они друг от друга за пять лет разлуки…        — Только не говори, что и ты хочешь отомстить Мехмеду Османоглу.       Дильруба вздрогнула и, не ответив, взяла еще банку пепси. Пить не стала — начала вертеть банку в руках, делая вид, что ее заинтересовал состав напитка. Махмуд, подумав, резко взял сестренку за плечо и развернул лицом к себе:        — Тебе незачем ему мстить. Он твой отец.        — И твой, — сердито сказала Дильруба. — И Мустафе он отец, и Ахмеду. И что с того?        — За что? — недоумевал Махмуд. — Что он тебе-то сделал? В Америку не отправил, в детский дом не сдал, записал на свою фамилию…        — А за что ты ему мстишь? И тебе он хотел обеспечить хорошее будущее.       Махмуд ненадолго опустил глаза, глубоко вздохнул.        — Это не одно и то же.       Дильруба хмыкнула и вырвалась:        — Не одно и то же, не одно и то же… Почему ты можешь продавать наркотики, разъезжать на мотоцикле и мстить отцу, а мне надо строить из себя пай-девочку? И что с того, что мне тринадцать? Что с того, что я девчонка?       Она была готова расплакаться, и Махмуду стало ее жаль, такую взрослую и такую маленькую.        — Пропадаешь на пять лет, — всхлипнула Дильруба, — а потом вылезаешь в самый неожиданный момент и начинаешь читать мне нотации! Не делай то, не делай это… Вот буду делать! Стану самостоятельной и всем докажу! Всем!       Махмуд мягко забрал у нее нетронутую банку колы, а затем, столь же мягко притянув сестренку к себе, обнял. Дильруба начала плакать, ее плечи задрожали. Совсем как пять лет назад, когда она не хотела отпускать брата в далекую Америку. Какой же чистой она тогда была, восьмилетняя милая девочка, тихо плачущая у него в объятиях!       Дильруба прижалась к брату и, уткнувшись лбом в надпись «Never give up», забормотала:        — Никто не понимает меня, никому я не нужна, никто не любит меня, никто…        — Я понимаю, мне нужна, я люблю, — шептал Махмуд в ответ, понимая, как важна для нее сейчас поддержка. В таком возрасте легко сломаться, если рядом нет никого, кто мог бы выслушать и утешить. У Дильрубы таких слушателей не было целых пять лет.       «Во что ты превратил нас, Мехмед Османоглу?» Ахмед — наркоман, Махмуд — наркоторговец, Дильруба — поставщик; они по уши в этой белой пыли, и никак не выбраться, никак.       Неожиданно завибрировал телефон, и Махмуд, не отпуская сестру, посмотрел на экран. Фахрие. Он отклонил вызов, пока Дильруба не увидела имя своей тети.        — Дома меня не будут искать, — немного успокоившись, сказала Дильруба. — Обо мне только Настя заботилась, но ее выгнали, Ахмед так захотел. Остальным плевать.       Махмуд кивал, думая о Фахрие. Зачем она позвонила в столь поздний час? Хотела встретиться или хотела высказать всю боль, накопившуюся за неделю?        — Махмуд, — Дильруба дернула брата за футболку, и он посмотрел ей в глаза. — Можно я останусь жить у тебя?       Из одной крайности в другую, подумал Махмуд. Ох уж эти подростки, переменчивые, как весенний ветер. Впрочем, идея ему понравилась. Как там говорили древние? Разделяй — и властвуй?       Ахмеда он уже завоевал, Фахрие разбита (хотя ее он хотел бы вновь собрать, склеить, излечить), теперь Дильруба уйдет из дома. Использовать сестру для мести — это низко и подло, но что поделать, это единственный способ ее спасти. Мало ли в какие ямы она еще провалится, если останется там, с наплевавшей на нее «родней».       Мехмед Османоглу дорожит семьей. Что ж, тем больнее ему будет.       Мехмед Османоглу катался по широченной двуспальной кровати, держась за живот. Он выпил кучу спазмолитиков, обезболивающих и прочих цветных пилюль, но ничего не помогало, адская боль даже усиливалась. От катания по кровати и диких завываний ему, похоже, становилось чуть лучше, и вся семья Османоглу с ужасом слушала этот концерт вот уже полчаса.       Сухощавый доктор с абсолютно равнодушным выражением лица выписывал рецепт, изредка щупая живот Мехмеда костлявой цепкой рукой. Он уже задал все необходимые вопросы, на которые вместо сына отвечала Сафие.        — Боль не локализована, — объяснял доктор. — Если длится больше недели, значит, не аппендицит. Возможно, всего лишь метеоризм. Прописываю спазмолитики посильнее. Если не помогут…        — Если не помогут, — захрипел Мехмед, — то лучше убейте меня. Не могу больше… терпеть…        — Успокойтесь, — бросил доктор. — Не пищевое отравление, не аппендицит, язвы и прочих заболеваний у вас нет.       Мехмед, как ребенок, ткнул пальцем себе в живот:        — Тогда с какого черта так болит? Вколите мне что-нибудь! Усыпите!        — Поедем в больницу, — робко предложила Хандан. Доктор благосклонно посмотрел на нее своими мутными, пустыми глазами:        — Поедем. Я мало чем могу помочь.        — Дорога убьет меня, — выл Мехмед. — Не могу больше, сделайте что-нибудь, помогите мне сейчас…        — Не понимаю, — вздохнула Сафие, оглядывая распластанное тело сына. — Все начиналось безобидно. Думали — несварение желудка…        — Что же он такое съел, если так мучается сейчас? — раздумывал доктор. Мехмед вспотел и начал закатывать глаза, но сил у него было еще достаточно, и он периодически зычно вскрикивал, пугая свою родню. Доктор вздохнул и начал жевать седой ус:        — Вызывайте скорую.       Скорую немедленно вызвала Хандан, воодушевленная тем, что ее идею наконец-то поддержали. Семья Османоглу, состоящая сейчас из Сафие, самой Хандан и перепуганного Мустафы, начала успокаивать Мехмеда, а доктор осторожно вышел, оставив на кровати листок со списком лекарств. До приезда скорой оставалось несколько минут.        — Мустафу нельзя брать в больницу, — заявил Мехмед, отдышавшись после очередного крика, полного боли. — Испугается. Оставьте с кем-нибудь.        — Мы еще не нашли новую горничную, — робко вставила Хандан. Мехмед открыл рот и, извергнув из недр своей глотки еще один ужасающий вопль, кашлянул и бросил на жену презрительный взгляд.        — Тогда позвоните старой! Или найдите Фахрие, где она?       Сафие начала задумчиво чесать локоть. Фахрие не было дома уже несколько дней, и никто не искал ее, поскольку эта девица частенько пропадала так и объявлялась в самый неожиданный момент.        — Дильруба?       Дильруба пропала вчера, не вернулась после школы, но и ее никто не искал. Наверное, засиделась у подруги или, того лучше, ушла с парнем гулять. Дильруба особо никому не была нужна.        — Ахмед?       А вот Ахмед был дома. Заперся в своей комнате, поставил музыку на полную громкость и осел там, даже к завтраку не вышел.        — Семья, — фыркнул Мехмед-бей. — Мама…       Тут у него снова начался приступ, и слова сменились набором звуков, разных по частоте, но одинаково резких и раздражающих. Сафие увела Мустафу. Через некоторое время раздались сигналы подъезжающей скорой.       «Despite the lies that you’re making,       Your love is mine for the taking» — орал Ахмед, совершенно не попадая в ноты, но делая акцент на громкости. Ему было хорошо, ах, как ему было хорошо! Он не помнил, в котором часу Махмуд принес дозу, но с тех пор Ахмеду было невероятно хорошо, тело наполнила легкость, мускулы больше не сводило, озноб прошел. Ломка закончилась, едва успев начаться, и Ахмед был счастлив, как заблудившийся в пустыне, которому дали кувшин воды.       «I’ll be the one that’s gonna guide you,       I’ll be the one that’s gonna find you…»       Ахмед всегда думал, что эта песня не только о любви. Есть здесь и более возвышенное чувство, возможно, даже вера в бога, даже единение с высшими силами… Тот, кто всегда рядом, кто поддержит, на кого не страшно опереться… Может ли любовь быть настолько крепкой?        — Анастасия! — хохотал он, размахивая руками, а на сгибе локтя виднелось красноватое пятно — след от очередного укола. От дорожек не было прежнего удовольствия, пора перейти на новый уровень.       Вот уже несколько часов он скачет по комнате, как пластмассовый заводной кролик, и подпевает любимым песням, даже если не знает слов. Слова не важны — сейчас он в другом мире, где нет ограничений, где все яркое и светлое, а стены пляшут вместе с ним. Невероятный кайф уносит его все выше и выше, и Ахмеду кажется, что он умеет летать. Почему бы и нет?        — Анастасия, я облачу тебя в розы! Я спасу тебя от тебя самой! И мы споем песни любви и смерти — вместе!       Энергия не иссякала, ее словно становилось все больше и больше, и мир расширялся, и голова кружилась, а слова песен сливались в одно, тягучее, горячее слово:        — Любовь.       Ему нужна любовь, и он ее получит.        — Ахмед! — голос матери едва пробился сквозь стенания группы Skillet и его собственные вопли. — Ахмед, отцу стало плохо! Мы уезжаем в больницу!       Любовь, думал Ахмед, любовь, любовь… Такая высокая, чистая, нежная, первая — любовь… Что там? Отцу плохо? Плевать на отца, на всех плевать, они на него наплевали, и он на них — тоже. «Анастасия, где ты, светленькая гречанка, фотография, нашла себе парня, путана несчастная, нет, нельзя так о ней, ее обманули, она любит только меня и никого больше…»       «Подозреваю, что я все делал ради кайфа!» — пели Red Hot Chili Peppers. «Она меня полюбит, она меня убьет», — вторил малоизвестный турецкий певец. «И снег заметет мои следы, и некуда бежать…» «Любовь толкает с облаков…» «Я буду тем, к кому ты прибежишь…»        — Ты прибежишь ко мне, — Ахмед посмаковал фразу, но она ему не понравилась, слишком много в ней ожидания, а ждать он сейчас не мог.        — Я возьму твою любовь. Вот оно! Возьму…       И он, подпрыгнув в последний раз, грохнулся на кровать с головокружительной высоты в полметра. Мир поплыл перед глазами, и Ахмед не видел ничего, кроме улыбающейся Анастасии, которая манила к себе, которая была здесь, близко, нужно только дотянуться.        — Your love is mine! — в последний раз крикнул Ахмед. И выключил музыку.       Мехмед-бею снились события одиннадцатилетней давности. Снился его давний друг и подельник, грек Энзо Ласкарис, отлично говорящий по-турецки и так же отлично перевозящий контрабанду. Сколько денег они заработали вместе! Мехмеду не хотелось прикрывать лавочку — весь «Султанат», вместе взятый, не мог бы дать и десятой доли этой прибыли. Ему хотелось красивых машин, особняков, элитных проституток, умевших вытворять такое в постели, что волосы дыбом вставали.       А вот греку Энзо Ласкарису однажды захотелось чистой жизни. Ровно одиннадцать лет назад, в тот год, когда наказали того татарина, Саадета Гирея, у Энзо Ласкариса родилась вторая дочь, которую назвали Анной. Это памятное событие Энзо отметил эпично — бросил Мехмеду в лицо незаконный договор и пару пачек денег и заявил, что умывает руки. Пообещал, что оставшееся вернет в течение нескольких месяцев.       Мехмед не понимал давнего друга и подельника. Когда они вместе переплывали границу, когда спасались от врагов и бывших друзей, даже когда его ранили в печень — никогда Энзо не заикался об уходе из дела. Дело и ему приносило немалую прибыль — пусть и не такую, как Мехмед-бею, но на жизнь и семью греку хватало. И вдруг он решает уйти из-за какого-то сопливого розового комочка!       Мехмед-бей так ему и сказал — и получил кулаком в нос. Энзо всегда был вспыльчивым, а за семью свою он стоял горой. Мол, ради светлого будущего дочерей он должен уйти из грязного бизнеса. Мехмед, вытирая кровь, заявил, что никогда его не поймет; Энзо ответил, что ни в чьем понимании он не нуждается, лишь бы семья от него не отвернулась.       Тогда Энзо было тридцать два. В сорок один Энзо умер.        — Одиноким волкам живется вольно, но плохо, — всегда говорил Энзо. — Никогда не поздно найти свою стаю.       У Мехмед-бея была стая. Точнее, он думал, что была. Где Фахрие, где Дильруба, во что превратились Махмуд и Ахмед, как уследить за Мустафой в такой суматохе? Семьей он дорожил — но едва ли семья дорожила им.       После сильного обезболивающего он совсем не чувствовал нижнюю часть тела, но боль ушла, и это радовало. Мехмед-бей боялся ее возвращения. Пусть ему лучше вообще отрежут желудок и кишки, лишь бы не мучиться больше так.        — Странно, — бормотал доктор, другой, суетливый и грузный. — Не отравление, не аппендицит, не язва… Даже не метеоризм. Честно говоря, я затрудняюсь… Я затрудняюсь.        — Не затрудняйтесь, — хмыкнул Мехмед, пытаясь отпихнуть Хандан, которая усердно держала его за руку. — Скажите правду, что со мной?       Доктор только покачивал массивной головой и цокал языком. Семью Османоглу это явно раздражало.       В дверь палаты постучали. Сафие лениво открыла и вытянула губы буквой «о» — не для того, чтобы скрыть морщины, а от удивления, ведь на пороге стоял курьер с небольшой картонной коробкой.        — Мехмед Османоглу здесь? — быстро спросил курьер. Мехмед с трудом повернулся к двери:        — Что вам нужно? Не видите — я болен.        — Прошу прощения, — тараторил курьер, протягивая Сафие бумагу и ручку. — Получите и распишитесь, если вы его родственница.        — Я его мать, — жеманно сказала Сафие, расписываясь и принимая коробку. Курьер подхватил свой листок и убежал — так быстро, что никто не успел спросить, от кого посылка.       Мехмед махнул рукой, показывая, что ему не до загадочных посылок, но Сафие стало интересно. Острыми крепкими ногтями она разорвала скотч, открыла коробку — и застыла, не успев даже ахнуть.        — Что там? — забеспокоился Мехмед, увидев, как скривилась мать, показывая все свои морщины. Хандан вытянула шею, поглаживая мужа по руке. Мустафа, которого так и не удалось ни с кем оставить, спал на диване, потому его ничего не интересовало.       Сафие не отвечала.        — Мама, что там?        — Не волнуйте больного, — встрял доктор. — Что там, в самом деле? Сухие цветы?       Вместо ответа Сафие бросила коробку на кровать, прямо на больной живот Мехмеда, и отошла шагов на десять, закрывая лицо руками.        — Да что… — начал Мехмед, притягивая коробку ближе. И резко осекся.       В коробке, беспомощно вытянув лапы и оскалившись в последнем порыве, лежала лохматая крыса. Хандан заглянула крысе в глаза — и вскрикнула, наконец, выпустив руку Мехмеда. Крыса смотрела с явной издевкой — мертвая и равнодушная ко всему, но смеющаяся над ними, живыми.       Мехмед, бледный от шока, ткнул пальцем в крысу — и понял, что это снова чучело, сделанное второпях, корявое. Крысе даже не зашили брюхо, и палец Мехмеда ушел в тушку, но вместо склизких внутренностей он нащупал нечто похожее на муку или сахарную пудру.       Осознав, что это за сахарная пудра, Мехмед заорал, как не орал даже от боли, и отбросил коробку к ногам Сафие. Мать завизжала глубоким старческим визгом, впервые не стараясь казаться моложе. Хандан вздрагивала на стуле, прикрываясь от крысы дрожащей рукой.        — Чего вы так испугались? — веселый грузный доктор пытался разрядить обстановку, но лишь дикие взгляды трех пар глаз были ему ответом. Не добившись от них ничего путного, доктор подошел к коробке и сам заглянул внутрь.       Крыса его, похоже, нисколько не испугала. Напротив, он усмехнулся:        — И шутит же так кто-то… Смотрите, это всего лишь криво сшитая игрушка!       Подкрепляя слово делом, доктор осторожно взял крысу за хвост и, не обращая внимания на остолбеневшего Мехмеда, высоко поднял ее. И встряхнул.       Крыса вильнула всем своим мертвым телом, и из ее распоротого брюха струей посыпалась белая пыль, напоминающая сахарную пудру. Доктор, не ожидавший такого, замер, а пыль все сыпалась и сыпалась, и на полу уже образовалось белое пятно, как от муки.        — Таксидермист… — проскрипел Мехмед, чувствуя, как от резких движений возвращается боль. Крыса и доктор смеялись над ним.

***

       — Хочешь меня убить и избавиться от трупа?       Шахин усмехнулся. Аслы подошла сзади, но он не хотел оборачиваться.        — Ты знаешь, что я не могу на такое пойти, потому и затеяла эту игру.        — Кто такая Лена? Первая любовь? Днем читали Ницше, а ночью…       Шахин заказал еще стакан виски и, не глядя, сунул его Аслы. Она хмыкнула:        — Такое крепкое я не пью.        — Я тоже, — Шахин взял стакан, чуть взболтал виски… и неожиданно выплеснул его Аслы в лицо. Она вскрикнула, бармен дико посмотрел на них и решил не вмешиваться.        — Что ты творишь? — взвизгнула Аслы, едва открыв глаза. Шахин, рассмеявшись, протянул ей носовой платок и, схватив ее за руку, увлек вглубь бара, туда, где их никто не мог бы услышать.        — Признайся, ты хотела это сделать. Насмотрелась голливудских боевиков с грудастыми дамочками, которые только и делают, что поливают своих бывших алкоголем. Возомнила себя великой мстительницей…       Аслы вытерла лицо и бросила носовой платок на пол, наступила на него каблуком.        — И вот это же я сделаю с тобой, Шахин Гирей. Раздавлю, как таракана.        — Почему ты просто не ударишь меня по щеке? — ухмылялся Шахин. — Избито, но действенно. Все дешевые проститутки так делают.       Аслы поджала губы и еле нашла в себе силы улыбнуться. Шахин чувствовал, что ей тяжело стоять здесь, улыбаться в ответ на язвительные насмешки и делать вид, будто она достаточно умна, чтобы играть с ним.        — Ты… — она понизила голос, приблизилась — и взяла Шахина за ворот рубашки. — Ты заставил меня пойти на преступление.        — Ты сама это сделала, чтобы спасти ошметки своей чести, — парировал Шахин, не пытаясь высвободиться. — Я просто дал тебе таблетку. Ты могла обратиться в полицию, подсыпать ее собаке в корм или постараться убить меня. Ты сама выбрала самый легкий путь.        — Мерзавец, — прошипела Аслы и уже собиралась плюнуть ему в лицо, но Шахин предусмотрительно закрыл ей рот рукой.        — Тише, тише, милая, не позволяй себе такие вольности. Только ты виновата в том, что произошло с твоим отцом.       Это была его стратегия — не оставлять им выбора и затем утверждать, что выбор все-таки был, и они этот выбор сделали сами. Впрочем, в случае с Аслы действительно можно было найти выход.       Телефон завибрировал, но Шахин не мог сейчас прочитать пришедшее сообщение.        — Всегда можно найти выход. Твоя сестра не попалась бы в такую ловушку, а ты — всего лишь слабое место, на которое легче всего надавить.       Он перешел на шепот и склонился к ней:        — Ты убила своего отца, потому что действительно хотела его убить.       Аслы покачала головой, он кивнул:        — Хотела его убить.        — Ты поплатишься, — заявила Аслы, отпустив его. — Ты за все ответишь. Я прямо сейчас могу сдать тебя полиции.       Шахин кивнул, прикрыв глаза:        — Конечно. И почему-то ты этого не делаешь, а стоишь здесь и болтаешь со мной.       Аслы открыла рот, чтобы начать очередную тираду, но Шахин поднял руку:        — Постой. Я знаю, почему ты не хочешь обращаться в полицию.        — И почему же? Скажешь, что я влюбилась в тебя?        — Потому что ты кое-что искала в моей комнате позавчера ночью — и не нашла. Искала фотографии, на которых твое прекрасное тело выгибается во всех позах, а лицо краснеет от страсти. Это же позор для Аслы Доган, примерной дочери известного бизнесмена, земля ему пухом…        — Куда ты их спрятал? — вскинулась Аслы.        — И если фотографии увидит вся Турция, то скоро по тебе будут читать Коран — не выдержав стыда, дочь Барыша Догана сбросилась с моста, ах, бедная девочка…        — Шахин Гирей! — почти плача, крикнула Аслы и замахнулась для пощечины. Шахин и это предупредил — ударил ее первым. Не очень сильно, но Аслы схватилась за щеку и вскрикнула:        — Негодяй! Как ты посмел поднять руку на меня?        — А как ты посмела преследовать меня, пробираться в мой дом и оставлять записки на моих книгах? Кем ты себя возомнила, Аслы Доган?       Аслы всхлипнула, сжала кулаки и посмотрела ему в глаза — прямо и без страха, но без проблеска сознания. Конечно, мозг у нее находится далеко не в голове. Кто заставлял тебя ложиться под первого встречного, девочка?        — Я тебя, — сказала она с нажимом, — уничтожу. Как думаешь, что скажет Мехмед, когда узнает о твоей настоящей работе? О том, что ты убийца? А что скажет полиция?        — У тебя не хватит смелости, — успокоил ее Шахин. — Никогда.        — Если ты вздумаешь использовать те фотографии, то и я не стану молчать.       В таких сделках всегда важно знать, кто кого шантажирует.        — Если ты откроешь рот — фотографии пойдут гулять по Интернету. Если я опубликую фотографии — ты откроешь рот. Мы связали друг другу руки, — Шахин улыбнулся и поправил сползающую бретельку ее платья. Аслы дернула плечом:        — Ты не сделаешь и шагу, иначе тебе конец.       Шахин быстро сделал шаг в сторону и поднял голову, будто ожидая небесной кары.        — Надо же, — усмехнулся он. — Почему я до сих пор жив?       Аслы начала тяжело дышать от переполняющей ее ярости. Шахин оглядел ее и хмыкнул:        — Лучше прикройся. Уже поздно, и я действительно расстроюсь, если тебя изнасилуют и убьют где-нибудь в подворотне.        — Ты мне угрожаешь? — вскипела Аслы. Да, глупее девицы Шахин не видел. Она даже не смогла использовать козыри, судьбой засунутые ей в рукав, - пришла к Шахину и выдала себя.        — Угрожаю, — неожиданно согласился Шахин. — Но насиловать тебя я не стану — не по причине моральных принципов…        — Урод, — ласково сказала Аслы. — Негодяй, мерзавец, безбожник, идиот. Скоро от тебя ничего не останется.        — Дамы вперед, — Шахин широким жестом указал на дверь. Аслы в последний раз посмотрела на него и, грациозно развернувшись, ушла. Из-за стойки на нее все так же дико смотрел бармен.       Шахин подумал, что совершенно незачем показывать фотографии всей Турции, достаточно отправить их всего одному человеку. Человеку, который для Аслы сейчас важнее всей Турции.       Сообщение было от Насти: «Мустафе стало плохо. Они все в больнице, а Мустафу с утра оставили с Ахмедом. Я съезжу в особняк. Ненадолго. Все же мне нужно туда вернуться — когда-нибудь».       Шахину почему-то не понравилась эта идея, но явных возражений он не имел. В особняке сейчас почти никого нет, все сторожат Мехмеда-эфенди, которому он еще днем отправил дохлую помойную крысу, набитую сахарной пудрой. Старик наверняка испугался. Психологическое давление — тоже часть плана.       Сообщение пришло двадцать семь минут назад. Сейчас отправитель был офлайн. Шахин сунул телефон в карман, расплатился с испуганным барменом, обошел редких посетителей и вышел. Его машина была припаркована совсем рядом. Открыл дверцу, сел, завел мотор. Настроил зеркало заднего вида, нажал педаль газа. Привычные движения, не требующие особой мозговой активности. Выехал на шоссе.       И спустя еще двадцать минут, когда его машина неслась в потоке себе подобных, Шахин вспомнил, что ему доложил курьер. «В палате их было пятеро: две женщины, маленький мальчик на диване, больной и доктор». Две женщины, больной, доктор, маленький мальчик на диване. Мальчик на диване — Мустафа. «Они все в больнице, а Мустафу с утра оставили с Ахмедом». «В палате их было пятеро… маленький мальчик на диване».       Шахин резко свернул на обочину и остановил машину. Быстро достал телефон, столь же быстро нашел номер Насти — она ему часто звонила. Гудков нет, приятный женский голос: «Абонент находится вне зоны доступа сети». Повтор на английском. Просьба оставить сообщение после звукового сигнала.        — Перезвони мне, — бросил Шахин, вновь сунул телефон в карман и почти судорожно завел мотор. Черт возьми, Анастасия! В какую ловушку ты угодила? Почему ты доверилась этому наркоману, который уже раз выгнал тебя из дома?        — Мустафа? — позвала Настя, открыв дверь своим ключом. В особняке было странно тихо и темно. Только с верхнего этажа доносилась музыка. Она еле разобрала слова:       «Despite the lies that you’re making,       Your love is mine for the taking.       My love is       Just waiting       To turn your tears to roses…»*       Она изучала английский в школе, но никогда прежде не слышала эту песню — не любила рок.        — Пусть ты все делаешь ложью, — запел кто-то другой, явно не солист той рок-группы, запел на турецком, очень фальшиво и некрасиво.       «Пусть ты все делаешь ложью,       Твоей живу я любовью,       Смахну я       Твои слезы       И превращу их в розы…»        — Ахмед?        — Я перевел это сам! — кричал Ахмед, спускаясь со второго этажа. Он размахивал телефоном, как ножом, и резкие лучи разрезали тьму на лоскуты. — Но одну фразу не смог вписать, не в рифму она!       Настя попятилась, внезапно понимая, что повела себя слишком, слишком глупо, когда не стала подзаряжать телефон, выходя из дома. Ахмед остановился на третьей ступеньке и, высоко подняв телефон над головой, совершенно не в тон заорал:        — Я возьму твою любовь, Анастасия! Твою любовь! Возьму! И она будет моей! И ты — будешь… моей.       Снаружи есть охранники, но охранники ей не помогут, они верны своему хозяину, а их хозяин — отец Ахмеда. Мустафы здесь явно нет, Ахмед все подстроил, и она повела себя невероятно глупо.        — Ты меня любишь! — бесновался Ахмед, прыжками преодолевая оставшиеся ступеньки. — Ты не любишь того бородатого, ты любишь меня! Он просто обманул тебя, ты поверила. Никто не сможет полюбить тебя так, как я.       Он помедлил, прислушиваясь к песне, которая заиграла, и затянул:        — Я возьму твою любо-овь… И укрепим мы наш сою-уз…       Настя спиной прижалась к двери, пытаясь нащупать ручку и выбежать, прежде чем Ахмед приблизится.        — Как вовремя папаше стало плохо, — рассмеялся Ахмед и вдруг с силой бросил телефон на пол. Экран тотчас погас, музыка скрипнула в последний раз — и умолкла. Вновь стало тихо и темно.       И в этой темноте был Ахмед. И в этой тишине были его слова:        — Ох, Настя, ты сводишь меня с ума! Почему ты просто не отдалась мне еще год назад? Я же только этого хотел, но хотел взять не силой, а нежностью… Но теперь будем играть по-настоящему.       Экран сломанного телефона замигал, динамики выплюнули последнюю порцию рока, уже совершенно неразборчивого. И все затихло.