Таксидермист

      Сафие Османоглу открыла глаза, сонно потянулась и улыбнулась пусть и сморщенной, но живой, радостной улыбкой женщины, которая довольна своей жизнью. Рядом спал любовник, Бурак; от его крепкого тела исходил пьянящий жар молодости. Сафие поцеловала парня в кудрявую голову, словно выражая благодарность за вчерашнюю ночь, и встала с постели.       Первый день зимы. Наступит ли когда-нибудь зима ее жизни, или эта фальшивая осень, припудренная, накрашенная, налитая ботоксом, будет тянуться вечно? Сафие вздохнула так глубоко, как позволял ей корсет, поддерживающий грудь, и приказала:       — Вставай. Деньги возьмешь у Дженнет.       Бурак беспрекословно поднялся, словно и не спал вовсе; натянул штаны и вскоре скрылся за дверью. В комнате остался его смутный запах. Сафие открыла окно, прислонилась к раме и закурила тонкую дамскую сигарету. Она усердно боролась с целлюлитом, но на обнаженных сейчас бедрах явственно выделялись ямочки. Сафие бегала по утрам и вечерам, тщательно закрашивала седину, делала подтяжку лица, мазала себя кремами, лосьонами и прочей омолаживающей химией «натурального происхождения», маниакально следила за весом — но все-таки неумолимо старела. Она боялась смотреться в зеркало по утрам, боялась увидеть там старуху с посеревшей, обвисшей кожей и седыми облезлыми волосами.       «Сорок восемь», — жеманно улыбалась она, представляясь новым знакомым, хотя на самом деле ей было уже шестьдесят три года. Где-то в глубине души Сафие отлично знала, что старости не избежать, но ее пугали согбенные бабушки, вяжущие носки своим многочисленным внукам. Такая старость, полная брюзжания, валидола и ночных походов в туалет, была ей не по душе.       В ней еще сохранились желания, несовместимые с ее возрастом, но удивительно жаркие и требующие удовлетворения. И Сафие, мать троих уже великовозрастных детей, совладелица «Султаната» и держательница элитного борделя, плыла по течению.       Она любила много раз. Впервые полюбила Мурада Османоглу, который приехал в Венецию сорок шесть лет назад. Мурад, как выяснилось позже, не ей одной пел серенады; получив от юной Сафие желаемое, он укатил на родину, а она осталась выжимать слезы в платочек. Впрочем, когда местная бабка-повитуха сообщила девушке, что через девять месяцев ей будет даровано счастье, Сафие решила не ныть, а действовать. Собрала все свои накопления, выпрыгнула ночью из окна — и убежала в далекую, чужую Турцию. Долго она мытарствовала, но в конце концов разыскала любимого, предъявила ему уже огромный живот и потребовала немедленной свадьбы. Мурад согласился скорее от шока, нежели от великой любви. Как бы там ни было, потом они жили относительно счастливо — он гулял по любовницам, она убаюкивала сначала сына, потом дочь, потом вторую дочь…       В нее, красивую, как солнце Венеции, влюблялись не раз, и иногда Сафие отвечала взаимностью. Ее последний сын, Яхья, земля ему пухом, был удивительно похож на отца — на владельца обувного супермаркета в районе Сарыйер. Мурад об этом не знал; впрочем, ему было плевать как на жену, так и на всех своих детей, которых за годы его любовных скитаний набралось с два десятка.       Когда муж умер, Сафие решительно подтянула грудь и решила взяться за молодых. А что? Она женщина видная, а ровесники и старикашки ей уже ни к чему. Сафие старела, любовники молодели с каждым годом. Сначала она охмуряла сорокалетних, потом тридцатилетних, потом совсем юных пареньков, желающих подзаработать. Апофеозом стал Бурак, студент и спортсмен, которому недавно исполнилось двадцать два, и который пообещал: «За пять тысяч лир заставлю тебя кричать всю ночь, мамаша».       Сафие вспомнила и наиболее долгую свою привязанность — брюнета с глазами настолько пронзительными, что хотелось спрятаться от его взгляда. Она думала, что это любовь. Брюнету было под тридцать, когда Сафие застала его с какой-то малолетней потаскухой. Не всех удавалось обмануть ботоксом, кремами и корсетом.       Зазвонил телефон. Сафие взглянула на экран, затушила сигарету и взволнованно сказала в трубку:       — Фахрие? Где ты?       — Гипотетически, — начала Фахрие невесело, — только гипотетически.       — Ну?       — Если два дальних родственника поженятся, что будет?       Сафие хмыкнула — странный вопрос. Что это дочери в голову взбрело с утра?       — Помнишь книгу «Королек — птичка певчая»? Там девушка вышла за своего кузена, и ничего ей не сделалось.       — Это книга, — так же невесело отозвалась Фахрие. — Там — прошлый век. Сейчас есть осуждение общества и генетические болезни.       Страшная догадка будто обухом ударила Сафие по голове, но она решила не пугать дочь:       — Если родственник действительно дальний, то ничего страшного не произойдет. А что случилось, доченька?       — Ничего, мама, ничего. Кажется, новый парень Джансу приходится ей троюродным братом.       — Тогда скажи Джансу, что степень родства сейчас очень легко проверить. Пусть сдаст свой волос и волос своего парня на экспертизу, и…       Фахрие кашлянула, сухо попрощалась и бросила трубку. Сафие несколько секунд молча смотрела на фото контакта, а затем машинально поднесла остывшую сигарету к губам — и замерла. Во что впуталась ее дочь?       Под окном развернулась маленькая драма: остановилось такси, оттуда выпрыгнул мальчишка в объемной куртке и хотел было забежать в здание, но таксист оказался проворнее — схватил его за шиворот и заставил-таки заплатить. Сафие наблюдала с абсолютным равнодушием, думая о Фахрие, о ее странном звонке. Такси уехало, мальчишка исчез.       Спустя долгие минуты в дверь постучали, и вошла Дженнет, дородная служанка и верная сводница.       — Ханым, тут пришла какая-то девочка, передала вам конверт.       — Положи на столик и уходи, — бросила Сафие, повернувшись к Дженнет лицом, чтобы та не увидела ее целлюлит. Служанка вскоре удалилась. Сафие мельком взглянула на конверт. Коричневый, плотный, набитый чем-то; ни адреса, ни имени отправителя, только размашисто написано что-то…       Сафие склонилась, вгляделась — и едва не вскрикнула. «Мое чудо! Рамки только внутри нас». Знакомо, до боли, до ужаса, до трепета знакомо. Он всегда называл ее так, он всегда говорил так — жгучий брюнет с пронзительными глазами, с которым она так жестоко поступила одиннадцать лет назад.       Дрожащими узловатыми руками Сафие открыла конверт.       Сегодня дело чуть не провалилось. Настя уже работала секретаршей и носила белую блузку с галстуком, и Мехмед-бей попросил принести кофе. В этот самый кофе Настя бросила пятнадцатую таблетку и торжественно понесла яд в кабинет. Пока Мехмед-бей возился с папками, таблетка успела раствориться.       — Приятного аппетита, — Настя пошла к двери. В дверях она столкнулась с высоким грузным господином. Испугалась и хотела прошмыгнуть мимо, но господин животом перегородил ей путь и пророкотал:       — И мне кофе принеси, деточка.       Мехмед-бей поднял глаза от папок и благодушно улыбнулся:       — Да пейте этот, Мюнир-бей. Он еще горячий, секретарша только что принесла.       Насте показалось, что галстук — тонкая черная змея, которая хочет ее задушить. Живот господина одобрительно всколыхнулся, и откуда-то сверху послышалось:       — Тогда пусть еще воды принесет. Я, видите ли, кофе без воды не употребляю.       — А вам, Мехмед-бей? — пролепетала Настя. — Что-нибудь… принести?       — Нет-нет, — он махнул рукой, — не беспокойся.       Матовая дверь закрылась за грузным господином, и Настя осталась одна в коридоре. Она не могла отдышаться, колени дрожали, а ведь еще нужно было воду нести…       Воду она отнесла, шатаясь, как неисправный робот. Мюнир-бей, раскинувшись на кресле, одним махом выпил всю чашку отравленного кофе и запил его водой. На все ушло не более двадцати секунд. Настя стояла, нелепо вытянув руки, и не понимала, за что судьба так жестока с ней. Мюнир крякнул, икнул, хлопнул себя по необъятному животу и промурлыкал, как сытый лев:       — Хорошо… Только не умеют ваши девицы кофе варить… Вот у нас в Кайсери…       Он умолк на пару секунд, затем икнул еще раз и продолжил:       — Так я чего пришел… Внушительный пакет акций продали… Молодой бизнесмен…       Настя опомнилась, одернула блузку — и вылетела из кабинета быстрее пули девятого калибра.       Честно говоря, слово «чуть» Настя использовала исключительно с целью утешения самой себя. Сегодня дело провалилось. Яд выпил не Мехмед-бей, а его тучный компаньон, которому с его-то прослойкой жира и от сорока таблеток ничего не сделается. А почему именно сорок таблеток? А что будет, если пропустить один день? Ведь за один-единственный день уж точно ничего не произойдет… А завтра она подбросит ему две таблетки.       Впрочем, нет. Шахин, не то умудренный опытом, не то отравленный подозрениями, больше одной таблетки в день ей не дает. Приходит к ней утром, отдает пакетик, улыбается — и уходит. Странно мягкий, настораживающе терпеливый. Как струна, которая натягивается и натягивается.       «А что ты сделаешь, если я вдруг откажусь выполнить задание, Шахин Гирай?»       Он морщится: «Гирей. А что, у тебя есть подобные планы?»       «Нет, но гипотетически…»       «Сколько нужно резины, чтобы изготовить воздушный шар размером с Землю?»       «Что? Какое это имеет отношение…»       «Не знаешь? Конечно, ты никогда об этом не думала. Но теперь задумаешься. Будешь вычислять. Или загуглишь».       «Но… Может, несколько тысяч тонн?»       «И я никогда не думал о том, что сделаю, если ты откажешься выполнить задание. Но теперь задумаюсь. Переберу все варианты».       Настя вздрогнула и вдруг захотела перекреститься, хоть никогда и не верила в бога. Еще раз взволнованно одернула блузку, оделась — и выбежала в тоскливый зимний полдень. До полуночи еще есть время. Может, удастся что-нибудь придумать.       Впрочем, нет. Надо зарыться с головой в снег, причем прямо сейчас. Со стороны подземной парковки шел, засунув руки в карманы и очаровательно улыбаясь, Шахин. Вот черт, вот черт, вот черт!       Настя юркнула за колонну, вжалась в нее, мечтая испариться или превратиться в мраморную статую. Она отлично видела Шахина, он ее, к счастью, — нет. Шахин взбежал по лестнице, огляделся (тут сердце Насти ухнуло и почти покинуло ее несчастное тело), хмыкнул — и вошел в «Султанат».       Настя еле сдержалась, чтобы не поцеловать спасительную колонну, — и, спотыкаясь и скользя, побежала к проезжей части. Не добежала. Пискнул телефон, и Настя резко остановилась — за месяц работы с Шахином она совершенно разучилась игнорировать сообщения. Пожалуйста, пусть это будет какое-нибудь уведомление о плохой погоде в пригороде Измира!       «Хорошо выглядишь. Воздухом подышать вышла?».       Конечно, разве от Шахина что-нибудь скроешь? Всегда на шаг впереди, всегда угадывает ее мысли и никогда не поступает так, как она ожидает.       Вслед за первым пришло и второе сообщение: «Нужно поговорить. Если хочешь, поедем покупать мебель». Настя невольно улыбнулась. Ей уже надоело спать на единственном матрасе и завтракать на нем же, но если бы Шахин дал ей денег и отправил в мебельный магазин одну, она бы не радовалась так. Конечно, она зависима от него не только в финансовом плане.       Настя сунула телефон в карман, предварительно отправив короткий утвердительный ответ, и уже шагом ушла со двора «Султаната». Она знала, что сегодня не вернется в компанию. И плевать на эту проклятую таблетку, которую выпил Мюнир-бей.       Она гуляла по зимним улицам, тоскливо смотрела на чернеющий у обочин снег — и вспоминала, вспоминала. В эти три дня они много говорили — и при встречах, и по телефону, и посредством сообщений. Будто не хотели отрываться друг от друга. Настя теперь до ужаса боялась одиночества.       «Шахин, у тебя на шее шрам, вот тут».       «Ну да, я знаю. А у тебя родинка на спине».       «Откуда ты знаешь?.. Шутишь, да?»       «Шучу, Анастасья. Тебе лучше после вчерашнего?»       «А тебе… лучше? Мы не напились дешевого пива, мы человека убили!»       «Какие слова! Ты писателем стать не хотела?»       Она сердито отворачивается, он трогает ее за плечо: «Прости. Ты признаешь свое соучастие, но ты не виновата ни в чем». Насте хочется его обнять — просто так, потому что он живой человек.       Но в другой раз он — другой.       «Как Мехмед?»       «Жив. Почему ты спрашиваешь?»       «Извини. Беспокоилась за него».       «Не беспокойся, не вмешивайся».       Настя откладывает телефон в сторону и смотрит в потолок, холодный и равнодушный. Да чтобы она еще хоть раз ему первая написала!       А впрочем…       «Настя, как убрать жир из куриного бульона?» «Надо было заранее кожу с курицы снять. И вообще, сейчас глубокая ночь, под моим окном гуляют пьяницы, я пытаюсь уснуть! Звонит, когда ему надо…» «Обиделась? Не обижайся, иногда я себя не контроли… Подожди-ка, что за пьяницы?» «Их человек пять. Один из них видел меня сегодня в магазине. А почему ты спрашиваешь? Иди, бульон своей любовнице вари…» «Какой любовнице?» Раздается звон. Наверное, половник выронил. Нашелся кулинар… «Той, чью фотографию я нашла у тебя в машине. Такая худенькая и совсем голая!» «Это долгая история, а бульон для Мехмеда. Что там с пьяницами?» «Бросили мне что-то в окно. Кажется, камень».       Шахин кладет трубку, Настя разочарованно пожимает плечами. Пьяницы орут все громче и требуют «мягкой женской руки на колючей щеке». Еще минут сорок они бросают в окно камни разной тяжести, осыпают Настю сомнительными комплиментами и поют ей одну монотонную, непонятную песню. Насте они напоминают Ахмеда. Через сорок минут пение сменяется короткими криками, а дождь из камней резко прекращается. Настя ошарашенно выглядывает в окно и видит, что проблему Шахин решает радикально, используя удары, пинки и доброе слово. Поклонники Насти удаляются с невероятной для этой степени опьянения скоростью, а еще через две минуты в дверях появляется Шахин, растрепанный и взволнованный. Он уже никуда не уходит. «У тебя дрожит правая рука. Опять скажешь, что в детстве утюгом прижег?» «А ты, кстати, дрожишь вся. Скажешь, что здесь холодно?» «Шахин, ты убьешь меня, если я сойду с пути?» «Откуда такие мысли? Мне незачем тебя убивать». «Почему? Чем я отличаюсь от того силача?» «Хотя бы тем, что ты — молодая красивая девушка, которая дрожит от моих прикосновений». «Шахин, я серьезно». «И я серьезно. Мне нравится твое имя. Твои глаза. Твои слова. Ты нравишься мне. Таких, как ты, жаль убивать».       После такого признания Настя уже не может смотреть ему в глаза и убегает в ванную, откуда не выходит почти час. А потом они до утра говорят, говорят обо всем, включая воздушный шар размером с Землю. А потом он уходит, предварительно вручив ей пакетик с таблеткой.       Шахин Гирей, Герай, Гирай… Все это было два дня назад, позавчера, вчера. Настя опустила голову; щеки ее покраснели — не от холода. Она чувствовала к Шахину не простую благодарность, не страх и трепет, не уважение — а нечто большее, но пока не могла понять, что именно. Не могла это принять. «Ты нравишься мне. Таких, как ты, жаль убивать».       — И ты нравишься мне, — тихонько сказала Настя чернеющему снегу, пустым тротуарам, вывескам. — Шахин Гирай.       Шахин совершенно не думал о том, что компрометирует себя. Мехмеду-эфенди осталось жить ровно двадцать пять дней, ему уже все равно. Пусть посмотрит, в чьи руки переходит его компания.       Вчера Шахин купил внушительный пакет акций — по наущению Рейхана. Впрочем, он и сам подумывал об этом. Пять процентов «Султаната», компании не такой уж громадной, но успешной. Пять процентов крови Мехмеда-эфенди.       Сегодня Шахин навестил своих новоиспеченных коллег, с удовольствием пожал им руки — сильнее, чем требовалось, — и удалился, зная, что челюсть Мехмеда-эфенди валяется где-то под столом, а толстяк Мюнир в складках своего живота ищет здравый смысл. Кто, наверняка думают они, что, где, откуда? Нужно послать Мехмеду еще чучело. Прежние он сжег, тоскует теперь.       Нужно встретиться с Рейханом, потом с Настей, брат еще не поправился, Аслы пропала невесть куда… Шахин задумался, шел, глядя себе под ноги — и вдруг банально столкнулся с какой-то девушкой.       У девушки в руках не было стопки бумаг, как это часто показывают в тягучих, словно жевательная резинка, сериалах. Девушка, невзрачная, в строгом костюме, не извинилась и не нагрубила — только кашлянула, поправила пиджак и пошла дальше. Траектории их движения были противоположны, и эти два тела по законам физики не должны были встретиться вновь.       Законы физики потерпели крах, когда Шахин увидел несущуюся к лифту девушку и придержал для нее двери. Она выдохнула, степенно зашла в лифт и встала так далеко, будто Шахин мог ее съесть. Не сказала, на какой этаж ей надо.       Шахин нажал кнопку первого этажа и начал рассматривать металлический пол. Вдоль задней стенки шел поручень, за который девушка зачем-то держалась. Шахин мельком посмотрел на нее: волосы собраны в хвост, миловидная, но обычная, лет двадцать пять — тридцать. И с ней что-то не так. Может, клаустрофобия?       Девушка начала дышать глубоко и тяжело, как астматик, и комкала пиджак на груди. Не отрываясь ни на секунду, она смотрела на Шахина. Когда ее рука соскользнула с поручня, Шахин бросился к девушке, подхватил ее:       — Что с вами?       Еще пять этажей, но лифт едет быстро, цифры сменяются каждые три секунды. Девушка постаралась оттолкнуть Шахина, обеспокоенно склонившегося над ней, но руки ее были слишком слабы. Шахин встряхнул ее и повторил вопрос.       — Слабое сердце, — промычала девушка. — От давней анорексии.       Двери лифта раскрылись, первый этаж. К счастью, зевак почти не было; Шахин взял девушку за плечи, поднял ее, осторожно вывел в холл. Девушка едва ли осознавала, что происходит вокруг, — она шла, шаркая, как старуха, и не отнимала руку от груди.       Шахин усадил ее на лавку. Принялся вызывать скорую.       — Не надо, — слабо шепнула девушка. — Пройдет.       Шахин сделал вид, что не расслышал. Он оказался в лифте с девушкой, у которой случился сердечный приступ, он был обязан помочь, хоть ему это и не нравилось.       Девушка откинулась на спинку лавки и посмотрела на Шахина так пристально, что ему стало не по себе.       — Скорая в пути, — сообщил он, чтобы отвлечь ее. — Вас заберут прямо с этой лавки.       — Если со мной что-то случится, скажите моей сестре, что я ее люблю.       «Как банально, особенно если учесть, что я не знаю ни тебя, ни твою сестру».       Девушка вдруг приподнялась, схватила Шахина за полу пиджака и заявила:       — Вы же ее отлично знаете.       — Кого? — удивленно улыбнулся Шахин. Бредит, бедняжка, умереть торопится.       — Аслы Доган. Мою сестру.       Шахин нахмурился — и застыл, потому что далее с девушкой произошли метаморфозы. Она перестала ныть от боли, мгновенно встала и, прежде чем Шахин успел опомниться, ударила его сначала в челюсть, затем в живот, в солнечное сплетение. Наверное, долго тренировалась, подумал Шахин, пока его избивала девушка, вроде как перенесшая инфаркт. Сопротивляться ему не позволяли устои морали и шок, причем второе в большей мере.       Девушка поправила пиджак, победно огляделась и ласково, по-матерински пригладила Шахину волосы.       — Молись богам, в которых веришь, Шахин Гирей.       За несколько секунд сровняв его с землей, она собиралась уйти. Еще и пафосно улыбнулась в конце. Эх, девушки, до чего же вы одинаковы, до чего же чувствительны и предсказуемы!       Шахин откашлялся, развернулся и схватил девушку за локоть.       — Бахар, почему же ты сразу не представилась? Сестра отцеубийцы, рад тебя видеть…       Бахар попыталась вырваться, но он держал крепко, хоть левая рука еще болела. У Бахар были простые карие глаза, в которых сейчас плескалась темная ярость.       — Слушай, — Шахин резко притянул ее ближе, — ты свою сестру знаешь отлично. Знаешь, что я лишь помог ей прикончить отца, а не приказал. Знаешь, что она сама во всем виновата.       — Не знаю, — парировала Бахар. Она морщилась, когда его дыхание касалось ее кожи, и Шахину вновь стало не по себе. Было в этой ситуации что-то неприятное, угнетающее.       — Ты умнее своей сестры. Пары секунд тебе хватило, чтобы все осознать и придумать сценарий этого небольшого боевика. Бахар Доган мстит за сестру и спасает честь семьи.       — Ты не знал моего отца.       Шахин вздрогнул и вдруг отпустил ее. Эти слова он когда-то говорил одному из убийц Саадета Гирея — перед тем, как зарезать этого бородатого турка лезвием бритвы.       — Знаю, — усмехнулся Шахин. — Играл в карты, имел двух любовниц, торговал наркотиками и очень радовался, когда его жена умерла.       — Замолчи! — крикнула Бахар — как плюнула.       — Звенья, — бросил Шахин, глядя в сторону. — Они — звенья одной цепи. До ужаса одинаковые.       — Ты маньяк, — глубокомысленно изрекла Бахар. — И недолго тебе осталось.       Она ушла, дергая плечами, будто от холода. Шахин только сейчас заметил, что сумочки и верхней одежды у нее нет. Наверное, припарковала машину на подземной стоянке и оставила все там. Следила за ним. Пришла в компанию только ради этой сцены в лифте, придуманной, поставленной и сыгранной лучшей актрисой Турции — Бахар Доган. Черт бы побрал эту семейку!       Шахин потер челюсть, на которой, наверное, скоро появится синяк. С кем ты подрался, Шахин? С девушкой! Шахин, к сожалению, имел некоторую склонность к сексизму. Что ж, у каждого свои слабости.       — Куда ты спряталась, малютка Аслы? — пробормотал он с издевкой. — Я иду искать…

***

      Махмуд не знал, как и когда это с ним произошло. Как дремлющий человек, сам того не понимая, засыпает, а утром не может вспомнить, когда же все-таки явь перешла в сон, так и Махмуд не мог вспомнить, когда Фахрие перестала быть мишенью и стала самым дорогим, что у него только есть. Он поступил глупо, очень глупо. Построил кривую башню мести, обреченную на падение. Разве можно было играть чувствами ни в чем не повинной девушки лишь из-за того, что она — сестра ненавистного ему человека?       Сестра Мехмеда Османоглу, который превратил его жизнь в вечную тоску по отцовскому теплу. Который никогда не интересовался, чем живет Махмуд, сначала веселый мальчишка, затем задумчивый подросток и наконец — замкнутый юноша. Который никак не мог решить, какая из жен ему дороже, и жил на два фронта, повинуясь своим низменным желаниям. Который отправил двадцатилетнего Махмуда в Америку, решив избавиться от него навсегда.       Отец, отцовский инстинкт которого проснулся лишь пять лет спустя, да и то на несколько минут, чтобы заманить Махмуда в ловушку. Отец, который его чуть не убил.       Когда Дильруба заявила, что инцест даже отвратительнее наркоторговли, Махмуду стало не по себе. Не от того, что они с Фахрие совершали смертный грех — ведь греха-то как такового и не было — нет, от осознания собственной глупости.       Ахмеда он сделал наркоманом, Фахрие влюбил в себя и почти разбил ей сердце. И что теперь? Разве Мехмеду Османоглу от этого стало хуже? Да он все так же разгуливает по своей компании, продает чертовы наркотики и наживается на чужих слезах! Он все так же самоуверен, богат, здоров и счастлив.       Ахмеда отправили в диспансер, Фахрие сейчас в ванной, Дильруба, которая не смогла уйти, сидит рядом и пьет очередную банку газировки. У Махмуда ужасно болит голова, будто в нее разом воткнули тысячу раскаленных гвоздей, и от его «прекрасно продуманной» мести страдают только эти несчастные, — не отец.       Несмотря на все, что произошло, несмотря на предсмертное признание матери, Махмуд все еще называет Мехмеда Османоглу отцом.       Фахрие вышла из ванной с такой кислой миной, что Махмуд заподозрил неладное. Неужто все-таки…       — Не даровал нам Аллах ребенка, — Фахрие села рядом с Дильрубой и тоже принялась за газировку. Махмуду вдруг захотелось сфотографировать их — тетю и племянницу в одинаковых футболках с его плеча, таких по-домашнему сонных, родных. Они были его семьей.       И они были смертельно на него обижены. Три дня назад Фахрие пришла и бросилась ему на шею, а Дильруба, как оказалось, нагло подглядывала. «Не смогла сдержаться», — объяснили они обе позже. Махмуд был виноват в том, что встречался с собственной тетей и целовался с ней на глазах у сестры, нанося последней ужасную душевную травму.       Махмуд знал, что на самом деле все совсем не так драматично, и сейчас собирался все выложить. На всякий случай он положил в карман ключи, телефон и кошелек, чтобы в случае чего можно было удрать от взбешенных Дильрубы и Фахрие. В том, что они сперва захотят вырвать ему все волосы, Махмуд не сомневался.       — Любимая, — начал он, разглядывая свои ноги в черных тапочках, — надо поговорить.       Дильруба начала сползать с табурета, но Махмуд ее остановил:       — И ты послушай. Возрастного рейтинга тут нет.       Фахрие смотрела на него так, как бедная верная жена смотрит на супруга, вернувшегося после двадцати лет пьяного кутежа. Махмуд для храбрости выпил полбанки колы, кашлянул — и выпалил:       — На самом деле мы не родственники.       Как слезливо, подумал он. Сейчас будет драка, потом примирение, слезы, сопли, салфетки… Потом выяснится, что он сын Мурада Османоглу, и Фахрие ему сводная сестра. Традиции лучших индийских сериалов! Но так уж сложилась его жизнь, и в эту Фахрие, романтичную до мозга костей, любящую индийские сериалы с убийственными поворотами сюжета, он влюбился.       — Как не родственники? — спросила почему-то не Фахрие, а Дильруба. Фахрие сидела с банкой газировки в руках, а губы ее мелко-мелко дрожали. Махмуд взволновался:       — Я — не родной сын Мехмеда Османоглу. Мать призналась мне, когда умирала от передозировки. Сказала, что сделала тест. Я видел результаты, и сам проверял…       — Брат, ты же шутишь, да?       — Шутит, — подала голос Фахрие. — Мало ему вот этого, — она ткнула пальцем в свои мешки под глазами, — так еще и шутит. Одного человека дважды не убьешь, Махмуд-эфенди!       Махмуд взволновался еще сильнее и, забыв о мерах предосторожности, схватил любимую за руку:       — Я серьезно! Я давно хотел тебе сказать, но тогда… тогда еще был в силе план мести, и я не мог…       Дильруба осторожно сползла с табурета и ушла в сторону дивана, чтобы не мешать. Фахрие посмотрела на Махмуда своими большими влажными глазами, когда-то покорившими его навсегда. Ее губы, вздернутые, как у Джоли, все еще дрожали.       — Ты мерзавец, — с чувством сказала Фахрие. — Ты еще больший мерзавец, если не шутишь сейчас.       Махмуд утвердительно кивнул, не выпуская ее руки. Впрочем, Фахрие и не вырывалась.       — То есть ты специально наврал мне про инцест, чтобы я неделю валялась в бреду на диване подруги, думая, как бы поудачнее покончить с собой?       Махмуд пересел на опустевший табурет, поближе к Фахрие, и приобнял ее:       — Любимая, не надо так…       — Миритесь скорее! — крикнула Дильруба. — Я хочу еще газировки!       Но Фахрие, видимо, еще сохранила остатки гордости. Собравшись с силами, она влепила Махмуду слабую, но важную пощечину, гордо тряхнула головой и снова ушла в ванную. Махмуд и без того знал, что будет непросто. Хоть из дома не выгнали.       — А если честно, брат, — Дильруба подошла к нему, — зачем ты с ней так? Чего тебе не хватало?       Махмуд тоскливо смял пустую банку, посмотрел, как она съежилась, будто от страха.       — Вот и я пытаюсь это понять. Чего мне не хватало?

***

      Шахин вставил наушник в одно ухо, включил запись. Плавно зазвучала музыка того ресторана в стиле восьмидесятых, где они с Рейханом встретились несколько часов назад. Послышался легкий плеск разливаемого в бокалы вина. Шахин закрыл глаза, чтобы представить все ярче, проанализировать, понять.       «Рейхан одет в узкий черный костюм, лысину прикрывает парик. Он любит носить парики, меняет их почти каждый день, и с ними меняется его образ. Сегодня он — дьявол. Черный, будто измазанный адской сажей, с пронзительными подкрашенными глазами.       — Ханзаде, — улыбается Рейхан, — пейте, вино отличное, девяностый год. Ваш ровесник.       Он весь превращается в улыбку. Дорогое вино, прилизанные официанты, певица, дышащая в блестящий старомодный микрофон.       — А сколько лет тебе, Рейхан? — щурится Шахин, поднося бокал к губам. Пить он не спешит. Рейхан перестает улыбаться, поправляет воротник; на его лбу вздувается вена.       — Нескромный вопрос.       Шахин делает вид, что сделал глоток, ставит бокал обратно на стол. Усмехается:       — Рейхан, ты гей?       — Вечер откровений? — смеется Рейхан, выигрывая время, чтобы подумать. Шахин не боится, что он ответит утвердительно — человек способен пойти на все, чтобы спасти себя. Но Рейхан качает головой:       — Никогда им не был.       У него чуть дрожит голос. Глаза у него подкрашены, лысина спрятана под очередным париком. Они знакомы уже пять лет, но он упорно, с каким-то наслаждением называет Шахина «ханзаде» и обращается на «вы». Причем не требует взаимного заискивания. Играет роль слуги, покорного, но хитрого, уважающего, но покровительствующего. И Шахин доверяет ему, доверяет сильнее, чем брату.       Точнее, доверял.       — Как дела у этой Анастасии? Она справляется с делом?       — Справляется, — Шахин смотрит в свою тарелку, на хорошо прожаренный стейк. Певица чуть ли не целуется с микрофоном, и голос ее почти не слышен из-за громкой музыки. Певица красива, но бесталанна.       Шахин решает закинуть удочку.       — Анастасия — хорошая девушка, — говорит он, глядя уже на бокал. — Красивая. Милая. Необычная.       — Вы можете ею воспользоваться, — подмигивает Рейхан. — Кажется, и она к вам неравнодушна.       — Когда все закончится, я не смогу ее забыть. Не смогу от нее избавиться.       Рейхан наливает себе еще вина:       — Не шутите так, ханзаде. Вы прекрасно знаете, что это необходимо. Или вы забыли, ради чего мы все это делаем?       Шахин стучит пальцами правой руки по столу. Стучит неравномерно, словно пальцы дрожат. Рейхан обращает на это внимание.       — Забыл. Напомни.       Рейхан переходит на полушепот, на вкрадчивый, чувственный полушепот:       — Вашу семью погубил Мехмед Османоглу, и вы хотите ему отомстить. Уничтожить его, всю его семью, его компанию. Разрушить до основания. Со смертью Мехмеда-эфенди еще ничего не закончится. Его компания еще будет жива. Его семья еще будет жива. Если вы не избавитесь от девчонки вовремя — остановитесь на полпути. Ведь все они — связаны. Они — звенья одной цепи.       — Она никому ничего не расскажет.       — Откуда вы знаете?! — вскипает Рейхан. Он начинает выходить из себя, из своего образа дьявола-искусителя, спокойного до ужаса, и это нравится Шахину. Этого он и добивался.       — Она — всего лишь девица, одна из многих. Вы не должны отвлекаться. У вас великая цель…       Шахин вдруг смеется — негромко, но с издевкой, которую Рейхан не замечает.       — Я пошутил, Рейхан, не волнуйся. Она всего лишь девица, и между нами никогда ничего не будет.       Рейхана это не успокаивает — его уже выбили из колеи, заставили на мгновение показать себя, и сейчас он пытается вернуться в свою оболочку. Шахин не дает ему опомниться:       — Только сейчас я понял, что тебе от этого нет никакой выгоды. Какое тебе дело до семьи Османоглу? Или они и твоего отца когда-то пристрелили?       Рейхан откидывается на спинку стула и смотрит на Шахина пронзительно, но уже не так уверенно. Думает несколько секунд. Нарочито медленно пьет вино.       — Я помогаю вам, ханзаде.       — Почему? Ведь я не гей, и ты это отлично знаешь.       Рейхан вздрагивает, чуть не роняет бокал — и начинает хохотать, так громко, что другие посетители оборачиваются.       — Ханзаде, ну вы и шутник!       Шахин, так и не прикоснувшись ни к вину, ни к стейку, смеется вместе с ним. Когда у Рейхана проходит истерика, Шахин протягивает руку и хлопает его по щеке. Рейхан вновь вздрагивает от этого незамысловатого прикосновения.       — А ты любил когда-нибудь, Рейхан?       — Не помню, — он отворачивается и снова пьет.       — Значит, любовь была несчастной. Она бросила тебя? Или он?       — Зачем вам знать об этом, ханзаде? Я ваш преданный друг, только и всего.       Шахин хочет послать к чертям этого вертлявого змея, но сдерживается.       — Общение заключается во взаимном обмене информацией. Ты знаешь обо мне все. Я имею право просить того же.       — Мое прошлое не заинтересует вас.       — Откуда ты знаешь?       Рейхан морщится, словно от зубной боли, и взмахивает рукой, подзывая официанта:       — Счет, пожалуйста!       — Ты же пассив, да? — кривится Шахин, стуча пальцами по столу, стуча монотонно и ровно. — Ведь активом ты быть не можешь.       И только сейчас Рейхан вздрагивает по-настоящему. Только сейчас Шахину удается пробиться через все эти маски и на миг увидеть его настоящее лицо. Рейхан бросает на него быстрый взгляд, сжимает ножку бокала и пытается растянуть губы в улыбке, но у него целых две секунды ничего не получается.       — И за что тебя так наказали? — сочувственно спрашивает Шахин. — За что тебя лишили самого дорогого, что может иметь мужчина?       — За любовь, — придя в себя, улыбается Рейхан. — За любовь.       А потом приносят счет».       — Шахин!       Он обернулся, забыв вынуть наушник. Настя, по-домашнему простая в этом цветастом платье, улыбалась:       — Останешься на ужин? В магазине мы так и не поговорили. О чем ты хотел поговорить?       Шахин подошел к ней, взял ее за руки. В последнее время они становились все ближе и ближе, и такие жесты были уже в порядке вещей. Настя даже не вздрогнула.       — Сначала просто хотел купить тебе мебель. Но после визита к Мехмеду-эфенди у меня появился вопрос, причем очень важный.       Вот теперь ее начала пробирать дрожь. Чувствительная девушка, неосторожная девушка, опасная своей невинностью.       — Почему ты не дала ему таблетку сегодня?       Она даже не спросила, как он узнал. Просто вырвала руки и отшатнулась — так быстро, будто весь день это репетировала. И ничего не ответила — только стояла, хлопая ресницами, как ученик-двоечник, еще и разбивший окно.       — Точнее, дала, но не тому… Мюнир-бей долго сетовал, что современные девушки кофе варить не умеют, а потом у него прихватил живот. Первый симптом, обычно он проходит после второго приема. Я долго работал с этим ядом, знаю…       Настя побледнела и выставила вперед руки. Ее что, били в детстве? Что за подсознательные жесты самозащиты? Не может же она так бояться человека, который за все это время и пальцем ее не тронул.       — Я нечаянно, — пролепетала она. — Все произошло случайно… Впредь я буду осторожнее…       — Будешь, — заверил ее Шахин, — потому что другого выхода у тебя нет.       Настя опустила руки и с безнадежным видом ушла на кухню. Оттуда некоторое время доносился звон кастрюль и тарелок. Пахло, кажется, куриным бульоном.       — Пятьсот миллиардов тонн! — вдруг выкрикнула Настя. Шахин с улыбкой зашел на кухню и без всяких церемоний взял Настю сзади за плечи:       — Что?       — Чтобы изготовить воздушный шар размером с Землю, — уже тише сказала она. — Я посчитала. Все зависит от толщины стенок и от плотности резины…       — Молодец, — Шахин, будто награждая, губами коснулся ее волос. Странными были их отношения, слишком странными. Как струна, которая все натягивается и натягивается. Ни к чему хорошему это не приведет. Она всего лишь девица, одна из многих. Между ними никогда ничего не будет.       — Пятьсот миллиардов… — выдохнула Настя, поворачиваясь к нему, — это минимум…       Струна натянулась до предела — и спустя секунду разорвалась с оглушительным звоном. Это звонил, как выяснилось, телефон. Шахин ответил на звонок, не отпуская Настю:       — Да?       — Все-таки нашел меня… — проскрипел женский голос. — Добрался до меня… Решил отомстить…       — Кто вы? — Шахин нахмурился, Настя начала прислушиваться, встав на цыпочки. Женщина на том конце провода, кажется, усмехнулась:       — Ты называл меня «мое чудо». Говорил, что рамки только внутри нас. И спал с другой. Я имела право обидеться. Я имела право рассердиться. Я имела право впасть в ярость.       — Номером ошиблись? — предположила Настя. Шахин с недоумением пожал плечами. Умалишенная? Но откуда она взяла этот номер? Почему не вешает трубку, если ошиблась?       — Не притворяйся, что не знаешь меня. Я — твоя София, Соня, неужели не помнишь? Но что тебе теперь нужно? Ведь прошло столько лет…       Настя хмыкнула:       — Любовница твоя, Шахин Гирай?       Шахин решил действовать по-другому.       — Кто дал тебе этот номер?       — Девочка, которая принесла конверт с этими фотографиями. Ты следил за мной и за моими любовниками. Сделал компромат. Но чего ты от меня теперь хочешь? Денег?       — Хочу встретиться с тобой, — Шахин от волнения крепко сжал плечо Насти. — Завтра. Время и место отправлю сообщением.       Настя теребила его за рукав, просила объяснить, что происходит. От кастрюли шел пар, стояла уютная тишина.       Женщина помолчала немного. Подумала, наверное, взвесила все. И вдруг послышался ее ответ, простой, быстрый, но невыносимо сложный и столь же неожиданный. Словно разорвалась водяная бомба размером с Землю.       — Хорошо, Девлет Гирей.       И Шахин вдруг почувствовал, как остро впиваются в грудь пуговицы его рубашки. Запах бульона стал невыносимо тошнотворным, все смешалось, закружилось, зазвенело… Зазвенело в ушах. Шахин выронил телефон, и он, булькнув, исчез в бульоне. Откуда-то сбоку приглушенно послышался вскрик Насти.