Таксидермист

      Крым, Севастополь, 2003 год. В гостиной съемного коттеджа — трое: русский с густыми светлыми бровями, гладковыбритый, хмурый турок и улыбчивый грек. Они сидят полукругом, на тяжелых кожаных креслах, а в центре, на полированном кофейном столике, лежит «кирпич» в гладкой коричневой обертке, с известной белой пылью внутри. Кирпич весит ровно килограмм. Богатство, которого хватит примерно на месяц разгульной, праздной жизни.  — Уверен, что ему можно доверять? — осторожно спрашивает турок. Они молоды; самому старшему, русскому, тридцать с небольшим. Они унаследовали это дело от своих отцов, которые, к счастью, уже ушли в небытие, предоставив сыновьям полную свободу действий. Они познакомились, сплотились и подружились, торгуя белой пылью, но в глубине души они не доверяют никому, кроме себя.  — Уверен, — русский со вздохом усталости лезет в карман и достает увесистую пачку денег. Кладет деньги на «кирпич», и эта маленькая инсталляция словно олицетворяет всю их жизнь. Только пистолета не хватает, думает турок.  — Входи!       В гостиную заходит, сутулясь, высокий мужчина в простом черном костюме. У него суровые темные глаза, густые усы и темные же волосы, в которые уже прокралась седина.  — Он говорит по-русски? — вновь спрашивает турок. Мужчина кивает, хоть вопрос был обращен не к нему.  — Саадет Гирей, — представляет его русский, с завидным спокойствием затягиваясь сигарой. Грек все так же весел, словно его умершие родители воскресли в лице этого Саадета Гирея, а турку не сидится на месте. Кто знает… Никому нельзя доверять.  — Сорок три года. Женат, есть два сына…  — Три, — мрачно поправляет его Саадет.  — Три, — презрительно соглашается русский. — Работал учителем, но год назад его уволили по подозрению в педофилии…       Турок давится собственной слюной и начинает рвано кашлять. Грек невозмутимо и весело хлопает его по спине.  — Сейчас он нищ, как пролетарий после распада Союза, и пришел к нам за помощью.       Грек смеется, турок шутку не понимает. Саадет Гирей бросает все такой же мрачный взгляд на «кирпич» и деньги, затем отворачивается, словно ни то, ни другое его не интересует.  — Впрочем, не только голод заставил его постучаться в нашу дверь, — продолжает русский, поглаживая свои аристократические бакенбарды. — Он желает работать вместо своего сына… как его там?  — Девлет, — бросает Саадет. — Девлет Гирей. Отпустите парня. Он молод и ничего не понимает.       Русский откидывается на спинку кресла, выпускает дым, щурится. Саадету явно неловко стоять здесь, ему будто некуда девать свои длинные руки, ноги, всего себя. Где-то в глубине души турок жалеет его, уже стареющего, но преданного своей семье. Жалеет, что у него самого не было такого отца, способного вытащить сына из грязи даже ценой собственной жизни.  — Его сын, — усмехается русский, — в восемнадцать лет сбежал из дома с парой одноклассников, благополучно пересек границу и обосновался в России, где примкнул к мелким распространителям из нашей команды. Карьерный рост, все дела, и вот Девлет Гирей уже крупный делец, на его попечении целый район. Заработав денег, мальчишка пожелал вернуться на родину, и мы отправили его в Севастополь. Мы шли у него на поводу, ведь он свою работу делал хорошо, но Девлет этим не удовлетворился… Прыгнул выше головы, захотел на наше место, захотел быть главным… Заговор подготовил, проще говоря.       Саадет слушает молча, не перебивая, а взгляд у него тяжелый, застывший. Турок вспоминает своего отца — необыкновенно тучного, не поместившегося в стандартный гроб.  — Да только не вышло ничего. Поймали Девлета, выпороли, приструнили. Тех, кого он склонил на свою сторону, выгнали, а его заставили вновь начинать с низов — ходить по паркам и предлагать товар глупым подросткам. Если попадется — его проблемы. Но вдруг появляется его папаша и заявляет, что Девлет — несмышленый малыш, которого нужно погладить по голове и отпустить домой.       Грек снова смеется, и турок шикает на него:  — Энзо!  — Отпустите моего сына, — повторяет Саадет, впервые распрямив плечи. Олицетворение древнего народа, сильный в своем стремлении спасти родную кровь, он нравится турку — как личность, как отец, которого у него так и не было. Впрочем, турок также знает, что подчиненные не должны быть умнее своих начальников.       Русский улыбается дьявольской улыбкой:  — А твоего сына никто не держит. Он сам не желает уходить.  — Тогда прогоните, — Саадет почти умоляет. — Заставьте уйти. Он сломает себе жизнь, прошу вас. Я буду работать за него.  — А ты точно не педофил? — вдруг настороженно спрашивает русский и тут же смеется:  — Ладно, пошутил. Знаю, что девчонка из класса твоего сына оклеветала тебя. Двойки ты ей ставил…       Русский некоторое время растягивает и вытягивает губы в разные стороны, раздумывая, а затем подзывает Саадета к столику. Тот несмело подходит.  — Девлета мы прогоним, не беспокойся. Как говорил мой отец, все когда-нибудь кончается и когда-нибудь начинается. Возьми.       Саадет берет кирпич и деньги и с недоумением держит их в руках, словно не зная, что с ними делать.  — Аванс, — кивает русский на деньги. — Распространишь килограмм — получишь больше.  — Не ради денег я сюда пришел, — гордо говорит Саадет, и русский презрительно фыркает:  — А ради чего? Ради великой идеи? Или ты представитель новой секты? Не выпендривайся и бери!       Саадет отступает, все еще нелепо держа символы своего будущего. Русский вздыхает еще раз, так горестно, словно его окружают полные идиоты, и указывает на дверь:  — Иди. Домой, в школу, к любовнице — куда хочешь. На распространение тебе неделя. Ребята проводят тебя и объяснят, что к чему.       Саадет, покачиваясь, уходит. Русский бросает сигару на пустой теперь столик и качает головой:  — Вот тебе и чистота помыслов…  — Что ты имеешь в виду, Алекс? — впервые подает голос грек, Энзо Ласкарис, смешливый парень двадцати восьми лет. Русский пожимает узкими плечами:  — Еще строит из себя саму невинность… Да семья Гиреев в этом кокаине по уши, отец его торговал и даже партнером был с моим дедом, брат его, Газы, торгует…       Газы Гирея, вспыльчивого, агрессивного, но верного, турок знает. Газы достаточно влиятелен в их картели, возможно, он и повлиял на сегодняшнее решение русского.       Дальнейшие слова Алекса подтверждают эту догадку.  — Зачем я его втянул? Чтобы не выпендривался. Газы так сказал — чтобы не выпендривался, что он один из всей семьи чистым остался.       Турок чувствует, что Алекс тайно завидует чистым, хоть и не стремится таким стать. Если захочет покинуть общество — ему пустят пулю в затылок. Кто? Да кто угодно, хоть этот Энзо Ласкарис, кажущийся безобидным, но отлично стреляющий в спину.  — У него еще два сына? Сколько им лет?       Алекс бросает на турка недобрый взгляд:  — А у кого из нас нет детей, Мехмед? У меня вон тоже дочка есть. И я от нее скрываю. И вы скрываете. И Саадет, — он произносит это с расстановкой, — будет скрывать.       Грек почему-то перестает улыбаться и задумчиво смотрит на остывающую сигару. Мехмед Османоглу вздыхает, понимая, что выхода нет, что это — полированный стол, наркотики, оружие, кровь цвета ржавчины — на всю, действительно на всю жизнь.       И Мехмед Османоглу принимает это, потому что ему нравятся деньги, нравится беззаботная жизнь и власть, которую они дают. Мехмеду Османоглу тридцать один, у него уже двое сыновей, и он думает, что делает все для них, хотя на самом деле даже не интересуется ими.  — В горле пересохло, — русский поднимается. — Пойдемте-ка в бар.       Они встают, застегивают пиджаки, с улыбкой выходят из гостиной, и только сигара, абсолютно равнодушная, мертвая, все еще дымится на полированном столе.

***

      Шахин назначил ей встречу в кафе, в просторном кафе с простым названием «Счастье». Признаться, поначалу он думал, что женщина просто ошиблась номером или сошла с ума, но потом она сказала: «Хорошо, Девлет Гирей». И Шахин выронил телефон, который упал в тарелку с горячим бульоном. Телефону тотчас пришел конец, но тогда Шахина это не особо волновало.       Шахин не верил в совпадения. Это неверие и привело его в кафе «Счастье», усадило за дальний столик и заставило наблюдать за каждым входящим и выходящим. «Если меня не будет, пройди к столику у окна. Закажи воду и жди», — написал он женщине позже, уже в торговом центре, с нового телефона. Настю пришлось оставить одну; впрочем, в эту ночь Шахин почти не вспоминал о ней, слишком сильно его потрясли простые слова: «Хорошо, Девлет Гирей».       Кто эта женщина, откуда она знает Девлета, кто дал ей номер Шахина, что за «мое чудо»? Вопросы, вопросы без ответов. Шахин запрокинул голову, на несколько мгновений закрыл глаза.       А затем, когда он уже вновь был в позиции сокола-наблюдателя, за столиком у окна уже сидела женщина. Шляпка, темные очки, пальто, даже перчатки. Она основательно подготовилась, за всем этим камуфляжем совсем не было видно лица. Впрочем, этим она и выдала себя — Шахин понял, что она не просто так села за этот столик, что это не совпадение.       Он осторожно достал телефон, написал: «Ты пришла? Буду через десять минут».       Две секунды спустя женщина за столиком у окна прочитала сообщение, не снимая темных очков. По ее фигуре, пусть подтянутой, но все же не девичьей, по одежде, по трясущимся сейчас рукам Шахин понял, что женщина немолода. Возможно, ей пятьдесят, возможно, больше. Она подозвала официанта, что-то негромко сказала ему. Через пару минут официант принес ей стакан воды; женщина сделала судорожный глоток и больше не прикасалась к стакану.       Шахином овладело странное, болезненное любопытство. Он понимал, что эта женщина, скорее всего, любовница Девлета, несмотря на возраст, и Девлет дал этот номер специально, но все же было в женщине что-то смутно знакомое. Звенья, думал Шахин, все люди — звенья одной цепи. Цепь путается, закручивается, ржавеет, но не разрывается, и все вокруг связаны ею — сильнее, чем они думают. «Мое чудо… Рамки только внутри нас… Я твоя София, Соня — неужели не узнал? Номер дала та девочка, которая принесла конверт с фотографиями… Ты следил за мной и за моими любовниками…»       Лысый мужчина, дремлющий рядом с Махмудом и Фахрие на фотографии. Его «верный человек», который за всеми следит, всех фотографирует и не попадается, потому что на него никто не подумает. Фотографии принесла девочка… Она вне подозрений, она — ребенок, никому не придет в голову прятаться от нее…       Нужно увидеть ее лицо. Лицо — ответ. Или, в крайнем случае, новый вопрос, приближающий к разгадке на шаг.       И Шахин рискнул. Размашисто пригладил волосы, одернул пиджак, спрятал телефон в карман. И, одним махом преодолев несколько метров расстояния, подсел к женщине, словно так все и должно было быть.       Сначала женщина ничего не сказала, просто посмотрела на Шахина сквозь свои темные очки, поджала темно-красные губы, поднесла руку в перчатке к виску, будто у нее болела голова. Тонкие губы, вполне женственный подбородок, прямой нос, морщины у рта. Женщина, фотографию которой он раздобыл еще пять лет назад, старая, но не желающая мириться со старостью, владелица борделя, где держали Настю. Сафие Османоглу.       Шахин остолбенел. Замер, не шевелился, даже не моргал — статуя с широко раскрытыми в шоке глазами. Кого угодно он ожидал увидеть за этим столиком, даже погибшую мать Насти, но только не Сафие. Как?..  — И? — Сафие вложила в этот звук весь трепет своей души. — Кто ты?       Конечно, она его не знает, она не так удивлена. Шахин кое-как пришел в себя и, все еще недоверчиво хмурясь, посмотрел на шарф Сафие — цветастый, легкий, весенний. Он чувствовал себя учеником у доски — ответа нет, а класс ждет, учитель стучит указкой по столу, но ответа нет, и от волнения все мысли вылетают из головы, словно мухи в открытую форточку.  — И? — повторила Сафие, похоже, теряя терпение. — Девлет послал тебя?       Черт, ведь он был уверен, что в этой игре он — ведущий. Но нет, с тайн слетают покровы, и вот уже Рейхану нельзя доверять, Настя поет собственную арию, а тут еще и Девлет Гирей так неожиданно объявился! Старший брат, которого он видел всего пару раз в жизни, но которым дорожил, как осколком прошлого, оказывается, любовник престарелой Сафие Османоглу! И перед Сафие сидит Шахин, впервые ничего не знающий, впервые шокированный.  — Я…       Он покачал головой, надеясь привести мысли в равновесие. Сафие ждала, рассматривая свои перчатки. От дальнейшей стратегии зависело все — уйдет она или останется, расскажет или промолчит, ответит или задаст следующий вопрос.  — Я его близкий друг.       Скользкая позиция, очень скользкая, легко упасть, трудно балансировать. Сафие начала стягивать перчатки:  — Девлет побоялся прийти?  — Вы тоже боялись, — парировал Шахин. — Постарались спрятаться. Эта одежда, очки, шарф. Думали, что вам это поможет?       Сафие вздохнула, ее и без того тонкие губы сжались, превратившись в красную нить. Грудь, очевидно, увеличенная, вздымалась и опускалась, словно от болезненного возбуждения.  — Что Девлету нужно от меня теперь? — повторила она вопрос, уже заданный вчера по телефону. — Прошло одиннадцать лет, чего он хочет?  — Мести, — выпалил Шахин, сам того не ожидая. Он озвучил собственную цель, и цель Насти, и цель этого Махмуда Османоглу…       Сафие это не порадовало:  — И за что же он хочет отомстить?       Легкий вопрос, подумал Шахин. Переведем стрелки.  — За то, что вы с ним сделали.       Если Сафие спросит: «И что же я с ним сделала?», тогда беседе придет конец. На всякий случай Шахин начал перебирать варианты, вроде «опозорила», «обесчестила», «лишила невинности», «нанесла моральную травму видом своей груди»…  — Я ни в чем не виновата, — Сафие вдруг скривилась и уж совсем неожиданно сняла очки. Ее глаза были, странно, полны слез. Сафие перчаткой начала тереть левый глаз:  — Я имела право впасть в ярость. У меня за спиной он развлекался с какой-то потаскухой!       Слово прозвучало слишком громко, и Шахин огляделся; впрочем, посетители, еще редкие в столь ранний час, были заняты своим завтраком.  — Но не стоило идти на крайние меры, — вставил Шахин, полагая, что на крайние меры Сафие все-таки пошла, иначе не плакала бы сейчас. Сафие начала тереть теперь правый глаз уже мокрой перчаткой:  — Он говорил, что любит меня. Я не верила, ведь разница в возрасте была большой, но он убедил.  — Рамки только внутри нас…       Сафие судорожно всхлипнула, и Шахину вдруг стало жаль эту старую, разбитую, заплаканную женщину, которая рассказывает подробности своей интимной жизни совершенно незнакомому человеку.  — И затем я застала его с этой девицей! Я имела право рассердиться. Имела право сделать так, чтобы он больше никогда не изменял мне… чтобы не смог изменить.       Ах, черт! Шахин даже вздрогнул — настолько неожиданной и острой была догадка.  — И вы лишили его физической возможности изменять.       Сафие бросила перчатку на стол и пристально, изучающе посмотрела на Шахина:  — Насколько вы с Девлетом близки? Как много ты знаешь?       Шахин стрелял наугад, не целясь, но он был уверен, что пули попадают куда надо.  — Вы виноваты в том, что Девлету вдруг стало не до женщин.  — Это был несчастный случай, а достоинства его лишили уже в больнице, — сказала Сафие с внезапным равнодушием. — Так зачем он тебя послал? Хочет денег на операцию?       Почему она все рассказала? Ведь Шахин мог оказаться кем угодно. Неужели не узнала его голос, неужели ничего не заподозрила? Шахин почти ничем не рисковал, а она… Что-то здесь не так, слишком она откровенна, слишком быстро поверила ему, словно все так и должно было быть. Еще неизвестно, кто здесь кот, а кто мышь.  — Та девочка, Лейла, дала твой номер и показала фотографию: парк, ты беседуешь с каким-то мужчиной, он сидит спиной, ты смотришь прямо в камеру.       Шахин вздрогнул и с недоумением посмотрел на женщину. Сафие снисходительно улыбнулась; она уже не плакала, нет, — с высоты своих лет улыбалась ему, впервые попавшемуся в чьи-то умело расставленные сети. Узловатыми, но мягкими пальцами она прикоснулась к его руке.  — С тобой мы вчера говорили, ты назначил мне встречу. Возможно, брат рассказал тебе все, но ты…  — Послушайте, — он вырвал руку, — что вы…       Сафие не дала договорить:  — Но ты все не так понял, Шахин Гирей.       Теперь Шахин даже не удивился, он свой дневной лимит исчерпал. Все вокруг — посетители, столики, горячий чай, цветастый шарф Сафие — все вытягивалось, тускнело, завязывалось узлом, который не развязать. Головоломки, вопросы, Девлет Гирей, его пожилая любовница, девочка Лейла, которая знает все обо всех, Мехмед Османоглу, Рейхан, черт побери его крашеные глаза…       Рейхан… Новая догадка заставила Шахина побледнеть, как от сердечного приступа. Сафие что-то говорила, но он не слышал ничего, кроме голосов в собственной голове, повторяющих отрывки бесед с покровителем. Сафие жестикулировала, но все перед глазами плыло, сливалось в огромное цветное пятно, и четким было лишь скорбное, уже знакомое лицо Рейхана. Несколько секунд, всего несколько секунд длилось осознание; затем Шахин, не обращая на Сафие внимания, сорвался с места.       Выбежал из кафе. Невидимый узел на шее душил; Шахин быстро, судорожно расстегнул рубашку до груди, уже подбегая к машине. Спокойно, черт побери, спокойно! Чертова ручка, заела… Зеркало, ремень… не пристегивается, спокойно… мотор, газ… Возьми себя в руки, Шахин Гирей! — Почему ты помогаешь мне? Сам нашел меня, сам взялся за это дело…  — Я ваш преданный друг, ханзаде. Мне жаль вас, жаль вашу молодость, жаль ваших родителей. Протягиваю руку помощи.  — Не верю.  — Ваше дело. Я лишь прошу вас не торопиться. Чтобы сотворить шедевр, нужно время. Месяцы, даже годы.  — Вы изучали психологию?  — И философию тоже, со школы. Ницше, Фрейд, позже Шопенгауэр. Не живи прошлым, как говорится.  — Это слащавая ложь, прошлое никогда не отпустит.  — А каким было твое прошлое, Рейхан?  — Никаким. Считайте, что у меня нет прошлого. Считайте меня роботом, созданным лишь год назад, в тот день, когда мы встретились.  — Что ты знаешь обо мне? Все. Что я знаю о тебе?  — Все.  — Ничего. Это несправедливо.  — Если бы в мире была справедливость, ваши родители были бы живы, а вам не приходилось бы прятаться от самого себя.  — Пять лет насмарку, значит?! Кто подослал тебя, чертенок, кто? Рейхан? Значит, он все это время еще и следил за мной? Да кто этот человек, что ему от меня нужно, зачем он подошел так близко?  — Ты гей?  — Никогда им не был.  — За что тебя лишили самого дорогого, что может иметь мужчина?  — За любовь. За любовь…       Рейхан, Рейхан, Рейхан! Шахин увеличивал и увеличивал скорость, обгоняя машины одну за другой. Он чувствовал себя мышью, которую ученые загнали в картонный лабиринт и смотрят на нее сверху громадными, пронзительными глазами.

***

      Вчера Шахин оставил таблетку на кухонном столе. Конечно, ни на мгновение он не отвлекался от дела. Настя надеялась, что после разговора с той странной женщиной он забудет про Мехмеда Османоглу, но нет, пакетик с ядом нашел ее и в этот раз.       Сейчас Настя задумчиво размешивала чай, а таблетка медленно, но верно растворялась. Полдень, самый скучный полдень из всех, что ей доводилось видеть. И почему нельзя было убить Мехмед-бея сразу? Еще двадцать четыре дня терпеть эти мучения!       Таблетка растворилась. Настя вздохнула с выражением полной безнадежности, взяла стакан и направилась к кабинету. От ее стола до матовой двери кабинета было всего шагов десять, но тут же находился и угол, и в ту секунду, когда Настя проходила мимо, из-за угла появился человек.       Разумеется, сначала Настя не увидела человека. Она вообще не увидела ничего, кроме лужи чайного цвета и осколков вокруг. Затем донесся звон, и Настя поняла, что стакан разбился, отлетев в сторону. Чаю, как, впрочем, и таблетке, пришел конец. Где-то там, в луже, плавали остатки смертельного яда.       Затем Настя обернулась и увидела виновника этого великого события. Парень лет двадцати пяти с глубоко посаженными хитрыми глазами. Темные волосы он старательно собрал в пучок, но они выбивались тонкими прядями, вились. Футболка с какой-то надписью, читать которую Настя не собиралась, кожаная куртка, наушники.  — Извините, — парень кивнул на осколки. — Вы в порядке?  — Да, — выдавила Настя и почему-то тоже посмотрела на осколки, словно они были семейной реликвией. Парень усмехнулся:  — Так вы работаете здесь?  — Да, — бросила Настя, собираясь пойти за совком. Разговаривать с парнем ей совсем не хотелось, хоть она и была ему… благодарна. Теперь и таблетки нет, и совесть терзать не будет.  — А я вот ищу кабинет Мехмеда Османоглу. Сказали, что на этом этаже.       Отходя к своему столу, Настя нечаянно наступила на осколок; раздался хруст стекла, и парень почему-то улыбнулся, будто ему все это доставляло радость. Быть может, не улыбался, а смеялся — смеялся над ней.  — Кабинет за вашей спиной, — сказала Настя, пытаясь смягчить тон, чтобы не казаться грубой. Все-таки она здесь всего лишь секретарша. Галстук, белая блузка, юбка до колен. Чай и кофе с разбавленной дозой смертельного яда — раз в день, строго по расписанию.       Парень повернулся, вслух прочитал:  — Главный директор Мехмед Османоглу.       И рассмеялся:  — Надо же, если бы знал, не сбил бы вас.  — Ничего страшного, — вымученно улыбнулась Настя, молясь всем богам, чтобы он убрался. Парень уходить не торопился:  — Я Махмуд, а вас как зовут? Вы не подумайте, я просто хочу извиниться по-человечески.  — Уже извинились, — вздохнула Настя. — Я здесь уберу, а вы идите к Мехмед-бею, не беспокойтесь.       Парень потоптался немного на месте, затем с улыбкой кивнул ей, бросил прощальный взгляд на осколки — и скрылся в кабинете. Настя выдохнула, опустилась на стул. Лужа разливалась, как амеба на картинке из учебника биологии, вытягивала ложноножки, тянулась к Насте, и цветом она напоминала кровь.       Так не может продолжаться, думала Настя позже, когда собирала осколки в совок и несла к мусорному ведру. Уже второй раз дело проваливается, не иначе как сама судьба решила в это вмешаться. Или мысли и впрямь материальны, и цель порождает средства — ведь на самом деле Настя не хочет убивать Мехмед-бея.       Настя не знала, когда именно появилась эта мысль. Когда тело силача с глухим стуком упало на доски. Когда Шахин прижал ее к своей широкой, обнаженной, теплой груди. Когда появился Мехмед Гирей, окровавленный, обиженный на брата и на жизнь. Когда она поняла, что смерть — не игрушка, не приключение, не откровение и не простой конец, а ужас, грязь, тьма и боль.       Быть может, эта мысль была всегда. Быть может, она все эти два года знала, что не хочет убивать Мехмеда Османоглу, что его смерть не потушит пожар в ее душе, что месть ни к чему не приведет. Быть может, она просто поставила себе цель, чтобы выжить, чтобы у жизни появился смысл. И теперь, когда цель была так близка, Настя осознала, насколько глупыми были ее мечты о блюде, которое подают холодным.       Отец, мать, школьные учителя, тетя Леда, подруга из борделя — все говорили ей, мол, не живи прошлым, стремись в будущее. Настя отмахивалась от этих бестелесных уже голосов, зная, что они бесконечно правы.       Настя по-прежнему хотела отомстить Мехмед-бею, ненависть к нему не прошла, не сменилась жалостью. Но смерть — слишком легкая и в то же время слишком тяжелая кара. Легкая для него, тяжелая для нее. Убив человека, она не сможет жить как прежде.       Солнечный зимний день. Почти не холодно, и хочется улыбаться, щуриться от света, отраженного снегом. Настя прислонилась к колонне, оглядела двор с припаркованными кое-где машинами, убедилась, что никого нет, — и решилась позвонить Шахину. Он научил ее стрелять и танцевать севастопольский вальс, он купил ей квартиру, спас ее от Ахмеда и от полуночных хулиганов, обнимал несчетное количество раз, а однажды почти поцеловал. Он убийца, но он мягкий, свой, знакомый и близкий, он поймет, в такой хороший день он обязательно простит.  — Алло, Шахин? Можно кое-что сказать?  — Ты уже сказала. Ладно, говори, что у тебя?       Ее сразу насторожил тон — бесцеремонный, равнодушный. Но назад пути нет.  — Сегодня я снова не смогла дать ему таблетку.       На несколько секунд Шахин замолчал, затем как-то рвано кашлянул и рассмеялся:  — Таблетки? Да забудь ты об этих таблетках!       Настя не успела обрадоваться — он добавил:  — Прикончим его одним махом, чего тянуть! К чему все эти игры, шахматы, карты, нарды…  — Шахин, — осторожно вставила Настя, — о чем ты говоришь?  — Ты же говорила, что хочешь быстро все закончить? Вот и закончим. Быстро, но очень болезненно. Цианистый калий. Или что-нибудь покрепче.       Он говорил быстро, но с расстановкой, и Настя отлично все понимала, но спросила еще раз:  — В смысле?  — Такая же таблетка, точно так же в кофе или чай, но эффект будет совершенно другим. Был Мехмед-эфенди — и нет его. Понимаешь, милая?       Милая… У Насти задрожали колени и руки, заколотилось сердце. Проклятая романтика, возьми себя в руки, тебе человека убить предлагают, не на пикник сходить! Цианистый калий…  — Шахин, — Настя сжалась, опустила голову, даже перешла на полушепот. — Может, не стоит?..  — Стоит, Анастасья, стоит. Переходим на новый уровень, играем по-крупному! Теперь нет никого, кто мог бы нас сдерживать. Ну что, ты…       Настя не услышала продолжения — она бросила трубку, нагло и смело завершила вызов раньше него. Цианистый калий? Играем по-крупному? Мехмед-бей выпьет чаю и умрет в течение десяти секунд, а Настя станет невольным свидетелем того, как у него глаза из глазниц вытекают? Нет уж, хватит!       Она медленно, осторожно спустилась по лестнице, будто боясь погони, — а затем, глубоко вздохнув, бросилась бежать. Инстинкт самосохранения всегда толкает на бег и никогда не заставляет нападать, нападение как рефлекс свойственно лишь хищникам, тем, кто умеет кусаться, а беззащитных на нападение толкает только сознание. Сейчас, убегая, Настя не думала ни о чем — только хотела спастись от смерти, своей и чужой, спастись от прошлого, от вечной, порочной связи с ним. Убегала от Шахина, от Османоглу, от парня в кожаной куртке, который сегодня положил конец ее метаниям, убегала от самой себя. Волосы ее растрепались, такси отсюда не поймаешь, и не хочется ловить, дом не так далеко, можно и бегом…       Словно антилопа от льва, словно ласточка от сокола, Настя убегала, улетала в неизвестность от того, в ком успела разочароваться за несколько минут разговора. Почему он не может просто быть человеком, почему не может держаться одного берега? То учтивый, заботливый, то почти любящий, то вновь угрожающий, то странный, то понятный, то ласковый, то жестокий… Изменчивый, как та амеба из учебника. Принимающий форму, которая ему удобна. Шахин Гирай, Гирей, Герай…       Настя остановилась, облокотилась о спинку лавки, чтобы отдышаться. Зимний парк, пустынный и угнетающий, шептал ей: «Не сможешь, не сможешь…»  — Смогу! — упрямо заявила Настя и, стараясь не оглядываться так затравленно, шагом отправилась домой.       Дома она тщательно заперла дверь, прошла в спальню, вытащила из шкафа свой старый чемодан. Во внутреннем кармашке, свернутые и перевязанные лентой, лежали деньги — одиннадцать тысяч лир. Не так много, но и не совсем уж мало. Хватит… на билет. Или на то, чтобы нелегально переправиться в Грецию. Или в Крым.       Может, лучше уехать куда-нибудь в Диярбакыр, Кайсери или Измир? Впрочем, нет, у Шахина наверняка длинные руки, в Турции он найдет. И в Греции найдет, и в Крыму. В Германию! Пока он туда доберется, Настя успеет что-нибудь придумать.       И она, воодушевленная новым планом, ведомая лишь инстинктом самосохранения и не думающая ни о чем, бросилась собирать вещи. В Германию… Завтра уже не будет смертельных ядов, мести, Шахина и прочих ужасающих вещей.       «Не глупи, Анастасия, вспомни, как у тебя задрожали колени, когда он тебя милой назвал. Он тебе не безразличен, совсем не безразличен, ты не сможешь уехать просто так, бросив его. Он не отпустит, даже если не будет держать».  — Смогу! Что я ему, игрушка? То таблетки подсыпай, то мгновенный яд… Сбегу! Забуду! Да будь ты проклят, Шахин Гирай, чтобы не свела нас больше судьба!       Мехмед Османоглу расхаживал по своему кабинету, заложив руки за спину, и сосредоточенно переваривал недавно полученную весть.       Вчера он разыскал одного из тех оболтусов, которых два года назад посылал допрашивать Энзо Ласкариса, и задал оболтусу простой вопрос: «Куда вы дели дочку Энзо?» Оболтус помялся, подумал и заявил, что дочку Энзо они назвали турецким именем, нарисовали ей паспорт и переправили через границу на лодке. Далее оболтус в этом деле не участвовал. «Хатидже», — сообщил он напоследок. «Мы назвали ее Хатидже».       Сегодня утром он навел справки и выяснил, что в бордель Анастасия попала из кафе, в котором работала посудомойкой, а туда — из подпольного завода по производству кокаина. А на завод ее отправили оболтусы, которые удачно переправили ее из Греции, но везти в Стамбул поленились. Так девушка переходила из рук в руки, пока не попалась на глаза непутевому Ахмеду и не пришла в особняк. Анастасия, у которой в паспорте значится «Хатидже Арслан».       Сегодня в полдень, незадолго до визита Махмуда, Мехмед-бей пригласил к себе вчерашнего оболтуса и, волнуясь, показал ему фотографию Анастасии — копию той самой, которую Ахмед гордо разорвал. Оболтус узнал девушку сразу. Обрадовался, что смог помочь хозяину.       Оболтус и Махмуд ушли три часа назад, а Мехмед все ходил по кабинету, не зная, что предпринять. Анастасия-горничная оказалась дочерью Энзо Ласкариса, человека, с которым они многое пережили вместе и за смерть которого Мехмед когда-то хотел отомстить, но потом забыл, как забывал многое. Девушка утверждает, что потеряла память, помнит только свое имя, но мало ли… Девушка вполне безобидна, работу свою делает хорошо, миловидная, ни в чем не повинная девушка. Опасная девушка. Такие, как она, годами могут вынашивать месть. Такие, как она, больнее всех бьют в спину.       В конце концов, она может просто сдать его полиции. Тоже неплохая месть, не настолько романтичная, но суровая. Анастасия, что же ты скрываешь, девочка?       Мехмед-бей решился. Вновь волнуясь, набрал номер одного из своих верных людей.  — Бюлент? Быстро, запиши адрес: улица Гизлибахче*, дом 23. Там живет девушка, которая мне очень нужна. Понял? Нужна. Захвати своих и тихо, без криков и насилия, приведи ее на склад. Управься до вечера. Жду.       Короткие гудки — Бюлент всегда первым бросал трубку, всегда слушал, не перебивая, никогда не ошибался. Впрочем, Бюлент понимал слово «насилие» весьма узко — если крови нет, то и насилия нет. А избивать без крови он умеет.       Мехмед-бей недовольно хмыкнул, отвернулся к окну и начал монотонно качать головой, будто пытаясь прогнать дурные мысли. В эти мгновения он ненавидел себя за то, что собирался сделать, но иного выхода не было.       Инстинкт толкает на бегство, сознание заставляет нападать, и нападать даже яростнее, чем в обычное время, ведь на кону — безопасность, на кону — жизнь. Мехмед-бей тряхнул седеющей головой — и улыбнулся городу за окном. Ничего, скоро и с этой проблемой будет покончено.       На улице Гизлибахче, в доме 23, Анастасия Ласкари собирала вещи в старый чемодан, напевая колыбельную матери, которая начиналась словами: «На небе ясном столько звезд, дочь жемчужная моя…» Завтра, думала она, начнется новая жизнь. Или продолжится старая — неважно.       Анастасия Ласкари не знала, что лично для нее завтра может и не наступить. И совсем не по вине того таксидермиста, который так неправильно нравился ей и от которого бежала сейчас.