Таксидермист

      Шахин пытался размышлять здраво. Особняк охраняется, и охраняется он довольно надежно. Впрочем, в случае чего охрана не помешает. Она не мешала курьерам оставлять у двери чучела, не помешает и теперь.       Да при чем тут охрана, не она — главное. В прошлый раз Ахмед увидел его лицо, но, к счастью, не то не запомнил, не то не посчитал нужным кому-либо об этом сообщать. Анастасия заставляла Шахина ходить по самому краю пропасти, и сейчас он чувствовал, что вот-вот упадет. Упадет, если полезет в особняк спасать эту чересчур доверчивую девчонку.       Но будет больнее, если не полезет и не спасет. Ахмед — наркоман, ему нельзя верить; хорошо, если только лишит ее чести, а если вздумает пойти на большее? Шахин вспомнил, как однажды страдающий от передозировки парнишка отгрыз себе мизинцы обеих рук, а затем, истекая кровью, пытался эти мизинцы пришить обратно.       Совершенно некстати в мысли влезла уже забытая русская девочка, Лена. Странная, как стихи без рифм, угловатая и совершенно непривлекательная, русская девочка трогательно привязалась к Шахину, подарила ему книгу Фридриха Ницше. Их отношения были чересчур целомудренны — Лена никогда не заходила дальше долгих, проникновенных взглядов. Она изучала его, как энтомолог изучает новую, незнакомую бабочку, и Шахину становилось неловко в ее обществе. Однажды Шахин предложил ей встречаться, надеясь разгадать этот ребус, но Лене, как выяснилось, это не требовалось. Ей было «и так хорошо».       Лена была похожа на Анастасию одним раздражающим качеством — абсолютной, невозможной непонятностью. После Лены Шахин перестал интересоваться разумом и сердцем женщин, довольствуясь их телом. В конце концов, в теле, в стонах и вздохах, в улыбках и поцелуях не было ничего непонятного.       Вот и Анастасия. С какой стати она так притягательно сжималась, дрожала, вскрикивала и краснела, если не хотела близости? Чего же она хочет, если не…       Мигая громадными фарами, навстречу вылетел грузовик, и Шахин, вывернув руль почти до отказа, сумел избежать столкновения. Отдышался, чуть сбавив скорость. Понял, что от скорости ничего не зависит — он все равно опоздает. До особняка еще ехать и ехать, а сейчас важна каждая минута. Каждая.       Настя изо всех сил старалась не дышать. Воздух распирал ее грудь, рвался наружу, но сделать выдох — значит обнаружить себя, ведь Ахмед все еще где-то рядом. Быть может, даже здесь, на кухне, за холодильником или под столом. Выглядывает, принюхивается, ищет.       Кухню Настя любила. Здесь она проводила дни и ночи, здесь горевала и радовалась, и кастрюли с зеркальными боками были ей советчицами. Здесь прошел самый тихий и самый тревожный год ее жизни. Настя привыкла к кухне, обжила ее, пропитала своим запахом. Поэтому, когда Ахмед кинулся на нее с распростертыми объятиями, она побежала на кухню, как в самое безопасное место.       Из кухни можно было выйти на задний двор, но шум открывающейся двери привлечет внимание, не надо, не надо сейчас. Пусть он уйдет наверх, подумав, что Настя там. Пусть заглохнут наконец его шаркающие шаги.       Настя не могла заставить себя испугаться. Ахмеда она не боялась — по крайней мере, не боялась так, как Шахина. Боялась лишь того, что Ахмед мог с ней сделать, но и об этом старалась не думать, отодвигала тягостные мысли на задний план. Ахмед, всегда подшучивающий над ней, утверждающий, что любит, странный парнишка с бледным лицом и запавшими глазами, не мог вызвать почти суеверный, интимный страх, какой вызывал Шахин.       Быть может, страх она путала с желанием.       Как бы там ни было, она не могла представить Ахмеда маньяком, этаким Джеком Потрошителем с окровавленным топором в худых руках. Ахмед просто снова обкололся, он не сможет сделать ей ничего плохого.       Но все же она старалась не дышать и крепко сжимала двузубую вилку — свое единственное оружие. Даже не нож, думала она. И за что к ней так несправедлива судьба?       Ахмед, похоже, искал любимую на ощупь — свет он так и не включил. Впервые ночь не вызывала у Насти романтических мыслей: быть может, сказывалось отсутствие Шахина. Впрочем, вчера Шахин ей приснился. Во сне он долго целовал остолбеневшую Настю, затем раздел ее и заявил, что она еще слишком юна и неопытна, а ему уже тридцать восемь лет, и у него трое детей от разных жен. На этом моменте Настя, вздрогнув, проснулась. Разумеется, ей совсем не хотелось, чтобы Шахину было целых тридцать восемь лет.       Сейчас, стоя на кухне особняка с двузубой вилкой в руках, она вдруг задумалась: интересно, а сколько Шахину лет? Он молод, но он старше Ахмеда, этого недоделанного маньяка с его безвкусным роком.       Недоделанный маньяк, кажется, по запаху нашел Настю — он появился в дверях и тотчас громко выругался, споткнувшись о стул.       — Настя? — мягко позвал Ахмед. Настя посмотрела в окно, но не увидела ничего, кроме силуэтов деревьев и дальних огней шоссе. Деревья и огни явно не смогли бы ее спасти.       Ахмед, громко и раздражающе шаркая, начал кружить по комнате. Настю он еще не видел, и в этом было ее преимущество. Можно выскочить из-за холодильника и воткнуть вилку ему в спину. Или сразу в глаз, чтобы наверняка. Ослепший на один глаз Ахмед уж точно остынет к ней.       Настя вновь задержала дыхание, надеясь в этот раз протянуть дольше. Ахмед кашлянул, пнул подвернувшийся стул — и тут она его увидела.       И он увидел ее. Темнота не помешала им хорошенько рассмотреть друг друга. Идиот, подумала Настя. Двадцатилетний идиот, которому больше совсем нечего делать. Не от передозировки кокаина он так себя ведет — от передозировки денег. Привык, что ему все легко достается. Не может смириться с тем, что Настя — не вещь, не дорогая ваза, которую он купил на аукционе, а живой человек, который волен не любить его.       — Настя! — завопил Ахмед и бросился к ней. Настя отскочила, и он с разбегу врезался в холодильник. Постоял немного, уткнувшись лбом в белую холодную сталь — и повернулся к ней. Настя заметила, что ведет он себя как-то странно, слишком вялыми были его движения, а руки-плети свисали по бокам, лишенные жизни. Словно зомби из дешевого фильма ужасов, Ахмед взвыл и двинулся вперед. Руки он простер к любимой, и вдруг почти поймал ее, схватил своими липкими холодными пальцами — всего на мгновение.       Мгновение спустя Настя вырвалась и начала размахивать вилкой, как революционер флагом. Ахмед вилку не видел и упрямо наступал.       — Не подходи! — вскрикнула Настя. Ахмед оттеснил ее от спасительного холодильника, и пришлось отступать к двери, ведущей на задний двор. Если удастся выбежать…       Но если у Ахмеда снова передозировка, то бежать нельзя. Он может умереть, а Настя слишком совестлива, она потом всю жизнь будет винить себя.       Как иронично, подумала она вдруг. Быть может, Ахмед принимает те самые наркотики, которые изготавливает и продает Мехмед-бей. Пуля, отскочив от стального листа, возвращается и убивает самого стрелка — рикошет. Этому слову ее научил отец, очень давно, лет восемь назад. Отец учил ее всегда отвечать за свои поступки, чтобы в ее жизни не было рикошета.       Ахмед приближался. Он был выше и сильнее, а кокаин прибавил ему энергии и затуманил его мозг, поэтому у Насти почти не оставалось шансов. Несмело выставила она вперед свою вилку, и Ахмед, наконец заметив «оружие», немедленно вцепился в него. Настя попыталась двинуть вилкой ему в грудь, но Ахмед начал выворачивать ей руки, дыша ей в лицо ароматом мятного Orbit.       — Любовь моя, — сопел Ахмед, силясь отобрать вилку, — что ж ты так непокорна? Не в средние века живем, не парься!       Удерживая обе ее руки одной левой, Ахмед схватился за ее рубашку, рванул. Из-за тьмы Настя не могла разглядеть его лицо, но была уверена, что сейчас оно искажено почти звериной яростью, которую вдохнул в Ахмеда чертов кокаин.       Она, совсем ослабев, выпустила вилку, которая с тоскливым звоном упала на пол. Так вот как проходит изнасилование, думала Настя, когда Ахмед, не обращая внимания на ее явный протест, пытался сорвать с нее пальто и рубашку. Рубашку удалось только разорвать на груди, и Ахмед своей ужасно холодной, отвратительной левой рукой принялся гладить Настю по шее и ключицам, а правая его рука больно сжимала ее горло. Слабые руки пытались оттолкнуть его, хватали его за нос, царапали ему лицо, но Ахмед не отступал, и положение становилось безвыходным.       Неужели действительно все так и произойдет? Неужели никто ему не помешает, неужели у нее действительно не хватит сил спасти себя? Даже после всего пережитого она отказывалась верить в несчастный конец.       Впрочем, когда раздались завывания скорой, и в дверь отчаянно забарабанили, Настя и в это отказалась поверить. Но скорая действительно ревела на весь район, а стук в дверь был реальным и невероятно громким. Ахмед замер, втянул воздух, будто принюхиваясь — и отпустил Настю так резко, что она едва не упала.       — Возьму твою любовь и сожгу ее к чертям, — пропел Ахмед. — Это за мной. Из ада или рая?       Он засмеялся, повизгивая, как раненая собака. Скорая вторила ему пронзительным, музыкальным визгом, а в дверь стучали все упорнее. Ахмед взмахнул длинными худыми руками и запел:       — Жизнь моя, как череда преград…       Настя поняла две вещи. Во-первых, сейчас Ахмед пел песню собственного сочинения. Во-вторых, надо бежать немедленно. Она прокрутила ручку двери, налегла на нее плечом — и, наконец, позволив себе вскрикнуть, выбежала в ночной сад. Ахмед пел ей вслед нечто уже совершенно неразборчивое и разборчиво ругался, что не в рифму. Потом, когда Настя уже была в двадцати шагах от дома, раздался грохот, топот множества ног, и кто-то закричал:       — Передозировка! Держите его!       Настя, не оборачиваясь и тщетно пытаясь не прислушиваться, бежала по саду к воротам, к известному ей одной месту, где можно было незаметно перелезть через забор. Вдалеке она заметила одинокого охранника и мысленно пожелала ему когда-нибудь попасть в такой же переплет. Глухие к крикам о помощи, безвольные муравьи, они не заслуживали жалости.       Настя взобралась на каменный фундамент ограды и, цепляясь за прутья, полезла дальше. Силы иссякали, и Настя просто перебросила себя на ту сторону, тяжело и больно упала на гравий и несколько мгновений лежала, боясь вставать. Волосы лезли в глаза и в рот.       Настя встала, запахнула пальто, чтобы прикрыть почти обнаженную грудь, и заковыляла к проезжей части. В кармане пальто болтался бесполезный телефон, там же позвякивала мелочь. Деньги на такси у нее были, но можно ли в таком виде садиться в машину к незнакомцу?       Она совсем не обрадовалась, когда первая подъехавшая машина тотчас остановилась. Машина не была желтой, да и водитель мало чем был похож на таксиста. Настя посмотрела водителю в лицо — и отступила на шаг, прикусила губу, чтобы не заплакать прямо сейчас.       — Шахин…       Шахин кивком пригласил ее в машину, но Настя только задрожала и начала качать головой. Слезы подступали, не было сил их сдерживать.       — Садись, — просто сказал Шахин, но Насте это показалось грубостью, и она, не выдержав последнего перышка после стольких камней, расплакалась. Свет фар слепил ее, мир из-за слез казался сплошным ярким пятном с бликами. Настя всхлипнула и, поднеся дрожащие руки к лицу, начала бормотать:       — Он бы… он бы… уничтожил меня!.. Я дура! Глупая!       — Тихо, — Шахин вышел и, грубовато обняв Настю за плечи, силой затолкал ее в машину. Захлопнул дверцу. Настя закрыла лицо руками и, прижавшись к холодному стеклу, зарыдала. Она слышала, как Шахин заводит машину, слышала рев мотора и шелест асфальта под колесами, слышала редкие утешения:       — Успокойся, не плачь, все прошло…       Но не это она хотела слышать, по крайней мере, не с такой интонацией, не так равнодушно. Жестокий мир, безразличный к ее боли! От слез уже болела голова, но Настя плакала, захлебываясь словами, задыхаясь, и плакала не только из-за Ахмеда. Вспыхивали, как огни гирлянд, воспоминания. Отец и мать — застывшие вытянутые тела на ковре из Ирана. Грубые толстые пальцы, копающиеся у нее в волосах, гладящие ее по щекам. Комплименты, брошенные, как кость собаке, приносящие только боль и страх. Пропавшая сестра, которую ей так и не позволили найти. Направленное на нее дуло пистолета, смех, снова комплименты. «Девчонка слишком красива, чтобы валяться в могиле». Побои, пинки, попытки залезть к ней под школьную юбку. Фамилия Османоглу, много раз мелькающая в их разговорах. Фальшивый паспорт на имя Хатидже Арслан, дорога, вновь побои.       Наркокартель, кафе, бордель. И Шахин. Не сегодняшний, нет — Шахин, который был ее клиентом в борделе, ее первым и последним клиентом.       За что судьба поступила с ней так? За что Османоглу поступил с ней так? Разве она чем-то провинилась? Почему она сейчас несет наказание за грехи своего отца?       Настя билась головой об стекло и плакала, плакала, словно слезы могли унести ее боль. Она уже ничего не слышала, не видела, не хотела видеть.       Машина резко остановилась, и Настя больно ударилась локтем о ручку дверцы. Она закашлялась, словно ребенок, уставший от долгого плача, и с трудом открыла опухшие глаза.       Шахин взял Настю за плечо, отнял ее руки от лица и мягкой ладонью вытер ей слезы. Настя громко всхлипнула, не зная, сжиматься уже в комок или подождать.       — Не плачь, — улыбнулся Шахин, — Анастасья.       И обнял ее — так быстро и крепко, что Настя не успела помешать. Оставалось только уткнуться в его грудь и продолжить плакать, что она и сделала. Правда, слез становилось все меньше и меньше. Настя, подсознательно пытаясь согреться, придвинулась ближе, прижалась к Шахину, закрыла глаза. Его рубашка пахла одеколоном и еще чем-то химическим, но запахи были едва заметны. Шахин гладил ее по волосам, по плечам и спине, и Настя начала медленно успокаиваться, и дрожала она уже не так сильно. Она была бесконечно благодарна Шахину за эти мгновения простого душевного тепла. Вдруг захотелось сказать ему что-то хорошее.       И Настя сказала глухим от плача голосом:       — Прости, что не зарядила телефон.       Шахин усмехнулся — она это почувствовала. Он отпустил Настю и долго, задумчиво смотрел в ее покрасневшие заплаканные глаза, наверное, не зная, как сильно ей сейчас хочется прикоснуться к его лицу, к тонким губам, к маленькому шраму на шее… И снова обнял.       — Все прошло.       И только теперь Настя в это поверила.       — Это ты вызвал скорую? — спросила она спустя несколько минут, когда дрожь ушла совсем. Она все еще лежала в объятиях Шахина, и все это подозрительно смахивало на сон.       — Да, — кивнул Шахин. — Знал, что она доедет быстрее меня. Я был слишком далеко.       Он играл с ее волосами, наматывая пряди на палец. Настя осмелилась спросить:       — А где ты был?       Она внутренне сжалась, думая, что все испортила, но Шахин не рассердился.       — Встречался с одной надоедливой особой.       Насте совсем не хотелось, чтобы эта особа была девушкой. Шахин неожиданно склонился к ней, так близко, что она вздрогнула, и шепнул:       — Значит, ты хочешь успокоения?       — Мести, — также шепотом ответила Настя, — я хочу только мести.       Шахин закатил глаза и склонился еще ниже. Теперь он носом почти касался ее носа, и в другое время эта ситуация могла бы рассмешить Настю, но не сейчас.       — Мести ты хочешь от Мехмеда-эфенди, — объяснил он ей, как первокласснице. Посмотрел ей в глаза, сильнее сжал в объятиях. И улыбнулся:       — А чего ты хочешь от меня?       Настя подняла руку и впервые за полтора года их знакомства погладила Шахина по щеке. Щека у него была теплой, мягкой и гладкой, а борода не колола. Насте понравилось прикасаться к нему, понравилось его удивление, понравилась его улыбка. И она чувствовала — не разумом, а чем-то гораздо менее логичным — что сейчас будет поцелуй. И этот поцелуй, думала она, будет концом и началом одновременно.       Когда губы Шахина почти коснулись ее обветреных от холода губ, когда ее сердце уже было готово проложить себе путь наружу, когда до поцелуя оставались мгновения, завибрировал телефон. Шахин вздрогнул, быстро отпрянул, и Настя смущенно выскользнула из его объятий, словно звонивший мог подглядывать за ними. Она только сейчас заметила, что пальто расстегнулось как-то само собой, и грудь ее бесстыже открыта. Настя прикрылась и, обняв себя руками, плечом прижалась к плечу Шахина. Ей не хотелось терять близость, которую они с таким трудом обрели.       — Я занят, — чуть хрипло сказал Шахин в трубку. — Говори быстрей. Когда? Где он сейчас?       Выслушав ответ, он тотчас завершил вызов и повернулся к Насте.       — Завтра Мехмеда-эфенди выпишут. Сейчас он еще в палате, а своих сородичей отправил домой поспать. Всех, даже верную жену.       Настя была достаточно сообразительной, она поняла, чего от нее хочет Шахин. Но не сейчас же… Не в таком виде…       — Я не смогу вколоть яд ему в систему, — тихо сказала она, зачем-то обнимая руку Шахина. И он неожиданно покачал головой:       — А я вовсе не этого от тебя хочу.       Настя удивленно вскинулась:       — Тогда чего же?       Мехмед-бей спокойно спал в палате номер 21, и ночь спала вместе с ним. Почти полночи ничто не нарушало его сон, но в три часа вдруг открылась дверь, и в палату заглянула медсестра, лицо которой скрывала маска. В руках медсестра держала ампулу и шприц.       В наглухо закрытые окна не заглядывала луна, и комнату освещали лишь приборы рядом с кроватью больного и ночная лампа в далеком углу. Медсестра остановилась у столика и, открыв ампулу, набрала жидкости в шприц. Рядом со столиком, в стене, располагалась красная кнопка вызова, и Мехмед-бей мог бы легко дотянуться до нее, если бы не спал сладко и беспробудно. Впрочем, снотворного ему не вкалывали, проснуться он мог в любой момент.       Медсестра поднесла шприц к системе и уже намеревалась воткнуть иглу в трубку, когда совсем неожиданно в палате стало светло. Медсестра попыталась сделать вид, что ничего противозаконного здесь не происходит, но послышался решительный голос:       — Что вы делаете?       Мехмед-бей хрюкнул, всхрапнул — и проснулся. У двери стояла Настя, и Настя была в гневе.       — Что вы хотели ему вколоть?       — Ничего, — медсестра бочком двинулась к выходу, забыв на столе ампулу. Настя позволила медсестре уйти и тотчас бросилась к Мехмед-бею, схватила его дряблую руку.       — Вы в порядке?       — Все-таки яд, — тоскливо сообщил Мехмед-бей, бросив взгляд на ампулу. Затем он посмотрел на Настю и заявил, что Настя его некоторым образом спасла от позорной смерти. Настю это не особо радовало, но таков был план, и она улыбалась, делая вид, что Мехмед-бей ей ближе отца родного.       Спасти, втереться в доверие и таким образом продолжить медленно убивать. «Ты начала это дело, — сказал Шахин два часа назад, в машине, - и ты его доведешь до конца. Не пуля в подворотне, не нож, не горе его убьют, а только яд. Он должен мучиться долго, почти получая от боли наслаждение, ведь боль физическая есть ничто по сравнению с болью душевной. И с нашей помощью Мехмед-эфенди испытает и то, и другое. Увидит, как рушится его семья, как превращается в прах его многолетний труд, как рушится его «Султанат»… Остался тридцать один день».       Тридцать один день, ровно месяц. До конца декабря Настя должна свести Мехмед-бея в могилу. Но что Шахин имел в виду, когда говорил об уничтожении семьи? Неужели он собирается убить их всех, и виновных, и невинных?       Два часа назад Настя заявила, что никогда не вернется в особняк, никогда не подойдет к Ахмеду ближе чем на десять километров. Шахин усмехнулся и заверил ее, мол, Ахмед теперь точно не жилец. «У каждого есть свой скелет в шкафу, — говорил он. - Ахмед — наркоман, Фахрие любит собственного племянника, у Хандан есть любовник, а Сафие не так проста, как может показаться. Невинны там, возможно, только дети, в чем я также не совсем уверен. Так что, Анастасья, не испытывай жалости ни к кому. Жалость — твой главный враг».       Мехмед-бей, кряхтя, извинился за то, что выгнал Настю из дома, и она торжествующе улыбнулась и тотчас смущенно опустила голову, чтобы выдержать образ пай-девочки. Игра начиналась заново.

***

      Бахар Доган была симпатичной, но невзрачной и невероятно правильной девушкой двадцати шести лет. Помимо целомудрия, она обладала еще и деловой хваткой, что позволило ей в считанные дни привести в порядок счета отцовской компании. В личной жизни ей везло куда меньше — парней отпугивала ее неприступность и некая отчужденность, а мужчин постарше не привлекала ее внешность. Впрочем, мужчины постарше только искали развлечений на одну ночь, и Бахар умела отвергать их.       Вот уже несколько недель она коротала ночи в офисе отца, вооружившись любимой ручкой и стаканом кофе. Работа отвлекала от тоски по недавно умершему отцу и по сбежавшей невесть куда сестре.       Аслы сбежала в день похорон отца. Не оставила даже записку, не взяла почти ничего из своих многочисленных тряпок от кутюр. Только кошелек с несколькими тысячами лир, паспорт и она сама. Три дня назад Бахар видела девушку, поразительно похожую на Аслы, в торговом центре. Девушка шла под руку с высоким черноволосым парнем, а на лице ее была написана странная задумчивость. Наверное, это и была Аслы. Бахар корила себя за то, что не успела догнать парочку: они скрылись за углом, а затем растворились в толпе беспечной молодежи. Из динамиков центра слышалась какая-то неизвестная американская песня, и Бахар запомнила только три слова: «я тебя ищу».       Три дня назад Бахар позвонила в редакцию газеты и, извинившись, попросила опубликовать новое объявление. Мол, пропавшая невысокая девушка с большими зелеными глазами и родимым пятном на правом плече, Аслы Доган, нашлась. Спасибо всем, кто принимал участие в поисках. Три дня назад Бахар поняла, что Аслы никогда не считала ее сестрой и не доверяла ей, и только присутствие отца связывало их. Теперь отца нет, и Аслы вольна жить так, как ей вздумается. Университет, закрытая одежда, книги, карьера экономиста и место в семейном бизнесе — все это было ей навязано, Аслы никогда не хотела ни того, ни другого, ни третьего.       Как и любая сестра, Бахар искренне любила маленькую Аслы и желала ей счастья, каким бы развязным оно ни было. Как и любой сестре, Бахар было обидно, что Аслы так просто наплевала на нее и даже не познакомила со своим парнем. Неужели семья не имела для Аслы ни малейшего значения?       Тридцать минут назад Бахар в этом удостоверилась. Проверяя электронную почту, она наткнулась на странное письмо от неизвестного отправителя. Письмо, состоящее из пятнадцати фотографий и пяти слов: «Той ночью она была великолепна». Бахар пожала плечами и начала открывать фотографии. Она даже подумала, что отправитель ошибся адресом.       Первая фотография изображала обнаженную девушку, которая рукой прикрывала грудь и пьяно улыбалась. Незнакомая девушка, подумала Бахар. На второй фотографии лицо девушки было показано крупным планом; мужские руки обнимали ее за шею. Девушка смотрела прямо в камеру своими громадными зелеными глазами. Аслы.       Бахар неожиданно для себя чихнула, шмыгнула носом и решила, что все это ей привиделось. На третьей фотографии уже не было лица, было тело, спина. Мужские руки нежно гладили Аслы по спине, убирая волосы, открывая татуировку на левом плече и родимое пятно на правом. На четвертой фотографии Аслы, похоже, целовали в шею: она запрокинула голову, улыбаясь от удовольствия.       На пятой, шестой и седьмой фотографиях она уже сама целовала кого-то в шею и в губы. Лица этого счастливца по-прежнему не было видно. Зато лицо Аслы, красное от напряжения и страсти, просматривалось отлично. Бахар кашлянула, выпила пол-стакана кофе и начала от волнения жевать карандаш. Оставалось восемь фотографий, и шайтан любопытства, сидящий почти в каждой девушке, приказывал ей идти до конца. К тому же, в этих фотографиях была страсть, не та фальшивая страсть из эротических журналов и рекламы презервативов, а страсть пьяная, настоящая и почти нежная.       Фотографии были сделаны с разных ракурсов. Восьмая, например, — сверху. Аслы совершенно недвусмысленно металась по кровати, а рот ее был открыт в немом крике. Виднелась только спина ее любовника, и по спине этой скользили ее маленькие тонкие руки с блестящими ногтями. Бахар прикусила губу и быстро перешла к девятой.       На девятой было больше деталей: Аслы уже не прикрывала грудь, только зачем-то прикладывала ладони к глазам. На кровати она была одна — очевидно, любовник ушел настраивать камеру. Бахар засмотрелась на стройное, нежное тело младшей сестры, вспоминая каждую родинку, каждый ее шрам, вспоминая, как однажды Аслы сломала ключицу, катаясь на лыжах. Девятая фотография была лучшей и в эротическом, и в эстетическом смысле. Эх, Аслы, в какую же яму ты угодила?       Незнакомец показал страсть так ярко и правдоподобно, что на мгновение — всего на мгновение — Бахар представила себя на месте Аслы.       Фотографии представляли собой кадры фильма, который длился ровно два с половиной часа. На десятом фото Аслы пила вино из высокого бокала, показывая всю себя такой, какой ее сделала страсть. На одиннадцатом и на последующих Аслы смеялась, целовала незнакомца, который по-прежнему оставался в тени, стояла у зеркала и смотрела себе в глаза, сидела на краю кровати и, кажется, плакала, по-детски сгорбившись. На последней фотографии Аслы спала.       — Бестолочь, — сказала Бахар, обращаясь и к сестренке, и к тому, кто ее так усердно фотографировал.       «И чего же ты хочешь? Денег? Сколько? Собираешься шантажировать меня?»       Ответ пришел немедленно, и ответ был краток: «Нет». Затем, спустя пару минут, незнакомец добавил: «Она совсем не так чиста, какой вы все хотели ее сделать. И я говорю не только о приватных комнатах в случайных клубах. Как думаешь, почему Аслы сбежала сразу после смерти вашего отца?»       Бахар допила уже остывший кофе и напечатала: «Кто ты и откуда ты знаешь нас?» Но тотчас стерла. Аслы явно не позировала для эротической фото-сессии. Этот подонок наверняка расставил повсюду камеры, которые и снимали все происходящее. Он просчитал все наперед, он знал все про Аслы еще до того, как встретиться с ней, он не простой шантажист, а нечто большее, и поэтому ему нельзя задавать такие вопросы.       Бахар скопировала несколько фотографий и переслала их Аслы по социальной сети. Пусть девочка узнает, к чему привели ее ночные прогулки по «романтическому» Стамбулу.       На всех фотографиях была проставлена дата. 10.11.2017.       Десятого ноября Аслы переспала с незнакомцем в приватной комнате неизвестного клуба, а одиннадцатого ноября, поперхнувшись яблоком и посинев от непонятного яда, умер Барыш Доган. «Почему Аслы сбежала сразу после смерти вашего отца?»       — Бестолочь, — повторила Бахар, обращаясь уже и к самой себе.       Настя посмотрела в окно, на часы, на цветы дорогих обоев — и мысленно вычеркнула еще один день в календаре. Осталось двадцать восемь дней. Еще двадцать восемь таблеток, которые Мехмед-бей должен доверчиво выпить.       Вода, которую Мехмед-бей попросил утром, перед выпиской; кофе, который он приказал заварить для пришедшей в гости Насти и который в итоге выпил и сам; снова вода, на этот раз — минеральная, бутылка которой стояла на столе Мехмед-бея. Пока Мехмед-бей расхаживал по комнате, разъясняя Насте все прелести работы секретаршей, она усердно раскрошила таблетку и высыпала порошок в стакан воды. Мехмед-бей с готовностью принял воду, выпил без малейших подозрений и продолжил свою речь. Говорил он в основном о том, что ему бесконечно жаль Настю, бедную девочку, потерявшую память. Поэтому он и предлагает ей, несчастной и голодной, место в «Султанате».       Настя рассеянно кивала, думая о том, как сегодня вечером поедет в заснеженный лес и будет учиться стрелять. И Шахин будет рядом.       Мехмед-бей сел на диван, держась за живот. Настя поняла — боль возвращалась. Мучайся, Мехмед-эфенди, мучайся… Не ты ли обрек на мучения целые семьи?       — Имя-то у тебя не турецкое, — как-то жалостливо улыбался Мехмед-бей. — Анастасия… Или Анастасья? Я правильно произношу?       — Анастасия, — выдавила Настя. В устах отца и Шахина ее имя звучало по-другому, но только в их устах, только они имели на это право.       — Анастасия, — кивнул Мехмед-бей. — А фамилию так и не вспомнила?       Настя сложила руки перед собой и смиренно покачала головой:       — Только имя.       — Только имя, да… Бедная девочка.       Насте надоели эти сантименты, но деваться было некуда. Только через полчаса Мехмед-бей отпустил ее, напоследок хлопнув по плечу, как мальчишку. Любвеобильный Мехмед-бей видел в ней ребенка, и это немного успокаивало Настю — хоть кому-то в этом мире нет дела до того, что у нее под рубашкой.       Раньше она редко видела Мехмед-бея вблизи. Сейчас этот мужчина среднего роста и возраста, с седеющей бородой и маленькими усталыми глазами, не казался опасным убийцей. У его правого глаза выросла маленькая твердая бородавка. Галстук он повязал чуть криво, а вены на руках были еле прикрыты дряблой бледной кожей. Настя впервые за этот год увидела в Мехмед-бее не мишень для стрельбы, а человека с его собственными слабостями.       И она до глубины души ненавидела этого человека.       Дильруба привязалась к брату. Она не ходила в школу вот уже три дня, и брата это совсем не волновало. Его вообще мало что волновало. Пролила молоко на скатерть? Не беда, вот тебе салфетки, вытри и забудь. Нет чистых вещей? Держи, это моя футболка, носи как платье, а я схожу в магазин одежды. Хочешь научиться водить мотоцикл? Конечно, научу. При чем тут твой возраст и пол?       Он был идеальным опекуном — разрешал все, впрочем, не позволяя ей перегнуть палку. Они заказывали пиццу на ужин, смотрели старые триллеры Хичкока, слушали тюркю* восьмидесятых годов, учились делать надписи на футболках, готовили оладьи на завтрак, обжигались, обсыпали друг друга мукой… Дильруба смеялась, падала на диван, прыгала по креслам, замирала в тревожном ожидании, танцевала в футболке брата и пижамных штанах — словом, впервые за пять последних лет чувствовала себя бесконечно свободной и счастливой.       Она боялась спать одна, и Махмуд успокаивал ее, тихонько поглаживая по голове — как в детстве. Махмуд редко оставлял ее одну. Если бы не оставил тогда, пять лет назад, все было бы иначе.       «Не бойся и не отвечай тем людям, — сказал Махмуд. - Я вытащу тебя из этого болота. И себя постараюсь вытащить».       Дильруба не верила ему, но привязанность была сильнее доверия, поэтому она действительно не отвечала на звонки Лейлы. Быть может, они сумеют исправиться вместе.       Махмуд никогда не пробовал наркотики, а Дильруба испытывала к ним почти суеверный страх. Уйти будет не так трудно, как Ахмеду.       В дверь позвонили, и Махмуд тотчас приказал Дильрубе уйти в спальню — он не ждал гостей. Девочка покорно сложила ноутбук и убежала, спряталась в спальне. Оставила между косяком и дверью щель, чтобы подглядывать и подслушивать. Квартира была небольшой, и отсюда отлично просматривалась сцена у входной двери.       Неожиданной гостьей оказалась Фахрие. Странно, подумала Дильруба, прижимаясь к щели лбом и носом. Что тетя здесь делает?       Фахрие была в тонкой желтой куртке — усталая, ненакрашенная, непохожая на себя. Она открыла рот, и Дильруба начала вслушиваться.       — Ты мерзавец, — громко и ясно сказала Фахрие. Махмуд почему-то отступил на шаг. До прихода тети он слушал музыку, и наушники теперь висели у него на шее. Его волосы вились. «Красивый у меня брат, — подумала вдруг Дильруба. - Лейле бы он понравился».       И тут Фахрие произнесла фразу, которую Дильруба совсем не поняла.       — Ты мерзавец, но я не могу без тебя жить.       Смутные подозрения появились у Дильрубы, но она лишь отмахнулась — слишком отвратительны они были. Не может без него жить? Уж не принимает ли она наркотики?       Дальнейшие слова заставили Дильрубу вздрогнуть и нахмуриться.       — И я, — помедлив, ответил Махмуд. — Но не сейчас, давай поговорим позже.       — Ничего не имеет значения, — улыбалась Фахрие. — Ты же любишь меня? Да?       Дильруба глубоко, очень глубоко вздохнула, чтобы сдержать крик удивления. Щель между дверью и косяком вдруг показалась непомерно большой, и Дильруба испугалась, что брат обернется и увидит ее, подслушивающую, подглядывающую.       — Да, — вновь кивнул Махмуд. В отличие от Фахрие, он говорил тихо и почти неразборчиво. Фахрие рассмеялась — похоже, от радости, — и…       И Дильруба зажала себе рот рукой и с силой ударилась головой о дверной косяк, чтобы прогнать гнусные галлюцинации. Но ничего не исчезало.       Фахрие поцеловала Махмуда, а он сперва медлил, не отвечал. «Не отвечай!» — беззвучно кричала Дильруба, наблюдая за тем, как руки Фахрие комкают его футболку.       А затем Махмуд ногой открыл дверь и, не прерывая поцелуй, увлек Фахрие на лестничную площадку. На мгновение Дильруба увидела их обоих в профиль — целующихся, молодых и красивых, но вдруг показавшихся до боли отвратительными.       Инцест, инцест, черт возьми, о Аллах, так нельзя, так же нельзя…       — Да что ты творишь, брат?! Да что вы все творите?!       «Не буду я голой по дому ходить!» — возмутилась Аслы минут десять назад. «Если у тебя не осталось рубашек, достань рубашку брата! Нет, именно мужская рубашка. Ведь это тебя и заводит, не так ли?»       И Мехмед простодушно пошел в комнату Шахина за рубашкой для своей девушки. Аслы что-то слишком часто интересовалась Шахином, но Мехмед списывал все на желание быть ближе к семье любимого, не придавал этому значения. Впрочем, теперь его медной булавкой кольнула ревность.       Аслы наденет рубашку Шахина, пахнущую его телом, его волосами и этими чертовыми чучелами. Было в этой ситуации что-то неуловимо опасное, коварное, как риф, но Мехмед был плохим мореплавателем — он находил подводные камни, лишь когда они вспарывали корму.       Но все же и он был не чужд сообразительности, он понимал, что Аслы не любит его так, как любит ее он… и что у Шахина всегда была мрачная харизма, к которой подсознательно тянулись девушки. Шахин привлекал их, как закрытая книга без названия, а Мехмед, «все-на-виду-эфенди», оставался за бортом.       Да, Мехмед ревновал Аслы к собственному брату. Теперь он ревновал ее даже к столбам электропередач, такой бесценной она вдруг стала. Нежная, необыкновенно нежная, одурманивающе красивая, сводящая с ума. Его Аслы.       Мехмед взял первую попавшуюся рубашку и уже хотел уходить, когда заметил, что любимая книга Шахина валяется на полу. Странно, с чего бы это.       Он положил рубашку на кровать и осторожно подобрал книгу. Мехмед однажды пытался осилить Фридриха Ницше — и не осилил. «Так говорил Заратустра»; книга на русском. Шахин, похоже, не читает ее, а использует вместо плюшевого медвежонка, чтобы крепче спалось. Эта книга — единственное, что осталось у него — у них — в память о Крыме.       Мехмед мог просто положить ее на тумбу и уйти, но что-то подтолкнуло его — и он пролистал книгу от начала к концу. Когда он дошел до сороковой страницы, из книги выпал лист глянцевой бумаги — фотография.       — Секреты в книги прячем, Шахин-бей? — засмеялся Мехмед, подцепив фотографию. Сперва ему показалось, что на фотографии только странные цветные пятна, но спустя пару секунд пятна превратились в силуэт девушки, лежащей на кровати. Девушка была совершенно обнажена, а глаза она прикрывала ладонями. Но и по губам и по изгибам ее миниатюрного тела можно было догадаться, что на фотографии — Аслы Доган. Мехмед, за долгие ночи выучивший все ее родинки и отметины, был в этом уверен.       Книгу он отбросил, а фотографию долго мял в дрожащих руках, пытаясь справиться с яростью. Итак, что мы имеем?       Они спят вместе! Иначе и быть не может! Зачем Шахину откровенная фотография Аслы? Почему Аслы позволила себя так сфотографировать? Между ними что-то есть, явно что-то есть!       — Аслы! — взревел Мехмед, не сумев справиться с яростью, которая теперь переполняла его, распирала изнутри, давила на сердце. — Аслы!       В комнате Аслы не было — очевидно, успела убежать. Что ж, ей же хуже. Теперь очередь за Шахином.       Мехмед пару раз глубоко вздохнул, сунул в карман фотографию — и отправился к брату. Было у Шахина одно тайное место, о котором знали только братья Гиреи. Заснеженный лес, деревянный охотничий домик…       — Шей себе саван, — заявил Мехмед, уже выбегая из дома.       — Два шага назад, два вперед, два назад.       — Танго?       — Особый вальс. Держись за мою руку.       — Шахин, я наступила тебе на ногу.       — Я и так это вижу, Анастасья.       — Почему ты меня так называешь?       — Не нравится?       — Нравится, но…       — Танцуй, не стой.       — Зачем нам это? Лучше в стрельбе потренируемся.       — Снаружи холодно, снег. Иди сюда… правильно, молодец.       — Шахин, у тебя правая рука дрожит.       — И это я знаю.       — Почему так?       — Нервный тик. В детстве утюгом обжег.       — Ты это сейчас придумал?       — Не веришь мне?       — Нет.       Шахин чуть крепче сжал ее руку, а левой рукой обвил ее талию, притянул Настю к себе. Она вновь оказалась слишком близко - носом чуть не ткнулась ему в шею. Вспомнились объятия в машине, вспомнилось тогдашнее тепло, разлившееся по телу и мгновенно успокоившее. Сейчас хотелось того же.       — Шахин Гирай учит меня танцевать! — рассмеялась она. Шахин переплел их пальцы и, вдруг действительно обняв Настю, снова склонился к ней ниже, чем следовало бы.       — Почему ты так боишься меня?       Настя беспомощно пожала плечами, и Шахин уже в который раз потянулся к ее губам. Точно, хочет разгадать, понять, узнать, что будет в конце. Хочет прочитать залпом, как бульварный любовный роман или дешевый детектив. Выбирает легкий путь.       — Ты же этого хочешь, — почти утвердительно сказал он, прежде чем коснуться ее губ. Мгновение, не больше — Настя даже не успела ничего почувствовать. Не поцелуй, — прикосновение ветра, холодного ночного ветра.       Но этого ей хватило, чтобы за секунду привести в порядок все свои мысли и понять, чего же она хочет от Шахина на самом деле.       Мгновение спустя Шахин оторвался от ее губ и посмотрел на открытую входную дверь. В проеме стояла высокая фигура с пистолетом.       — Шей себе саван, — сказала фигура мужским голосом. Пистолет взвился в воздух. Шахин оттолкнул Настю в дальний угол, где ее услужливо поймало кресло-качалка. И раздался первый крик.       И раздался первый выстрел.