Таксидермист

      Крым, Бахчисарай, 2007 год.       У Лены на подоконнике стоят горшки с геранью и какими-то полосатыми растениями, названия которых девушка не знает. Она совсем не интересуется ботаникой — растения любит мать, женщина настолько близкая к воспетым идеалам, что Лене становится не по себе. Ее мать умеет готовить около сотни блюд, делает уборку со скоростью супергероя, бесконечно любит своего мужа и мягко, ненавязчиво заботится о дочери. Лена совсем не похожа на мать — худенькая, угловатая, словно оставшаяся подростком. Лена рисует, тайно любит своего одноклассника, упорно читает Фридриха Ницше и мечтает когда-нибудь уехать туда, где ее внешность не будет никого интересовать.       Впрочем, не такая уж она и некрасивая. Отец, владеющий небольшим бизнесом, часто говорит: «Моя красавица». Лене от этого не становится лучше. И хуже не становится — Лене, откровенно говоря, уже все равно. Лишь один раз она попробовала накрасить глаза. В итоге попала под дождь, тушь потекла, Шахин Гирей так и не увидел ее красивой и нежной. Наверное, он привык к ней такой, больше похожей на мальчишку в своей растянутой одежде.       Иногда Лене хочется разбить эти горшки с геранью, выбросить в окно косметичку, подаренную матерью, затем вылезти из собственной кожи — и сбежать от самой себя. В такие моменты она смутно скучает по Шахину Гирею, по единственному человеку в мире, который ее понимает.  — Сансевиера, — читает она с монитора, угрюмо поглядывая на полосатые жесткие листья. — Щучий хвост. Прямо идеальное растение для нашей семьи.       До конца недели им с Шахином нужно сдать проект по всемирной истории. Наброски уже сделаны, завтра обсудят детали, заодно Лена извинится за то, что ответила отказом на предложение встречаться. «Я не разобралась в себе», — скажет она и, возможно, возьмет Шахина за руку. «Не поняла еще, действительно ли это мне нужно».       Лена не успевает придумать еще отговорку — кто-то стучит в окно. Уже совсем темно, девять вечера, кому понадобилось ходить под окнами?       Стук повторяется. Лена машинально встает и пятится, но тут же осознает, что бояться совершенно нечего. В их маленьком скучном городке нет убийц и полуночных маньяков.       Дома никого нет: мать ушла к подруге, отец не появлялся с самого утра. Лена оглядывается в поисках оружия, ничего не находит и от безысходности спрашивает:  — Кто там?  — Я. Лена, открой. Я Шахин.       Лена вздыхает с облегчением, невольно поправляет волосы и бежит к окну. Какой неуклюжей и уродливой она кажется себе сейчас! Убирает с подоконника надоевшие горшки, открывает.       Шахин покачивается, словно от усталости. Рядом с ним его младший брат. У Шахина кровь на шее и плечах, белая рубашка стала совсем красной. Лена коротко вскрикивает и тут же зажимает себе рот рукой.       Понятие «шок» Лене незнакомо. В критических ситуациях она сперва действует, а затем, спустя много часов, плачет. И сейчас она трясет головой, чтобы успокоиться, и затаскивает Шахина в комнату. Он слаб, едва двигается. Сколько же крови он уже потерял?       Шахин медленно садится на пол, запрокидывает голову и тихо просит позаботиться о брате. Мехмед, съежившись, все еще стоит на улице, и Лене приходится вылезти в окно, обнять ребенка и попытаться его успокоить. Вскоре Мехмед уже сидит на ее кровати, разглядывая свои растопыренные пальцы. Его поведение пугает Лену, но еще больше ее пугает Шахин, окровавленный и уже теряющий сознание. Что делать?       Она благодарит бога за то, что дома никого нет. Дом деревянный, двухэтажный, с подвалом и чердаком. Лена от волнения чешет голову, мучительно долго думает. Затем, будто сорвавшись, бросается к Шахину и начинает расстегивать его рубашку. Он не двигается, только смотрит на нее удивительно чистыми, огромными глазами. Так смотрят уже обреченные люди, и Лена торопится. Она понимает, почему Шахин пришел к ней, почему нельзя в больницу, понимает, что теперь надо укрыть его ненадолго. Понимает без слов, взгляды говорят громче.       В него стреляли. Раны почернели, кровь запеклась, остановилась. Пули только задели, раны неглубокие, и Лена позволяет себе обрадоваться — ей не придется извлекать пулю, к чему она уже приготовилась. Она мотает головой, чтобы отогнать картины фильмов, в которых девушки с идеальной внешностью спасали своих возлюбленных. Просит Шахина подождать, подхватывает рубашку и выбегает.       Рубашку, ужасно пахнущую кровью, Лена засовывает в пакет. Надо сжечь позже. Долго ищет аптечку, находит в ящике кухонного стола, едва не роняет все лекарства. Успокойся, Елена Александровна, успокойся… Нужна вода, горячая вода и полотенце.       Возвращается к Шахину. Мехмед сидит все в той же позе, пялясь на свои пальцы и беззвучно вытягивая губы. Лена испуганно смотрит на него, хочет что-то сказать, но тут Шахин окончательно теряет сознание.  — Дьявол! — вырывается у Лены. Она садится рядом с Шахином, одной рукой обхватывает его за плечи, начинает протирать его раны. Его волосы щекочут ей запястье, Лена морщится от осознания несправедливости бытия. Что же с ним произошло, кто же с ним так поступил? Ведь Шахин, вопреки всем стереотипам о предпочтениях отличниц, невероятно хороший парень. Правильный, он даже на светофоре никогда не двигается раньше времени, а с девушками обращается так, будто их из хрусталя делают. Все понимает, все чувствует.       Лена следует руководству по первой помощи, которое читала однажды. Промыть, продезинфицировать, наложить повязку. Менять ее каждые два часа. Или каждый час? А если кровоточить будет? А зашивать не надо?       Лена чертыхается про себя, обматывая плечо Шахина бинтом. Остановилась же кровь, авось не пойдет теперь… Краем глаза видит, что Мехмед высоко поднял руки и сидит так уже долго. Мальчик так ничего и не сказал. В таком возрасте потрясения очень опасны; Лена, как и Шахин, интересуется психологией и знает, к чему приводят детские травмы.       Но не до Мехмеда сейчас. Шахин очнулся; от боли он стискивает зубы, чтобы не пугать Лену стонами.       В какой-то момент Лена оказывается слишком близко к его глазам и едва сдерживается, чтобы не заплакать. Не сейчас!  — Подними руку, — глухо говорит она, опуская голову. Шахин поднимает руку, и Лена закрепляет бинт, переходит к следующей ране, почти незначительной. На его руках много царапин, словно от осколков.       Шахин хочет что-то сказать, но от слабости может только облизывать совсем сухие губы. Лена кивает — понимает, что он благодарит.       Перевязав, наконец, все раны, Лена подает Шахину самую растянутую свою футболку:  — Может, впору будет…       Шахину футболка впору. Он пытается подняться и, наверное, уйти, но Лена не позволяет — тянет его за руку, усаживает на кровать, рядом с Мехмедом. Смотрит на растрепанных, раненых и отчаявшихся братьев Гиреев.  — Домой вам нельзя.       Шахин кивает. Он неестественно бледен, ему нужно поспать и подкрепиться, отдохнуть хотя бы денек. Мехмед сосредоточенно грызет ногти, прислонившись к плечу брата. Подступает ночь.  — Лена! — раздается голос матери, особенно отталкивающий сейчас. Лена вздрагивает и с ужасом оборачивается. Мать где-то на кухне, на первом этаже. Есть еще несколько минут.  — Пожалуйста, — она берет Шахина за руку, помогает ему подняться. — Выйдешь отсюда, в конце коридора лестница на чердак. Они туда редко заходят.  — Не надо, — бормочет Шахин. — Мы лучше…       Лена молча ведет его к двери, тормошит Мехмеда, выталкивает обоих в коридор. Сама бежит вниз, к матери. Окровавленная рубашка и аптечка лежат под кроватью.       Этой ночью Лена спит на чердаке, рядом с Шахином и Мехмедом. Постоянно проверяет, не кровоточат ли раны, меняет повязки, следит за температурой. Шахин, к счастью, не бредит. Не спит — смотрит на Лену, держит ее за руку, постоянно порывается уйти. Благодарит ее сотни раз. Лена незаметно улыбается. Жалеет его до боли в своем еще юном сердце. Хочет спросить, но так ничего и не спрашивает. Он пришел к ней не затем, чтобы дать ответ. Лена понимает, что люди, выстрелившие в него, могут преследовать, и просит Шахина остаться еще ненадолго.       Ей тяжело даются эти три дня, которые братья Гиреи проводят на чердаке. Она словно ходит по раскаленному лезвию, тонкому, как волосок, стараясь не упасть в потоки лавы. Отец и мать каждый час, каждую минуту заставляют ее дрожать от страха — то спрашивают, почему она такая бледная, то собираются достать что-то с чердака, то интересуются делами в школе, в которую Лена уже два дня не ходит. Утром она уходит в школьной форме, а затем, улучив момент, возвращается дворами, забирается на чердак по садовой лестнице, влезает в окошко. Через несколько часов уходит тем же путем. Всего два раза проворачивает она этот трюк, но обливается холодным потом при мысли о том, что ее могут поймать. Не за себя боится — за Шахина с Мехмедом.       Три дня спустя, глубокой ночью, Шахин и Мехмед уходят. Шахин обнимает ее напоследок, чуть морщась — раны еще болят. Лена не может заплакать, хоть и понимает, что слезы сейчас очень уместны. Она смотрит на Шахина как-то сурово и с осуждением. Скрывает, как сильно ей хочется уйти с ним, как сильно ей хочется избавиться от школьной формы, от рамок и ограничений. Куда бы он ни шел…       Ей кажется, что все это неправдоподобно. Как простой школьник мог впутаться в такую ужасную историю, как он мог получить пулю в плечо, зачем он теперь сбегает в другую страну? Все это не вписывается в рамки их маленького скучного городка, где не происходит ничего интереснее дешевого цирка раз в три месяца.       Лена дарит Шахину книгу Фридриха Ницше, свою любимую. Прячет в книгу незамысловатую записку, в которой не признается в любви, но надеется на будущее, неважно, плохое или хорошее. Мехмед смотрит испуганно и тоскливо.       А затем они выходят через окно, и Лена ставит горшки с геранью на место. Все возвращается на место. Она удаляет историю поиска: «как оказывать первую помощь», «что делать при огнестрельном ранении», «как добраться из Крыма в Турцию и не привлечь внимания»… Остается лишь один запрос, тот, старый, олицетворяющий всю ее жизнь, настолько серую, что даже полосатые растения кажутся интересными.  — Сансевиера, — читает Лена, оглядывая свою комнату, в которой ничего не изменилось. — Щучий хвост.

***

— Запомни, Настя, любовь очень проста, вот как эта груша. Что ты делаешь с грушей? Берешь и ешь. Что ты делаешь с человеком? Берешь и влюбляешься в него. Любовь проста, но непросто объяснить, почему ты кого-то полюбила. Он некрасив, у него уши торчат, глаза обычные, карие, нос как обрубленный, волосы жесткие… Но любишь же ты его за что-то. И характер не такой, обидчивый он, даже склочный, а то и непостоянный, непонятный. А есть еще паренек, красоты неземной, и мягкий, как сливочное масло в нашем магазине. Но не его ты полюбила, а того, первого, всего такого нескладного, похожего на кривое деревце. И даже себе самой не можешь объяснить — почему.       Настя вспоминает эту «проповедь» тети Леды, продавщицы в магазине ее отца. Вспоминает совсем некстати — не о любви сейчас стоит думать, а о том, как сбежать.        Шахин, будто подслушав мысли, обнимает Настю крепче, чтобы она не брыкалась, склоняется и шепчет:  — Смотри!       Они — за углом дома номер 24, улица Гизлибахче. А у дома 23 происходит странное: мужчины в одинаковых черных костюмах, беспокойно оглядываясь, ждут. Время от времени из окна вылетают полотенца, свернутые покрывала, одежда и посуда; все это щедрым дождем орошает головы бедных мужчин, но они безропотно ждут, не жалуясь.       На лицах мужчин — усталость и равнодушие, они растрепаны, избиты, пиджаки у них расстегнуты, некоторые сидят на плитке мостовой и обмахиваются ладонями, хотя на улице холодно. По лбу Насти стекает раздражающая капля крови — она поранилась, ударившись о дверь черного хода, когда Шахин выталкивал ее из дома. «Спрячься за углом того дома, жди меня», — сказал он и остался с дюжиной посланцев Мехмеда Османоглу. Настя, убегая, слышала крики и выстрелы, и ей было противно, мерзко, но выхода не оставалось.       Двадцать минут назад Настя забежала за угол этого дома и притаилась, вжавшись в стену. Из ее дома еще некоторое время доносились крики, а затем все стихло, и появились хмурые, помятые, опозоренные посланцы. Они щурились, громко ругались и недоумевали:  — Куда он делся?       Пять минут назад Шахин, как бог из машины*, вылез из-за ее спины, ласково обнял Настю и грубо закрыл ей рот рукой.       Теперь Настя смотрит бесплатное кино с участием десяти разбитых в хлам мужиков, а Шахин с издевкой подбадривает:  — Смотри!       Он бормочет что-то неразборчивое, затем добавляет:  — Твой Мехмед Османоглу. Ты отказалась его убивать, а он на тебя целый отряд наслал, любуйся!       Насте становится обидно, аж до смерти обидно. Из-за того, что Шахин так груб с ней, еще и этого негодяя «твоим Мехмедом» называет… Из-за того, что ей хочется многое сказать, спросить, но рука Шахина позволяет только нечленораздельно мычать. Из-за того, что люди Османоглу разбили ту синюю вазу с литыми цветами, которая ей так нравилась.       Настя тихонько плачет, и слезы смешиваются с потом и с падающим снегом. Холодно, а она без верхней одежды.       Вскоре почти весь ее дом лежит на мостовой, разбитый и разорванный; мужчины ничего не нашли. Появляется одиннадцатый (одного Шахин все-таки убил, думает Настя). Он высок, толст и необычайно зол. Снег делает его волосы седыми.  — Болваны! — грохочет одиннадцатый. — Пустомели! Куда вы годны? Никуда вы не годны! Джевдет!       Поднимается щуплый, усатый мужичонка, которому от Шахина, похоже, досталось больше всех. Он волочит правую ногу, видимо, простреленную.  — Да, брат?  — Вытащите из спальни тело этого Кенана и отнесите в машину.       «Что? Анастасия, он в твоей спальне человека убил? И после этого у тебя остаются вопросы?»        Шахин снисходительно вздыхает и, предупредив, чтобы не кричала, убирает ладонь с ее рта. Мерзавец, думает Настя. Убийца и садист, да он наверняка блаженствует, когда шкуру со своих крыс и кроликов сдирает! В ее спальне… Может, окровавленное тело вообще на ее кровати лежит. Пачкает там все своей трупной гнилью.       Выволакивают тело. Кровь отсюда не видно, да Настя и не горит желанием ее увидеть. Мужчины поднимаются, все еще беспокойно оглядываясь, взваливают тело на плечи, идут к машине.  — Оболтусы! — слышится крик одиннадцатого. — И девку упустили, и ловкача этого! Почему Сами все еще лежит там?  — Он умер, брат.  — Тащите его сюда, умер, надо же! Одним идиотом меньше!       Крики медленно угасают. Живые и мертвые грузятся в машину, дверцы закрываются. Машина трогается; ей вслед летит брань очнувшихся от шока соседей. Где-то вдалеке вопит опоздавшая полицейская сирена.  — Пора и нам, — Шахин, полуобняв Настю, ведет ее к своей машине, заталкивает внутрь. Быстро садится сам, блокирует двери, зеркало, мотор, газ. Настя не брыкается, рассматривает Шахина. На губах и на костяшках пальцев — кровь, своя и чужая. Донельзя растрепан, рубашка топорщится, расстегнутая до груди. Пистолет угрюмо и страшно чернеет на поясе.       Настя вспоминает, что она тоже умеет стрелять. Шахин ее научил. Вообще, он научил ее многому: стрелять, танцевать вальс, стирать отпечатки пальцев, выбирать мебель, травить бизнесменов, любить тех, кого любить нельзя.       И он расправился с этими мужланами ради нее. Рисковал жизнью, сбил костяшки пальцев в кровь, разбил губу, едва не получил пулю в спину — все ради нее. И теперь Настя понимает — не совсем отчетливо, а смазанно, неясно — почему Шахин Гирай нравится ей.       У него дрожит правая рука. Снова, как всегда, только два пальца. Оттого, что она рядом, оттого, что ей грозила опасность… или оттого, что ему сложно одновременно следить за дорогой и отмахиваться от Насти, которая лезет посмотреть на его губу.  — Все в порядке!  — Где в порядке, у тебя кровь!  — У тебя тоже!       Настя быстро, рукавом, вытирает кровь со лба и вновь лезет:  — Останови машину, дай я…       Шахин не останавливает машину, не позволяет притронуться к себе, и Настя обиженно откидывается на спинку сиденья:  — Амеба!  — Какая амеба?       Она молчит, но молчит красноречиво. Шахин увозит ее из города, далеко, куда-то в лес. Пристрелит там и закопает, думает Настя, с опаской поглядывая на его пистолет. Еще один вопрос, ответ на который она так и не нашла: «Почему ты так боишься его?»       Идет снег. Холод становится мерзким, каким-то мокрым, и Настя дрожит от осознания отвратительности бытия.  — Господин, Лейлы нигде нет. Сбежала, похоже.       Рейхан сердито махнул рукой, и мужчина тотчас замолчал. Эта девчонка, Лейла, разрушила карточный домик, который Рейхан строил пять лет. Из-за нее Шахин узнал все раньше времени, и теперь он наверняка начнет свою игру. Обиделся на Рейхана, посчитал его предателем, не поверил, что Рейхан все ради него делал.       Впрочем, Рейхан действительно делал все это не ради Шахина. Шахин был скорее инструментом, тщательно заточенным ножом в умелых руках. Семья Османоглу Рейхану смертельно надоела, особенно Сафие, по вине которой он однажды лишился возможности называться мужчиной. Конечно, старушка имела право впасть в ярость, но кто мстит так?       Одиннадцать лет назад Сафие застала его с молодой девушкой и, обезумев от ревности, пырнула его ножом в живот. Трижды. Да так удачно, что после этой мести Рейхан навсегда забыл о женщинах.       Кстати, тогда его звали не Рейхан, а чуть менее романтично — Девлет Гирей. И было ему двадцать девять лет. Наивный парнишка, собирающийся завоевать наркокартель, треть которой принадлежала Мехмеду Османоглу. Наивный парнишка, думавший, что через постель Сафие он сможет добраться до власти.       Все бы удалось, не пойди он тогда на поводу у своих слепых желаний.       Одиннадцать лет назад Рейхану сделали две операции. Остановили кровотечение, перелили кровь, зашили рану. И спустя сутки, обнаружив, что началось заражение, перекроили. Одиннадцать лет назад Рейхан стал тем, кого во времена Османской империи держали в гаремах ввиду их безопасности для наложниц.       Одиннадцать лет назад Рейхан перестал быть Девлетом Гиреем, который любил деньги и власть и пытался добиться последней какими угодно путями. Семья, прежде его не интересовавшая, вдруг стала важна, но и семьи он лишился в тот роковой год. Уже почти здоровый, опустошенный, Рейхан приехал в Крым; но в уютном одноэтажном доме никого не было. Ни отца, ни его второй жены, ни братьев. Соседи рассказали ему историю смерти, показали могилы, но даже соседи не знали, куда делись Шахин и Мехмед. Долго Рейхан выяснял подробности, долго искал убийц, долго распутывал этот клубок алчности и простой человеческой жестокости. Дело помогало ему забыть о себе, месть помогала почувствовать себя человеком — а в этом Рейхан нуждался.       Только пять лет назад ему удалось разыскать Шахина и Мехмеда. Рейхан, уже давно лишившийся волос, нашел себя в стиле. Его сети оплели три страны, и мир наверняка уже забыл, что его когда-то звали Девлетом. А Шахин, видевший сводного брата всего пару раз, забыл и подавно. Все складывалось так удачно — Шахин был идеальным орудием.       Но теперь он все знает, и, как и все чересчур острые ножи, начнет резать держащую его руку. Рейхан сам не знал, как его угораздило попасть в сети пятнадцатилетней девчонки, Лейлы, которую он однажды подобрал с улицы.       Он не отправлял Лейлу к Сафие, он не стал бы поступать так опрометчиво. Девчонка сама сделала фотографии, отправилась к Сафие и сообщила ей номер Шахина. Вышло так, что Рейхан играл с младшим братом, а Шахину не нравилось, когда им манипулировали.       После разговора с Шахином Рейхан чувствовал себя каким-то опустошенным, словно его душу раскрыли, как сундук, и забрали содержимое. И теперь он искал Лейлу, хоть и нельзя было ничего исправить.  — Господин, продолжить слежку за Гиреями?  — Продолжай, — отмахнулся Рейхан. — Впрочем, следите только за домом. Что с Мехмедом Османоглу?  — Уже второй день не пьет таблетки. Еще денек — и придется начинать все сначала.  — Сначала, — хмыкнул Рейхан. — И ждать еще сорок дней? Нет уж, хватит с меня. Нужно закончить все быстро.  — Как прикажете, господин, — поклонился мужчина. — Отправить людей?  — Не сейчас… Шахин не зря убежал с такой дикой ухмылкой, он что-то предпримет. Не будем пока переходить ему дорогу.       Рейхан провел рукой по черным, как сажа, волосам. Его любимый парик.  — Ты лучше ищи Лейлу, ищи. И с этими сестрами Доган нужно быть поосторожнее. Куда младшая пропала?  — Разыщем, господин, не беспокойтесь.       Рейхан благосклонно кивнул и, словно спохватившись, добавил:  — Уладьте то дело с Дильрубой. Им не помешает небольшая встряска.       Мехмед Османоглу мерял шагами кабинет, а мать, сидящая в кресле, курила и спокойно наблюдала. На самом деле это матери полагалось бы волноваться, но все волнение и страх она вылила еще полчаса назад, когда сообщила, что Девлет Гирей объявился. Ее любовник, которого она одиннадцать лет назад наказала не самым гуманным образом. Любовник, о котором Мехмед-бей узнал всего полчаса назад.  — Зачем? — уже в который раз спросил он. — Зачем ты мне это рассказала?  — Ты мой сын. Ты имеешь право знать.  — Право знать я приобрел, когда тебя прижали к стенке, да, мамочка?       Сафие поджала губы и строго посмотрела на сына:  — Перестань вертеться и скажи, что теперь делать.  — Давай-ка все проясним, — Мехмед, действительно, перестал вертеться, сел напротив матери. — Одиннадцать лет назад ты завела себе очередного молодого любовника, о чем никому не рассказала. И все бы ничего, если бы этим любовником не был тот самый Девлет Гирей, отец которого работал на нас в качестве наркоторговца. Девлет Гирей, однажды уже подстроивший заговор против главарей картели и сбежавший от наказания в Турцию.  — Я не знала о его прошлом, — бросила Сафие, оглядываясь в поисках пепельницы, которая стояла под ее носом.  — Продолжаем, — усмехнулся Мехмед. — Благополучно кастрировав своего уже бывшего любовника, ты о нем забыла на долгие годы, нашла ему замену, и не одну.       Сафие кашлянула, нашла пепельницу и бросила туда недокуренную сигарету:  — У меня есть свои слабости, это я признаю.       Мехмед хотел рассмеяться, но, оглядев съежившуюся, как старая сова, мать, сдержался. Под глазами у нее были большие сморщенные мешки, ее бледные губы подрагивали — не то от сожаления, не то от страха.  — Но внезапно к тебе в бордель заявилась некая девочка с конвертом, полным твоих откровенных фотографий, и рассказала о Шахине Гирее, с которым ты тут же и встретилась, показав свое лицо и раскрыв все карты.  — А что мне оставалось делать? Он явно собирался меня шантажировать. Упирал на то, что я его брату жизнь сломала. Затем резко встал и убежал.       Мехмед начал сосредоточенно перебирать бороду. Мать ждала, выкуривая вторую сигарету. Дым раздражал Мехмеда, но еще больше раздражала сама мать, как оказалось, тоже нуждающаяся в его помощи. Вырвав из бороды седой волосок, Мехмед снисходительно его рассмотрел и бросил в пепельницу. Если бы седые волосы добавляли ума…  — У тебя есть номер этого Шахина?       Сафие торопливо полезла в карман, достала телефон и начала манерно водить пальцем по экрану. Наконец нашла, показала номер Мехмеду:  — Звонил и писал мне с него. Но что ты сделаешь? Запрешь на складе и начнешь избивать, как ты делаешь со всеми?       Мехмед глубоко вздохнул и покачал головой:  — Сначала его надо найти. Не думаю, что на звонок ответит… Кстати, у меня для тебя тоже есть новость.       Сафие подняла голову и посмотрела на сына так, словно он был напроказившим школьником.  — Раз уж ты поделилась своей, так сказать, сокровенной тайной…       Сафие фыркнула, но возражать не стала — наверное, осознавала свою вину.  — То и я… — Мехмед прокашлялся, потеребил пуговицу на пиджаке и начал издалека:  — Помнишь моего сына, Махмуда? Старшего, от Халиме, которого я пять лет назад в Америку отправил?       Сафие кивнула, еще не собираясь волноваться. Правда, курить она перестала — и слава Аллаху, от дыма уже глаза слезились.  — Так вот, до Америки он не доехал, а доехал до Стамбула. Объявился недавно… Давал Ахмеду наркотики.       Мать вздрогнула и еще сильнее поджала губы, в глазах ее засветилось болезненное любопытство. Мехмед задумчиво гладил бороду:  — И довел Ахмеда до передозировки… Впрочем, Ахмед сам виноват.  — К делу, — попросила Сафие. — Об Ахмеде поговорим позже, когда его из диспансера выпустят.  — Сегодня в полдень Махмуд приходил ко мне в офис. Сказал, что он мне не родной сын. Мол, Халиме на смертном одре призналась. Удивил, честно говоря…       Мехмед ненадолго опустил голову, сжал зубы, чтобы скрыть засевшую в сердце грусть, затем вскинулся — и продолжил:  — На наследство не претендует. Признался, что это он Ахмеда кокаином травил, извинился. И заявил, что Дильруба теперь будет жить с ним.  — Что-то я не вижу в этом ничего важного, — Сафие поудобнее устроилась на кресле. — Семейная сцена, дешевая мелодрама в стиле сериалов.  — Этим своим визитом Махмуд кое-что прояснил. До сегодняшнего дня я был почти уверен, что у парня какой-то свой план мести, что это он подстраивает все ловушки и что это именно он присылал те чучела с кокаином внутри.       Сафие напряглась, Мехмед тряхнул головой:  — Таксидермист. Я думал, что таксидермист — это Махмуд Османоглу, понимаешь? Но теперь все иначе. Махмуд — мелкая сошка, он ослеплен собственной обидой, его месть не зашла дальше Ахмеда. Теперь он и мстить не будет, если мы отдадим ему Дильрубу.  — Твою родную дочь, — заметила Сафие. — И ее он на свой путь наставит? И Мустафу забрать хочет?  — Неважно, — отмахнулся Мехмед. — Слушай, мама… Чучела-то были. И присылал их кто-то умнее Махмуда, кто-то сильный, влиятельный.  — Девлет? — Сафие недоверчиво покосилась на сына.  — А почему нет? Мы лишили его власти, убили его отца и пустили по миру его братьев, а ты еще и…  — Достаточно, — она подняла руку, не желая больше выслушивать упреки за ошибку прошедших лет. — Хватит строить догадки, что будем делать?       Мехмед задумался. Его волновал тот факт, что сам Девлет остался в тени, отправив на встречу младшего брата. Черт возьми, говорил он Алексу, что стоит либо не трогать семью Саадета, либо истребить всех, кто может отомстить. Кто знал, что главный мститель в это время лежал в объятиях Сафие Османоглу! Если Девлет Гирей и есть таксидермист, то за эти годы он наверняка собрал целую армию приспешников, и он будет сильным соперником.  — Мама, — негромко позвал он, будто вспоминая далекие годы детства. Сафие посмотрела на него с надеждой.  — Ты говорила, что девочка показала тебе фотографию Шахина Гирея.  — У меня ее нет, — быстро сказала Сафие. — Могу описать, если тебе это что-то даст.       Мехмед согласно кивнул, вспоминая нечто крайне важное. Он не верил в совпадения, никогда не верил.  — Среднего роста, — начала Сафие, — достаточно молод…       Но вдруг зазвонил телефон. Мехмед бросил взгляд на экран — и поспешно ответил.  — Бюлент? Дело улажено?.. Как упустили?..  — Что? — шепотом спросила Сафие. Мехмед смотрел на нее с удивлением, представляя, что смотрит на Бюлента.  — Помог?.. Как он выглядел? Да не рост и вес, приметы есть? Описывай, описывай… Вы за ними не проследили? Кого убил? Ладно… Клади трубку.       Мехмед медленно положил телефон на стол экраном вниз, так же медленно пригладил бороду и хмуро посмотрел на мать:  — Я прервал тебя, извини. Продолжай описывать.       Сафие хотела было что-то возразить, но поймала взгляд сына — и беспрекословно продолжила:  — Молод, не больше тридцати лет. Глаза большие, темные, волосы назад зачесаны, не длинные и не короткие. Усы, борода аккуратная, нос большой, лоб высокий…  — Надо же, как ты его разглядывала, — усмехнулся Мехмед. Сафие сердито мотнула головой, но добавила:  — Не накачанный и не тощий. Плечи узковаты. И… на шее… маленький бледный шрам.  — Как будто улыбка… — пробормотал Мехмед. Слова матери полностью совпадали с описанием, которое дал Бюлент. Только Бюлент говорил в ином стиле: «Вылизанный и хиловатый, лохматый, большеглазый и большеносый, смазливый, чтоб его за ногу в ад. Ниже меня на полголовы. Да я бы его так… Но вы же сказали — без насилия». И, если память его не подводила, оба описания идеально подходили к новому сослуживцу, недавно купившему крупный пакет акций. Звали сослуживца Тарык Бейоглу — по крайней мере, вчера он так представился.       Значит, Шахин Гирей купил пакет акций, затем встретился с Сафие и заставил ее раскрыть карты, а затем еще и Анастасию от Бюлента спас? Прыткий парень, думал Мехмед с раздражением. Под ложечкой сосало, как от голода, хотя поел он совсем недавно. Как бы та ужасная боль не вернулась…  — Бюлент? — сказал он в трубку несколько мгновений спустя. — Есть в Стамбуле один человек, которому совсем надоела жизнь. И есть у этого человека, если не ошибаюсь, младший брат. Зовут человека Шахин Гирей. Найди его дом…  — Мехмед? — Сафие с опаской придвинулась к столу. — Что ты намерен делать?  — Шахин Гирей — пешка, — изрек Мехмед Османоглу. — Девлет Гирей — король. Но на что годны короли без пешек?

***

      Пожалуйста, пусть не найдет, пожалуйста, пусть не найдет, пожалуйста…       Что ему стоит не найти? Уйти по своим делам, в свой мир, полный мести. Уехать, оставив ее в этом лесу. Уже почти ночь, темно, как в преисподней, да еще и снег валит, заметая следы. Легко скрыться, легко спрятаться в этой остывшей тишине. И Настя спряталась — пока только за ствол дерева, в дальнейшем надеясь уйти так далеко, как только позволят ей ноги. В Германию, в Америку, в Австралию — неважно, подальше от него.       Настя не понимала его и не понимала себя. Что ему нужно? Что нужно ей? Почему он так изменчив, почему она так непостоянна? Искренни ли эти чувства, или все — игра, как игрой была месть, как игрой была жизнь?       Ей чудом удалось убежать. Остановив машину на поляне, он разблокировал двери и ненадолго вышел, чтобы глотнуть воздуха. И в эти несчастные мгновения Настя выскочила из машины и скрылась в густеющей тьме — так быстро, что он не успел схватить ее за локти, как всегда делал. Настя не понимала также, от кого, зачем и куда убегает. Но невозможно было находиться рядом с ним. Он словно заражал своей ненавистью, и ей вновь хотелось убить Мехмеда Османоглу, увидеть его агонию, услышать его предсмертный хрип — и возгордиться собой, убийцей. Настя не хотела возвращаться к размеренной жизни секретаря-киллера, не хотела подливать яд по капле, но и убивать сразу — не хотела. Но Шахин одним своим присутствием пробуждал в ней жажду мести, менял ее, перекраивал тупыми ножницами, причиняя боль.       И Настя сбежала в темный лес, притаилась за деревом и начала молить ненадежного бога, чтобы Шахин не нашел ее. Снег таял на ее щеках, изображая слезы. Ничего страшного не произойдет. Он не найдет и уедет, а потом она выберется на шоссе, поймает попутку, доберется до города. Денег у нее не осталось, но есть надежда на чистое будущее, лишенное кровопролития, и до этого будущего Настя доберется, хоть доползет. Шахин — яд, Шахин — кровь, Шахин — смерть, нельзя быть рядом с ним, если она хочет жить.       Да, она сама это затеяла, сама полезла в это. Сама согласилась ему помогать, сама подсыпала Мехмед-бею в чай первую порцию яда. Сама целовала Шахина — легонько, на две секунды, — сама хотела, чтобы он оставался с ней по ночам, сама была орудием мести в его руках. Она сама подписала свой приговор, и сама теперь рвет его на холодные мокрые клочья.       Она долго терпела, стараясь разглядеть в нем хорошее, ведь даже во тьме есть немного света. Но он тщательно спрятал свое «хорошее». Показывал несколько раз, но прикоснуться к себе настоящему не позволял, отталкивал, когда она подходила слишком близко. Что ж, теперь никто не полезет к тебе в душу, Шахин Гирай, будь тьмой, сколько угодно. В плохих парней на самом деле не влюбляются. Они — зло, а может ли зло привлекать? Только к свету тянутся глупые бабочки ночи с тонкими крыльями, только белое притягивает, а тьма и без того вокруг, и без того она наступает.       Настя поежилась. Темноты она не боялась, но боялась безвыходных ситуаций. Кто не боится быть погребенным заживо? Насте казалось, что лес становится ее гробом. Беззвучно и мягко падал снег, и Настя не видела его — только чувствовала. Она не жалела, что сбежала. Пусть лучше замерзнет здесь, чем станет убийцей и будет мучиться всю оставшуюся жизнь. «Нет, Анастасия, ты не сможешь никого убить, никогда. В тебе недостаточно жестокости. А в нем — достаточно. Если он убьет Мехмеда Османоглу, ты будешь рада? Будешь… Лицемерка, Анастасия, ты лицемерка. Ты эгоистка. Не хочешь убивать сама, но будешь рада, если кто-то сделает это за тебя. Или нет? Или да? Погоди, что за хруст?..»  — Нашел, — послышался голос Шахина, и Настя тотчас, совсем не раздумывая, бросилась бежать. В голове стучало, пульсировало, снег теперь несся в лицо громадными хлопьями. Она не видела ничего, кроме контраста белого и черного — снег и стволы деревьев. Не оборачивалась. Бежала. Хвалила себя за отменную реакцию.       «От кого бежишь, Анастасия? От любви? От мести? Он же ничего тебе не сделает. Если бы хотел тебя уничтожить, не спасал бы так часто. Он же не плохой. Зачем ты выдумала себе врага?»       Она едва не споткнулась о какой-то корень, но вовремя подпрыгнула — и побежала дальше. Лес распростер объятия, встречая ее холодной тьмой. Стволы мелькали, мелькали, мелькали, все неслось мимо, все оставалось позади, а она бежала неизвестно от кого и неизвестно куда, зная, что теперь окончательно заблудится.       Снег пружинил под ногами, было неудобно бежать в этих сапожках, они скользили. Настя чувствовала себя балериной, сломавшей обе ноги. Не знала, почему, но чувствовала. Быть может, балерина и она были похожи абсолютной безвыходностью положения, в которое попали. Инстинкт самосохранения толкает на бегство. Глупый инстинкт. Некуда бежать, незачем бежать, не сможет она убежать, хоть и очень хочет.       Хруст снега, топот, все приближающийся топот, дыхание. Ее схватили сзади, поволокли куда-то в сторону; Настя отбивалась, не зная, куда бить и за что хвататься, не видя ничего, кроме снега и деревьев. Ее резко, больно прижали к стволу, и она оказалась между деревом и Шахином, и уже некуда было податься. Какие у него холодные руки, подумала Настя. Подумала просто так, чтобы в голове было хоть что-то, кроме страха и трепета.  — Далеко собралась? — Шахин тяжело дышал, как, впрочем, и она. Как темно. Почти ничего не видно, даже не понять, что сейчас в его глазах — жалость или жестокость.  — Целый чемодан упаковала. В Грецию? В Америку?       Не надо ничего говорить. Он что, действительно ждет ответа? Настя смогла только тихонько покачать головой — Шахин, наверное, даже не увидел это. Их дыхание смешивалось теплым паром, согревало лица.  — Думала, что я тебя отпущу? Я же спрашивал…       Он вдруг приблизился. Настя вздрогнула и хотела отшатнуться, но сзади был толстенный ствол. Она зажмурилась.  — Спрашивал, не хочешь ли ты сойти с пути. Два раза спрашивал, два раза ты говорила, что пойдешь до конца. Что случилось, Настя? Пожалела его? Пожалела себя?  — Прости, — невпопад сказала Настя.  — Видела, что Османоглу хотел с тобой сделать? Пытать он тебя собирался, Анастасья! Пронюхал, видимо, кто ты есть.       Настя вздрогнула, но успокоила себя тем, что теперь нет никакой необходимости скрываться от Османоглу. Она же не собирается мстить.  — Я не из-за Мехмед-бея отказалась, — тихо сказала она. — Я испугалась. Не хочу никого убивать.       Шахин громко хмыкнул прямо ей в лицо, хотел что-то сказать, но, помедлив, промолчал. Еще несколько мгновений они стояли так под снегом, и между ними не было холода. Настя начала согреваться, не хотелось уже никуда бежать. Слабое существо — человек: ради низкого он готов поступиться высоким.  — Отпусти меня, — слабо попросила Настя. — Зачем я тебе теперь? Они все узнали обо мне, к Мехмед-бею не подступиться, я — словно тупой нож.       Шахин молчал, и это ее испугало. Минуту назад он был одним сплошным чувством, был живым, даже можно было достучаться до него настоящего, но теперь…  — Шахин, — она высвободила руки и взяла его за плечи. — Пожалуйста. Я никому ничего не скажу. Просто уеду. Дай мне уехать.       Он о чем-то думал, думал долго и сосредоточенно. Настя продрогла — верхней одежды не было, она забыла о пальто, когда выбегала из дома. Хоть сапоги успела надеть. Сейчас она даже боялась, что Шахин вздумает послушаться и оставит ее одну в холодном темном лесу.  — Никуда ты не уедешь, — он отодвинулся, крепко обнял Настю за плечи и повел ее к поляне. — А если вздумаешь убежать еще раз — найду тебя и сделаю из тебя чучело.       Настя невольно рассмеялась, но вдруг осеклась — поняла, что он не шутит. Шутка была бы очень неуместной в такой час, когда вокруг клубится леденящая тьма.  — Это очень легко — снять шкуру, вынуть глаза, отделить череп, промыть, набить наполнителем… Попробуй еще раз пойти против меня — и увидишь весь процесс, так сказать, вживую. Незабываемое впечатление.       Настя рассмеялась еще раз, только нервно и неправдоподобно, и начала думать о разожженном камине и горячем шоколаде. Это успокаивало.       Позже, в машине, Настя пристально посмотрела на пистолет, который Шахин засовывал в бардачок, и решила действовать иначе. Она отвернулась к окну, свернулась, чтобы согреться, — и уже не спрашивала, куда и зачем Шахин ее везет. Решил играть по-настоящему? Вызов принят.       До полуночи оставалось двадцать восемь минут. Мехмед Османоглу крутил телефон в руках, то включая, то выключая экран. Затем, будто что-то вспомнив, потянулся к ручке, достал лист бумаги. Размашисто написал: «Саадет Гирей — умер весной 2007 года». Провел стрелку вниз и добавил: «Девлету Гирею было 29, сейчас 40». Еще две стрелки: «Шахин Гирей — 17, 28», «Мехмед Гирей — 12, 23». Провел вертикальную черту, разделив лист на две части, написал справа: «Энзо Ласкарис — умер осенью 2015». Стрелка вниз: «Анастасия — 18, 20».       Объединил все записи одной скобкой, внизу начал строчить другие имена: «Барыш Доган, Байсал Кара, Месут Йинемли, Кахраман Бозоглу, Черный Ибрагим…» Смог вспомнить только пятнадцать, хотя было и больше. Жирно перечеркнул все имена, показывая, что этих людей больше нет в живых. Все они были членами наркокартели, треть которой Мехмед возглавлял.       Нарисовал большой круг, в который вместились и живые, и мертвые, крупными печатными буквами написал: «Таксидермист». И поставил вопросительный знак. И задумался — так глубоко, что жужжание телефона заставило его вздрогнуть. Ну, наконец-то!  — Бюлент, есть вести?  — Нашли, Мехмед-бей. Двухэтажный дом, охраны нет. Скорее всего, они дома — в окнах свет.  — Всех ко мне, — воодушевился Мехмед. — Живыми, Бюлент, смотри…  — Хорошо, Мехмед-бей. И девчонку?  — Я же сказал — всех. Выполняй.       Бюлент положил трубку. Мехмед был уверен, что свое дело он сделает, но не станут ли братья Гиреи сопротивляться? Терять ценного человека ему не хотелось, а от этих татар, как выяснилось, можно ожидать чего угодно. Наверняка мстят за смерть своих родителей. И Анастасию завербовали, потому что и в ее прошлом света нет.       Мехмед отлично понимал, что такое месть, и в какой-то мере даже сочувствовал им. У него был только один вопрос. Почему вся эта банда мстит ему?       На самом дне списка контактов хранился номер, на который Мехмед Османоглу звонил лишь в случае крайней необходимости. Обычно обладатель номера звонил сам — назначал встречи, забирал деньги, давал указания, словом, делал все, что и полагается делать главе наркокартели, объединяющей три страны. Однако теперь настал черный день.       Мехмед боялся гладкого женского голоса с сообщением: «Абонент находится вне доступа сети», но голоса не было — были долгие гудки, затем послышался шум, трубку взяли.  — Алло? — торопливо сказал Мехмед по-русски. — Александр? Александр Щукин?  — Отец ушел в душ, — сказал кто-то приятным женским голосом. — Кто вы? Ему что-нибудь передать?  — Лена! — послышался там другой голос. — Кто это?  — Не знаю, мама, я только подняла трубку. Так что? — обратилась она к Мехмеду. — Что передать отцу?       Мехмед быстро нажал кнопку завершения вызова и выдохнул. Русский очень трепетно относился к своей единственной дочери и не собирался рассказывать ей о грязной работе наркоторговцев, которыми командовал. Мехмед вспомнил Лену — видел ее однажды на фотографии, которую Алекс носил в кошельке. Худенькая угловатая девочка с темными волосами, очень похожая на отца. Кажется, в год смерти Саадета ей тоже было семнадцать лет.  — Свежесть, молодость, — вздохнул Мехмед, оглядывая свои записи. Имена мелькали, крутились перед глазами, будто смеялись над ним. Девлет, Шахин, Мехмед, Анастасия, Барыш, Байсал, Ибрагим… Погоди-ка, Барыш!       Ведь Барыш однажды говорил, что ему удалось понять, почему наркоторговцы-бизнесмены умирают один за другим с интервалом меньше в несколько месяцев. Мол, есть один молодой человек, с которым они все — прямо или косвенно — были знакомы. Барыш тоже познакомился с ним, вошел к нему в доверие, притворившись заказчиком. Якобы заказал Байсала Кару. А затем прицепил камеру к морде бурундука, которого парень должен был выпотрошить.  — Чучела делает, — повторил Мехмед слова покойного Барыша. — Камера все снимет, его адрес, его лицо. Он эти чучела тебе и посылает, как по мне.       Мехмед зажмурился, потер лоб ладонью — и вспомнил продолжение разговора: «А запись с камеры я тебе не отдам. С тебя должок. Но если этот чучельник сумеет до меня добраться, спросишь о записи у моей дочери, Бахар». Через два дня Барыш умер, отравившись цианистым калием, а Мехмед, черт возьми, забыл о записи, начисто забыл. Проклятая забывчивость, так она его и до гроба доведет…       Ласки, собаки, стервятники, крысы, набитые кокаином, оскалившиеся, ужасные в своей простоте…  — Ну, таксидермист… — прошипел Мехмед, в стопке папок разыскивая данные о Бахар Доган. — Я до тебя доберусь…