Таксидермист

      Крым, Бахчисарай, точнее, шоссе за городом. На обочине — двое. Парень в пиджаке, который ему явно велик, и мальчишка лет двенадцати, играющий обломанной веткой вяза. У парня в руках легкая спортивная сумка, в сумке — книга Фридриха Ницше, нож для вскрытий, рукописный учебник по таксидермии. И девятнадцать тысяч долларов. Двадцатая тысяча, в гривнах, — у парня в кармане.       Шелестят молодые листья вязов. На шоссе — шум летящих в туманное будущее машин. Мальчику надоедает ветка, и он принимается теребить брата за рукав:       — Шахин, Шахин…       Больше мальчик ничего не говорит. Вот уже неделю единственным словом на его устах было имя брата. У мальчика в глазах страх и тоска.       Шахин обнимает младшего брата за плечи, гладит его по голове. Мехмед, беззвучно вытягивая губы, играет с его рукавом.       Двадцать тысяч долларов — это деньги некоего Османоглу, которого Шахин совсем не знает. За день до смерти отец рассказал Шахину, что деньги лежат в банковской ячейке, а код — день рождения Мехмеда. С долларами убийцы их отца братья идут в новую жизнь.       Шахин вспоминает лица тех, кого не успел убить. Татарин с густыми усами, белобрысый русский, турки, хмурые, как сумерки. Впрочем, и в смерти остальных Шахин теперь не уверен. Только в крючконосого он попал три раза, успел отомстить за отца.       Шахин не хочет думать об отце, о громадном красном пятне на его груди, которое первым бросилось в глаза тогда. Не хочет чувствовать себя виноватым за то, что выполнил его беззвучный приказ.       Усов и бороды у Шахина, к сожалению, нет, и он чувствует себя ребенком в этом громадном отцовском пиджаке. Пиджак скрывает пистолет, который броско чернеет на поясе.       Шахин знает, что рано или поздно их с братом найдут. Через десять дней или через десять лет — неважно. С этой секунды он убивает в себе прежнего Шахина — отличника, мечтающего поступить на биологический факультет, — и начинает все с чистого листа. Он научится убивать, научится быть хладнокровным и жестким, забудет все, что было с ним до этого шоссе.       И главное — он найдет этого Османоглу и убьет его собственными руками.       Подъезжает машина. Водитель, моложавый веселый мужчина, кивает им, и Шахин, сжимая плечо брата, говорит по-русски:       — Не подвезете до Севастополя? Мы заплатим.       — Ну садитесь, — улыбается водитель. Мехмед без слов пробирается на заднее сиденье, Шахин устраивается рядом с водителем.       — Через полчаса будем там, — заверяет водитель, переключая скорости. Приглушенно играет музыка. Мехмед сопит, бубнит что-то, чертит пальцем по стеклу. Шахин тревожно молчит.       — И зачем вам в Севастополь? — не выдерживает водитель. Шахин смотрит на свои руки:       — В гости едем.       Этим водитель удовлетворяется, и молчание становится их невидимым спутником. Шахин вспоминает одного из тех, кто проводил обыск в их доме. Квадратное лицо, длинная крепкая фигура, плечи шире дверных косяков. Воплощение чистой силы. Силач выстрелил в Шахина и затем долго, внимательно смотрел ему в лицо, словно тоже пытался запомнить.       Грубое лицо, будто второпях вытесанное из горного камня. Глубоко посаженные, неприятные глаза. Шахин надеется, что с этим типом судьба его больше не сведет.       Музыка звучит громче: какая-то русская песня о любви. Мехмед вновь и вновь повторяет имя брата. Шахин закрывает глаза и представляет Черное море, бесконечно теплое и бесконечно голубое. Османоглу где-то там, на другом берегу.       Через полчаса машина весельчака въезжает в Севастополь.       Через два дня, мокрой холодной ночью, Шахин и Мехмед уплывают в Турцию.

***

      Турция, Стамбул, охотничий домик за городом. Идет мелкий ноябрьский снег. В окнах — приветливый свет. Обычная зимняя сцена, ожившая новогодняя открытка.       Вот только дверь домика открыта настежь, и в проеме маячит длинная массивная фигура. В руках у фигуры пистолет. Фигура удивительно спокойна и почти неподвижна.       В домике — двое: мужчина в черной рубашке и девушка со спутанными светлыми волосами, которая прячется в дальнем углу, за креслом-качалкой. С рукава мужчины, по кисти его левой руки, темной струйкой стекает кровь. В правой руке мужчина тоже держит пистолет.       Фигура оказывается турком с мышцами невероятных размеров, с квадратным грубым лицом и глубоко посаженными глазами. Он всматривается в лицо мужчины, и пистолеты их тоже смотрят друг на друга, изучают, исследуют. И ждут.       Они целятся друг другу в голову и знают, что на ошибку совсем нет времени. По крайней мере, так думает мужчина в черной рубашке. Голова силача, похожая на глыбу горного камня, кажется пустой, лишенной мыслей. В глазах его — ярость.       В домике застыла тишина. Никто не шевелится — ни силач, ни мужчина, ни девушка в углу. Все словно знают, что движение повлечет за собой смерть. Даже огонь в камине, кажется, горит тише, не трещит поленьями. За фигурой силача кружится снег, залетает в домик белым вихрем.       Мужчина слышит свое сердцебиение. В ушах тонко, пискляво шумит. С тех пор, как силач ворвался в дом и заявил: «Шей себе саван», прошло не больше минуты, но кажется, что протащилась вечность. Мужчина уже хочет, чтобы тишина закончилась, чтобы прозвучал еще один выстрел, пусть смертельный.       И тишину нарушает скрип кресла-качалки. Силач вздрагивает, но не двигается — он не настолько глуп, чтобы отвлекаться в такой момент. Мужчина растягивает тонкие губы в усмешке.       — Ты убил моего брата, — говорит силач. — Малолетний паршивец.       — Вы убили моего отца, — спокойно, ровно отвечает мужчина. — И мать.       Мужчина ждет речей, долгих и надоедливых, какие обычно произносят второсортные злодеи из американских блокбастеров. Но силач добавляет только:       — И теперь я убью тебя.       «Долго ты к этому шел, — думает мужчина, — целых одиннадцать лет. Я не знал твоего брата, а ты моего отца отлично знал. Кто же из нас виноват?»       У мужчины много вопросов, но он ничего не спрашивает — незачем. Пистолет, как продолжение его руки, напряженно и неподвижно висит в воздухе. Мужчина не хочет ничего говорить. Словами до силача не достучаться, его мышцы — словно стена из стали, через которую не проходит здравый смысл. Как два тигра, они смотрят друг другу в глаза, гипнотизируют, пытаются отвлечь. «Не смотри ему в глаза, — шепчет старый охотник из столь же старого вестерна, — смотри на его руки».       И, когда мужчина уже готовится стоять так вечно, из дальнего угла летит телефон. Черный, блестящий в электрическом свете, телефон попадает прямо в руку силача и отвлекает его на две секунды. Пистолет смещается с идеально прямой линии, на две секунды смотрит в сторону.       Двух секунд мужчине хватает. Телефон тоже его отвлек, и пуля попадает силачу не в голову, а в горло, проходит насквозь, улетает в снежный вечер. Так даже лучше, думает мужчина. Успеет испытать боль. Он приподнимает пистолет и стреляет еще раз, прежде чем силач успевает опомниться.       На лбу силача появляется круглая черная дырка. Все его тело вздрагивает, как от прикосновения к высоковольтному кабелю; прежде чем упасть, силач успевает криво, дико улыбнуться. А затем его тело, словно мешок угля, сотрясает домик падением.       Он падает лицом вниз, показывая окровавленный бритый затылок. Вокруг его головы быстро расплывается багровая лужа. Снежинки, залетая в проем, оседают на руках силача и тают от последнего тепла его тела. Проходят, как века, секунды. Сердце мужчины отсчитывает их почти без ошибки. Шестьдесят гулких ударов в минуту.       И спустя минуту, когда мужчина начинает чувствовать боль в левой руке, из дальнего угла раздается визг.       Мехмед-бей тщательно разгладил старую фотографию своего греческого компаньона. Энзо здесь еще двадцать восемь, он в строгом костюме и совсем не похож на контрабандиста. На обороте кривым детским почерком выведено: «Люблю тебя, папа. Анастасия».       — Анастасья, — улыбнулся Мехмед-бей. — Энзо всегда ее так называл.       Эту фотографию его люди вырвали из рамки, которая висела над зеркалом в доме грека Энзо Ласкариса. Самого грека и его жену, точнее, их вялые синеющие тела, люди нашли в спальне. Супруги были убиты двумя выстрелами в упор.       Люди Мехмед-бея были удовлетворены тем, что нашли — ведь кто-то уже сделал всю работу за них. Правда, они не были рады тому, что умерла и жена грека: о ней в приказе ничего не говорилось. Приказ звучал иначе: «Найти деньги или узнать, куда он их дел». Люди Мехмед-бея были простыми наемниками, о человечности они думали в последнюю очередь и предполагали, что после допроса свидетелей нужно убрать.       Старшую дочь нашли неподалеку от дома, у громадного дуба. Девушка плакала, кусалась, царапалась, как бездомный котенок, но ее сумели оглушить. Узнав обо всем, Мехмед-бей приказал доставить Анастасию в Турцию — и благополучно забыл о ней. Что поделать, у него были дела поважнее.       Мехмед-бей никогда прежде не видел дочь своего бывшего союзника и почти друга. Что-то наподобие совести проснулось в нем, когда он узнал о смерти Энзо, и Мехмед решил позаботиться о девушке. Но Анастасия затерялась в Турции, как брошенный на гальку самоцвет. На самом деле Мехмед-бей опасался ее — ведь она могла стать связующим звеном между ним и полицией; но убить ее, еще почти ребенка, он не осмелился. Совесть задушила бы его потом. В конце концов, еще оставалось в нем что-то человеческое.       Это человеческое не позволяло теперь расправиться со старшим сыном, Махмудом, который камнем давил на душу. В прошлый раз Мехмед-бей заманил сына в ловушку и долго пытал его руками горбоносого палача, но Махмуд умудрился сбежать, и впредь он будет осторожнее. Чего он добивается? Хочет мести, крови, денег, любви? Чего он хочет?       Ахмеда отправили в нарко-диспансер, откуда он сумеет выйти лишь здоровым. Одной проблемой меньше, думал Мехмед-бей, глядя в окно, на танцующий снег.       Сейчас его беспокоило имя этой горничной. Анастасия. Возможно ли такое совпадение? Нужно было узнать, откуда она взялась. Девушку привезли из борделя, а в бордель она могла попасть из любой точки мира, хоть из России, Украины или даже Италии. Имя-то довольно распространено в Европе.       В паспорте у нее значилось: «Хатидже Арслан». Но горничная горячо уверяла, что зовут ее совсем не так банально. Ничего, кроме своего красивого имени, она не помнила, а Мехмед-бей никогда не старался копнуть поглубже. Он редко интересовался тем, что не касалось наркотиков или «Султаната», в том числе и семьей, хоть и дорожил ею.       И в этом, возможно, и была его личная драма, как полагал Мехмед-бей, человек крайне самовлюбленный и готовый сделать все, чтобы спасти себя.       Если Анастасия — дочь Энзо, то ее нужно прибрать к рукам как можно скорее. Не от доброты душевной Мехмед-бей собирался дать ей место секретарши в «Султанате», — так она будет ближе. И тогда удастся раскрыть ее секрет. Кто знает, быть может, Анастасия не так невинна, какой кажется.       Шахин действовал быстро и аккуратно. Пока из силача вытекала черная кровь, снял рубашку и, разорвав ее на лоскуты, перевязал свою рану. Пуля только царапнула, ничего серьезного.       Затем взял силача за ноги и, поднатужившись, выволок тело из дома. Руки силача простерлись вперед, будто в немой мольбе, правая рука все еще сжимала пистолет. Скоро начнется трупное окоченение, нельзя медлить. Шахин без особого отвращения разжал пальцы силача и отнял пистолет.       Тело оставило на снегу темный тягучий след. Шахин бросил силача у большого подгнившего бревна и ушел в дом. Плотно закрыл за собой дверь.       Подобрал с пола телефон Насти и положил его на кресло-качалку. Снял с вешалки полотенце, намочил его, начал вытирать кровь с пола. Лишь через пару минут доски из багровых стали вновь коричневыми. Окровавленное полотенце Шахин бросил в корзину для белья, где уже лежала разорванная черная рубашка.       Волосы его были чуть мокрыми от снега, и начинал пробирать холод. На спинке кресла-качалки висел плед; собираясь его взять, Шахин столкнулся с Настей, которая все это время стояла неподвижно, как статуя, и наблюдала. В ее огромных немигающих глазах застыл страх.       Шахин вздохнул и, забыв о пледе, протянул руку к девушке. Она не пошевелилась, когда он взял ее за плечи и легонько встряхнул — только покачнулась, как безвольная кукла. Она все еще смотрела на то место, где несколько минут назад лежал силач, убитый с ее помощью.       Шахин вздохнул, отпустил Настю, накрылся пледом и ушел к камину. Проверил магазин второго, чужого пистолета, хорошенько вытер оружие краем пледа и отбросил его подальше. И только теперь, когда дом уже забыл о страшном случае, произошедшем в его стенах, Шахин начал искать свой телефон.       Телефон был на столе. Только проку от него было мало — ноль процентов заряда батареи. Шахин по давней привычке закатил глаза и обратил внимание на телефон Насти, сиротливо лежащий на кресле.       От удара телефону ничего не сделалось — экран мигнул и потребовал рисунок разблокировки. Шахин посмотрел на застывшую Настю и вздохнул еще раз, уже почти горестно.       — Настя, — осторожно позвал. Впервые он называл ее так. Она никак не отреагировала.       — Настя, — тронул ее за плечо. Настя вновь покачнулась в такт его движению, но даже не повернулась. Мыслями она была еще в прошлом, в том моменте, когда вторая пуля прошила силачу мозг. Шахин чувствовал, что момент этот превратился для нее в вечность, стал ее личной преисподней. Ну да, невинная девушка впервые видит убийство тяжелой степени жестокости, которое к тому же было совершено с ее помощью. Шахин, в принципе, был готов к обвинениям. Вот только перестала бы она так пялиться на пустое место.       — Настя!       Когда и окрик ее не разбудил, Шахин чертыхнулся и решил использовать запретное средство.       Нет, он не ударил ее, не смог. Набрал в стакан холодной воды, вернулся к Насте — и выплеснул воду ей в лицо.       Настя вскрикнула и, мгновенно очнувшись, замахала руками:       — Ты!..       — Я, — подтвердил Шахин, протягивая ей телефон. — Разблокируй. Мне нужно позвонить, мой разрядился.       Настя повела себя вполне благоразумно — разблокировала телефон, отдала его Шахину, села в уголок. Дождалась, пока он не переговорит с Рейханом. И только затем, спустя почти две с половиной минуты, впала в истерику.       — Спасибо, — усмехнулся Шахин. Настя дрожала, словно от сильного холода, и повторяла:       — Убийца, убийца, убийца…       Слез еще не было, слезы появятся в конце. Сейчас Настя сорвалась на крик, подскочила к Шахину и начала неистово бить его в грудь своими маленькими кулачками. Шахин понимал, что она не Аслы, что она умнее и приятнее, и поэтому пытался не мешать ей. Пусть выплеснет яд, вытравит горечь, пусть с криками и ударами уйдет ее боль. Рейхан скоро приедет, им здесь больше делать нечего. О трупе позаботятся — в конце концов, это далеко не в первый раз. В этот раз «мститель» подобрался слишком близко, только и всего.       Шахин отступил к стене, Настя продолжала наступать, выкрикивая уже известное слово и нанося почти незаметные удары. Плед едва держался на плечах. Когда Шахин спиной уперся в стену и поднял руки, чтобы успокоить Настю, плед все-таки соскользнул, и она, не рассчитав силы удара, всем своим весом бросилась на его обнаженную грудь.       — Убийца, — ошарашенно сказала Настя, и это прозвучало почти как вопрос. Шахин, не придумав ничего лучше, осторожно обнял ее. Настя, удивительно, почти не вырывалась.       — Спасибо, — мягким полушепотом повторил он. — Ты спасла мне жизнь.       Психологический ход — делать упор на хорошей стороне ее деяния. В первую очередь она спасла ему жизнь, и только затем — помогла убить силача.       Настя покачала головой и, щекой прижимаясь к груди Шахина, наконец, заплакала. Возможно, она думала, что обнимает подушку. Не видела в этой ситуации ничего… интимного.       А Шахин видел. И корил себя за то, что его правая рука снова предательски дрожит. И хотел, неправильно, безнравственно хотел поцеловать Анастасию. Уже не затем, чтобы раскрыть тайну ее странного поведения.       Хорошая девушка, думал Шахин. Сильнее и умнее многих, с кем он работал. Плачет не потому что слаба, а потому что хочет от него чего-то тайного, мрачного или светлого. Губами почти, почти касается его кожи, его сердца. Чуть пухлыми детскими руками гладит его по спине. Прижимается к нему, верит ему, таксидермисту и киллеру, человеку, который делает ее убийцей. Доверчивая девушка, необычная девушка, притягательная девушка.       «Нет, Шахин Гирей, нельзя, это противоречит твоим принципам. Это не закончится ничем хорошим».       Конечно, нет. Нельзя путать низшее с высшим. Высшего, настоящего чувства у него никогда не будет. Он никогда не сможет настолько довериться девушке, даже Насте, так безрассудно спасшей его.       Позже, в машине, Настя отвернулась к окну и отказывалась что-либо говорить. Шахин был за рулем. Он успел переодеться и перевязать рану тщательнее. Пальцы правой руки дрожали, и в какой-то момент Шахин был вынужден остановиться, выйти на свежий воздух. Черт возьми, когда это закончится?! Чем эта девушка лучше сотен, тысяч других? Почему его слабое, несовершенное тело, на которое нельзя положиться, так на нее реагирует?       Это от пережитого стресса, подумал Шахин. И от благодарности к ней. И от смутного влечения, ведь ему всегда нравились покорные, послушные, боязливые девушки. Он любил доминировать, быть главным и в постели, и за ее пределами, никогда не терял голову и тем более никогда не влюблялся. Все пройдет, когда их сотрудничество закончится.       Ветер и снег немного успокоили его, и Шахин, опасаясь, что Насте станет хуже, вернулся в машину. Повернул ключ зажигания. И в этот момент перед машиной появилось подвижное черное пятно. Оно размахивало руками, что-то кричало и в свете фар было подозрительно похоже на Мехмеда Гирея.       Шахин пригляделся — точно, брат! Растрепанный, мокрый, кажется, раненый. Мехмед еле стоял на ногах, покачивался, как пьяный.       Шахин выскочил из машины.       — Помогите! — крикнул Мехмед ему прямо в лицо, в последний раз махнул непослушной левой рукой — и упал в расставленные руки Шахина, едва не сбив его самого с ног. Шахин кое-как устоял и с непомерно тяжелой ношей двинулся к машине. Вывалил громоздкое тело брата на заднее сиденье. Выпрямился — и вдруг заметил, что правая его рука испачкана чем-то липким и темным.       — Кровь… — пробормотал Шахин, ошарашенно глядя на брата. Мехмед был в коротком черном пальто, которое Шахин теперь судорожно срывал с него, надеясь, что ранение незначительное. Кожа брата была мокрой и неприятно холодной, как у мертвеца, и это пугало.       К счастью, его ранили в плечо. Пуля все еще оставалась в теле; видимо, стреляли издалека. Когда Шахин прикоснулся к ране, Мехмед вдруг очнулся, зашевелился, тихо застонал от боли.       — Идиот, — тепло сказал ему Шахин.       Мехмед тихо, разочарованно заявил:       — Ты с моей девушкой спал.       И снова впал в забытье. Бредит, думал Шахин, возвращаясь на место водителя. Настя, забыв о своей депрессии, с ужасом рассматривала неподвижное окровавленное тело на заднем сиденье. Послышался ровный рев мотора, и машина сорвалась с места так резко, что Мехмед коротко вскрикнул:       — Мерзавец!       И добавил:       — Увел девушку у собственного брата! Тебе своих не хватало?!       Настю, похоже, это заинтересовало. Она легонько тронула Шахина за плечо, прося объяснить, что же все-таки происходит, и Шахин объяснил:       — Это мой брат, и он бредит.       Ни в первом, ни в последнем Шахин не сомневался.

***

      Бахар Доган допивала уже третью чашку утреннего кофе, разложив перед собой папки с квартальными отчетами. Компания «Доган», которую она сейчас возглавляла, и создатели которой не отличались фантазией, производила мебель. Стулья, столы, диваны и кухонные гарнитуры со специальной гравировкой разлетались, как сплетни, по городам Турции. Выйти на мировой рынок не удалось ни деду Бахар, ни ее отцу, и она собиралась нарушить эту семейную традицию ради увеличения прибыли раз в десять.       Бахар была дизайнером, художницей, прагматиком и перфекционисткой. Ее картины отличались полным отсутствием неверных штрихов и незапланированных линий, которые радуют глаз в полотнах какого-нибудь великого самоучки. Нет, в ее картинах были прямота, чистота и абсолютная точность. И то же самое было в ее жизни.       Кофе по утрам, сок на обед, кефир по вечерам. Пробежка, собрать волосы в хвост, чтобы не мешали. Резко негативное отношение к алкоголю, сигаретам, клубам, боулингу и богу. Ежедневники, полные планов, которые никогда не проваливались. Не оставаться с ночевкой после вечеринок у подруг. Не целоваться на первом свидании. Ложиться спать в десять, вставать в шесть.       Бахар совсем не соответствовала понятию «творческий человек». В ее мыслях, на ее столе и в ее размеренной жизни царил абсолютный, вечный порядок. За это ее любил отец, за это ее ненавидела сестра, нарушающая правила, ложащаяся под кого попало и затем позорящая семью своим обнаженным красивым телом. Бестолочь.       Бахар отбросила папку с надоевшими однотонными цифрами и закрыла лицо руками. Она не знала, за что ненавидеть себя больше: за то, что не уследила за сестрой — или за то, что на мгновение ей захотелось поменяться с Аслы местами. Смерть отца и эта выходка Аслы разрушили башню порядка, которую Бахар строила всю свою жизнь. Она не знала, как дальше жить, и даже квартальные отчеты не могли ее отвлечь.       — Бахар-ханым, — постучавшись, вошла секретарша, и Бахар посмотрела на нее мутными от бессонной ночи глазами. — К вам гость.       Из-за плеча секретарши выглядывала Аслы. Она в кои-то веки прикрыла плечи и грудь и выглядела более-менее прилично. Лицо Бахар сморщилось, и она махнула рукой, пробормотав:       — Не сейчас.       Секретарша этот жест поняла по-своему и быстро удалилась, оставив сестер наедине. Аслы держала в руках какую-то фотографию. Небось свою, подумала Бахар с остервенением. Ту, девятую, где она раскинулась на чужой кровати, как звезда эротических фильмов.       Неожиданно Бахар захотелось стать злобной консервативной теткой в цветастом платке, чтобы можно было плюнуть сестре в лицо и оттаскать ее за волосы. Аслы робко зашла в кабинет, тихонько прикрыла за собой дверь и застыла.       — Пончик, — начала она, и Бахар вздрогнула. — Прости меня.       Бахар решительно встала из-за стола, медленно подошла к сестре и дала ей пощечину. Аслы схватилась за щеку и посмотрела так жалостливо и виновато, что Бахар не смогла сдержаться — размашисто притянув сестренку к себе, обняла ее. Вообще-то она не предполагала, что примирение будет столь быстрым и легким, но вот Аслы уже плакала, прижимаясь к ней, и обиду постепенно заглушала жалость, чувство, которое даже сильнее любви.       Долгие минуты спустя Аслы пила апельсиновый сок, принесенный понятливой секретаршей, а Бахар рассматривала фотографию. Вопреки ее предположениям, на фото не было обнаженной натуры. С поверхности глянцевой бумаги недоверчиво смотрели двое — парень в рубашке с закатанными рукавами и высокий прыщавый подросток. На заднем фоне зеленел парк. В нижнем правом углу была выведена дата: 08.08.2011. Взгляд парня был настолько мрачным, что Бахар стало не по себе — казалось, что он смотрит прямо на нее.       — И кто это? — спросила она, не отрываясь от фотографии. Аслы оставила сок, приподнялась и ткнула пальцем в лицо угрюмого парня:       — Это он меня сфотографировал и потом шантажировал этим.       Бахар кашлянула, чувствуя, что невольно краснеет. Ей приходилось говорить о вещах, о которых она, еще девственница, на практике не имела ни малейшего понятия.       — И у вас с ним… что-то было?       Аслы вздохнула:       — Я была пьяна, очень пьяна, а он был симпатичным. Такой… большеглазый. Как ребенок, что ли… Не знаю… Может, он мне что-то подсыпал в коктейль. Я ничего из этого, — она махнула рукой в сторону монитора, имея в виду те фотографии, — не помню.       — Он фотографировал не телефоном и не фотоаппаратом. Наверное, установил камеры в нескольких местах, а потом отобрал наиболее удачные снимки.       От этой простой истины Аслы побледнела и осела на кресло. Похоже, до этого она никак не смогла бы додуматься: Бахар не раз отмечала, что острым умом природа ее сестру обделила.       Аслы покачала головой, протерла ладонью сухой лоб и вдруг сказала тихо и совсем обычно:       — И он же заставил меня убить отца.       Бахар хотела сделать вид, что не расслышала, и переспросить, но вдруг поняла, насколько глупо все это звучит. Какой-то угрюмый маньяк спаивает ее сестру, проводит с ней ночь, что доказывают целых пятнадцать фотографий, а затем заставляет несчастную девушку убить собственного отца, шантажируя ее. Бахар бы на такое не пошла, она не могла представить себя на месте Аслы и потому не хотела ей верить.       — Я бросила какую-то белую таблетку в чай отца, — продолжала Аслы, разглядывая стакан. — А потом отец…       Бахар отлично знала, что случилось с отцом потом. «Отравление цианистым калием», — констатировали врачи. Полиция обыскала весь дом и нашла остатки яда на стенках чайного стакана. Из горничных вытрясли всю душу, и одна из них призналась, что это она заваривала чай тем утром. Но горничная клялась, что никогда не видела цианистый калий, не говоря уже о том, чтобы травить им Барыш-бея. Горничная была милой светловолосой девушкой, которая на зарплату кормила четырех младших сестер. Бахар пожалела ее, и дело замяли.       Бестолочь, в который раз думала Бахар. В голове крутились словечки и покрепче, но обстановка и благовоспитанность не позволяли бросить их Аслы в лицо, чтобы она замерла, заплакала и почувствовала себя жалкой преступницей. Бахар знала свою сестру. Если бы Аслы не хотела бросать таблетку в чай, она бы этого не сделала. Рассказала бы отцу, сестре, полиции, журналистам. Маньяк был бы пойман, отец был бы жив.       Аслы подчинилась маньяку, потому что захотела ему подчиниться. Потому что в ней дремала жестокость, которую нужно было разбудить, и маньяк это сделал. Конечно, Бахар, как любая сестра, не хотела в это верить, но здравый смысл, холодный и равнодушный, молотком отбивал роковые слова где-то на дне ее сознания: «Аслы убила отца, Аслы убила отца, Аслы убила отца».       — Уходи, — мягко, тихо попросила Бахар, закрывая лицо руками. Аслы, естественно, не пошевелилась.       — Его зовут Шахин Гирей. Рядом с ним — его младший брат, Мехмед. Шахину двадцать восемь лет, Мехмеду двадцать три. Мехмед учится на адвоката, Шахин работает таксидермистом. Чучела делает, страшные такие. Богатый…       — Уходи, — повторила Бахар громче и настойчивее. — Зачем ты рассказываешь это мне? Расскажи полиции, так будет больше проку.       Она вдруг подняла голову и пристально посмотрела на сестру.       — Ах нет! Ты не пойдешь в полицию, ты за себя боишься! Ты же тоже преступница!       — Бахар, — Аслы привстала, — я пришла к тебе, потому что ты моя сестра. Потому что ты можешь мне помочь.       «Мне бы кто помог», — подумала Бахар. Она заметила, что юбка Аслы неприлично коротка, и ей вдруг захотелось использовать слово на букву «ш», которое идеально подходило для краткого описания ее сестры. Сама пошла в клуб, сама напилась, сама переспала — и сама убила, а теперь ей, видите ли, нужна помощь!       — Иди к своему Шахину Гирею. Может, он тебя утешит, поможет тебе.       — Пончик, — Аслы взяла сестру за руку и жалостливо посмотрела ей в глаза — это всегда действовало. — Помнишь, как я называла тебя «Пончик»?       Бахар скривилась, пытаясь не расплакаться перед малолетней… девицей легкого поведения.       — Три года я пыталась похудеть, и все это время ты называла меня «Пончик», — невесело бросила она. — Помню, все помню. Как ты крала из шкафа мои платья и укорачивала их ножницами. Как ты гуляла до утра, а потом вваливалась в комнату, пьяная и счастливая. Как в лицее ты думала, что забеременела от учителя, и пошла на обследование под моим именем.       — Тогда мне просто подсунули бракованный тест, — мрачно отозвалась Аслы, опуская глаза. Бахар посмотрела на нее с презрением и, вырвав руку, встала:       — Хватит, Аслы Доган, хватит. Столько лет я покрывала тебя, но теперь ты перешла все границы. Ты убила нашего отца и теперь просишь у меня помощи! Я должна спрятать тебя от полиции!       — Нет! — Аслы вскочила и вцепилась в блузку сестры. — Я не прошу покровительства, я прошу помощи. Мы должны отомстить этому Шахину Гирею, и только вместе у нас все получится!       Она всхлипнула, но быстро вытерла слезы кулаком, как в детстве.       — Я уже начала. Подсунула свою интимную фотографию Шахину. Якобы он прячет ее в книге и каждую ночь…       — Я поняла, — быстро прервала Бахар. — И что?       — И Мехмед нашел эту фотографию. Вскипел, наверное, не знаю — я тогда уже убежала. Теперь Мехмед думает, что Шахин с его девушкой спит.       Мелкая интрижка, подумала Бахар. Что ж, на большее Аслы едва ли способна.       — Он сам виноват, — Аслы посмотрела в сторону. — Я бы не предпринимала ничего, если бы он не вздумал отправить фотографии тебе.       Это признание заставило Бахар отшатнуться и уничтожающе посмотреть на сестренку:       — Так если бы он не отправил фотографии, ты бы не пришла ко мне? Продолжила бы все скрывать?       Аслы замялась, начала, заикаясь, объясняться:       — Я только хотела… вместе мы…       — Уходи! — вдруг вскрикнула Бахар — так громко и пронзительно, что Аслы и впрямь отскочила к двери. Бахар, впервые позволяя себе подобные вольности, схватила сестру за волосы и вытолкала ее в коридор.       — И не смей! — кричала она. — Не смей больше приходить сюда! Ты не сестра мне больше!       Аслы плакала, визжала, но не вырывалась, пока Бахар сама не оттолкнула ее.       — А твоего Шахина Гирея, — Бахар помахала перед носом Аслы указательным пальцем, — я уничтожу. Убирайся!       Аслы убралась немедленно. Кто знает, быть может, она добилась своей цели. Ведь фотография осталась у Бахар, и теперь она знала о Шахине Гирее почти все, включая то, что он удовольствия ради пожилых бизнесменов убивает.       — Уничтожу, — повторила Бахар, любящая всегда доводить дела до конца.

***

      Шахин Гирей, убийца, злодей и очень плохой человек, как теперь думали о нем многие, спал, запрокинув голову, а Настя сидела рядом, посматривала на его шею и вздыхала. Рану Шахину продезинфицировали, перевязали, Настю успокоили и укрыли пледом, а того парня забрали в палату. Шахин несколько раз отлучался, чтобы поговорить с какими-то подозрительными людьми, затем принес Насте чай из буфета, устало улыбнулся ей — и уснул. Насте не хотелось пить чай. В стакане словно плескалась удивительно алая, горячая кровь. Кровь того убитого, кровь Шахина, кровь его брата, всех, кому еще предстоит умереть, и тех, кто в могиле…       У Насти была целая ночь, и ночь она потратила на размышления. Делать было больше нечего — Шахин спал, медсестры сновали туда-сюда, аппетит и не думал появляться, а спать уж тем более не хотелось. Как только Настя закрывала глаза, представлялся силач из того домика, уже мертвый, но стоящий на ногах и дико завывающий, как типичный зомби. Снова раздавались выстрелы, снова падало тяжелое тело, снова по руке Шахина стекала густая кровь… Снова и снова умирал силач, умирал по ее вине — или благодаря ей. Если бы она не бросила тогда в него телефон…       Все обошлось бы гораздо хуже. У Шахина было бы гораздо меньше шансов выжить самому и спасти ее. Если не пулей, так грубой силой тот мужчина отправил бы его в могилу, а затем одним движением свернул бы Насте шею. Настя не жалела о том, что сделала.       Шахин поступил, пожалуй, слишком жестоко. Мог и не убивать силача. Обезвредить можно и выстрелом в плечо. Хотя, раненый зверь опаснее здорового — у него есть все основания мстить. Так что Шахин просто закончил все быстрее, не стоит винить его за это.       Настя не винила себя, не винила Шахина — она винила жизнь. Труп не уходил, серел, синел, разлагался у нее перед глазами. На белой стене больничного коридора, как на громадном экране, разворачивались действия этого триллера, драмы, трагедии. Силач хватал ртом воздух, волочил по полу уже мертвые руки, Шахин разжимал ему пальцы, снова раздавался выстрел, огонь в камине пылал и пылал, уже весь дом был в огне, тело силача вздувалось, как один громадный волдырь, и лопалось брызгами отвратительно черной крови…       Настя не закрывала глаза, не засыпала, но видела все это, и не могла от этого избавиться. Все пройдет, думала она, все пройдет, все закончится, и все забудется… Нет, ничего не забудется, теперь никогда не забудется. Она стала причиной убийства. Вот так умирают люди — быстро, болезненно, с криком боли, с кривой улыбкой. Вот так сереют и чернеют потом их тела. Вот так мучаются потом те, кто всадил в них пулю… нет, те, кто помог убить. Убийц не мучает совесть. Взять хотя бы Шахина — спит, как ни в чем не бывало. Как он вообще может спать?!       У нее не было другого выхода. Там, в домике, у нее не было другого выхода. Она хотела спасти Шахина, потому что он был ей дорог, и все остальное перестало иметь значение.       Но теперь выбор есть. Мехмед-бей ничем не отличается от этого силача. Его тело будет таким же серым и холодным, он так же будет задыхаться и, возможно, так же криво улыбнется, уходя. Осознав это, осознав, что прямо сейчас она убивает человека, Настя сжалась, спрятала лицо в ладонях и задрожала от невыносимого страха перед неизбежностью.       Конечно, она всегда знала, к чему приведут эти таблетки, растворяющиеся в чае и кофе, но знала так, как подросток знает о конечности жизни. Подростку кажется, что смерть никогда не найдет его, совсем молодого и полного сил; так и Настя отодвигала осознание, не желая думать о конце, о сороковом дне. Монотонные действия, не требующие мозговой активности, усыпили ее, и она почти забыла, что таблетки — яд. Она не представляла смерть такой — настолько отвратительной и страшной, что хотелось убежать за пределы Земли.       — Будь я проклята! — всхлипнула Настя. Она говорила шепотом, боясь разбудить Шахина. В его присутствии она не могла нормально соображать.       Мехмед-бей действительно умрет по ее вине. Как подросток, плачущий в своей кровати от осознания неизбежности смерти, она била себя ладонью по лбу, а перед глазами стоял теперь Мехмед-бей, уже мертвый, но завывающий грустно и тяжело. А затем представлялись тела отца и матери. Как ужасающе одинаковы трупы!       — Не знаю, — бормотала Настя. — Не знаю, не знаю, не знаю…       Хотелось, чтобы кто-нибудь решил за нее этот ребус. Не Шахин, нет — у него-то ответ уже готов. Сегодня Мехмед-бей должен выпить тринадцатую таблетку, и для Шахина важно только это.       Играли, думала Настя. До этого они просто играли. Играли в преступников, играли в отравление, играли во флирт, даже играли в любовь. Каким романтическим казалось ей это приключение, каким привлекательным казался Шахин, убийца, злодей и очень плохой человек… Впрочем, нет, Анастасия, Шахин и сейчас кажется привлекательным. На его шее — маленький бледный шрам, трогательный, как улыбка. Спящий, он не похож на злодея, а пальцы его правой руки опять дрожат. Что же делать, что же делать, что же делать?..       Когда Шахин проснулся, Настя ходила взад-вперед по коридору, кусая губы. Было позднее утро. Шахин протер глаза, глубоко вздохнул и обыденно позвал:       — Настя!       Настя резко обернулась и сначала хотела сказать ему что-то обидное, но не смогла и лишь подошла ближе.       — Выспался? — выдавила она из себя каплю иронии. Шахин пожал плечами:       — Как ты?       Какой заботливый, подумала Настя. Заботливый убийца. Повезло же ей.       Она села на кушетку и посмотрела Шахину в лицо. Его глаза, особенно чистые сейчас, не выражали ничего, кроме легкой усталости.       — Можно задать тебе два вопроса?       Шахин кивнул, похоже, не ожидая подвоха. Переломный момент, думала Настя. Если он ответит на оба вопроса — она сделает все, что он прикажет. Выберет легкий путь. Подчинится.       — Как твой брат оказался на той дороге, да еще и раненый?       — Его ранил тот мужчина, которого я убил, — Шахин посмотрел в сторону и сжал кулаки. — Ночью Мехмед рассказал, что силач следил за ним с самого дома, а потом, в лесу, выстрелил ему в спину.       «Спросить, с какого черта Мехмед посреди ночи отправился в лес? Но тогда будет уже три вопроса». Настя сделала вид, что ответ ее удовлетворил, и придвинулась к Шахину. Посмотрела ему прямо в глаза. Осторожно взяла его за руку, поборов волнение. И спросила без тени иронии, с громадным скрытым любопытством, с легкой дрожью в голосе:       — Кем был тот человек, которого ты убил?       — Я никогда не пытался узнать его имя, — Шахин чуть сжал ее руку. — Он — тот, кто убил моего отца.       — А почему… — начала Настя, но осеклась. Он не ответит на третий вопрос. Хватит и того, что уже сказал. Хотя… он так ничего и не прояснил. Ответил лишь формально.       Шахин вдруг сделал нечто совершенно непонятное. Поднес ее руку к губам, склонился — и поцеловал, как целуют английские аристократы, старики или любовники. Настя замерла, щеки ее предательски краснели, а Шахин поднял глаза:       — Теперь могу я задать тебе один вопрос?       Она кивнула, даже не думая об отказе. В конце концов, кроме Шахина, у нее совсем никого не осталось. Как страшно было это осознавать!       — Когда-то я уже спрашивал это, и ты ответила слишком поспешно, не взвесив все. Теперь хочу дать тебе второй шанс. Настя, — он пристально посмотрел на нее. Она быстро-быстро заморгала, не в силах побороть смущение.       — Ты доведешь наше дело до конца?       Настя тотчас открыла рот, но Шахин приложил палец к ее губам. Такой ласковый, какой-то… даже родной. Близкий.       — Постой. Перед тем, как дать ответ, знай — больше шансов не будет. Если ты сейчас откажешься, я постараюсь тебя простить, но вот если согласишься и затем сойдешь с пути…       Настя вздрогнула. Собралась с духом, постаралась в две секунды взвесить все, обдумать все за и против. Основным аргументом был, конечно, сам Шахин, который покинул бы ее, откажись она сейчас.       «Ради тебя, убийца», — с обидой и горечью подумала Настя. И сказала:       — Я пойду до конца. Больше всего на свете я хочу убить Мехмед-бея.       Ни в первом, ни в последнем она не была уверена.