Таксидермист

      В дверь позвонили. Мехмед Гирей с трудом приподнялся на локте и начал понимать, что его жизнь покатилась вниз с горы в тот день, когда он сбил эту Аслы Доган на переходе. Когда она, вся такая красивая и манящая своей необычностью, его поцеловала. Когда они провели ночь, полную новостей и открытий, когда Мехмед подумал, что влюбился.       Не влюбился, а именно подумал так. Сейчас, умирая от скуки, он понимал, что любовь — нечто иное. Любимых не предают, не спят с их братьями у них за спиной. Шахин так ничего и не объяснил насчет той фотографии. Впрочем, после бульона, ночных разговоров и заботы Мехмед не сердился на брата. Как говорится, не повеет ветер — не шелохнется камыш. Аслы была виновата во всем, что произошло. Зачем она затащила в постель сразу двух братьев, будто одного было мало?       Мехмед сходил с ума при мысли о том, что с Шахином она могла встречаться раньше. Не зря она так о нем расспрашивала, не зря они так друг на друга пялились, когда «впервые» увиделись. Может, она из-за Шахина под машину бросилась, узнав, что он изменил ей. А затем, увидев красавца Мехмеда, решила заодно и отомстить возлюбленному. И странное стечение обстоятельств превратило все это в мыльную оперу, в которой Мехмед играл роль мальчика-дурачка. Ведь Аслы наверняка вернулась к Шахину, иначе зачем бы ей пропадать невесть куда? Вот и брата нет со вчерашнего дня…       Раньше Мехмед снисходительно оглядывал любовниц брата, смущенно выходящих из ванной по утрам. Знал бы он, что однажды влюбится в одну из этих, как ему казалось, донельзя одинаковых девиц! Влюбится до потери самообладания и помчится в лес за обидчиком-братом, надеясь переломать ему все кости, но вместо этого получит пулю в плечо и надолго заляжет в постель…       Долгие дни, которые он провел дома, почти успокоили Мехмеда. Еще немного — и он забыл бы Аслы, как забывают незначительных знакомых, когда они пропадают из виду. Еще немного…       Но в дверь звонили, и Мехмед знал, что это Аслы. Минуту назад она отправила сообщение: «Помоги мне, пожалуйста. Я запуталась. Я все-все тебе расскажу». Вот это обещание «все-все рассказать» и заставило Мехмеда, еще слабого, встать с постели и побрести на первый этаж.       Дело в том, что Шахин уволил горничных. В последнее время он вел себя странно, как будто в подвале у него спрятан труп, и он спешит уехать за границу, пока полиция об этом не узнала. О Мехмеде он заботился сам, и лишь пару дней назад, когда брату стало лучше, позволил себе отлучиться. И надолго же он отлучился — на целых два дня… Мехмед от скуки даже собирался заказать проституток. А что? Ему смутно хотелось походить на брата, такого развязного, самоуверенного «леди-киллера*», как сейчас выражаются американцы. Да, за эти дни Мехмед пересмотрел кучу американских фильмов и даже захотел изучать английский, к которому прежде не питал особых чувств.       Он открыл дверь, косясь на чучело косули, которое Шахин недавно переставил. Только сейчас понял, как непривлекательно он выглядит в этих спортивных штанах и помятой футболке, в которых спал. Ночь, наверное, одиннадцать часов, но Аслы это не волновало.       Она дернулась, будто собираясь броситься ему на шею, и Мехмед предупредительно отшатнулся. Обниматься с этой девицей легкого поведения он не собирался. И вообще, зачем она пришла, зачем бередит его рану? Раненая рука, действительно, заныла.       Аслы была одета просто, но вновь вызывающе — платье до колен и накинутое поверх него короткое яркое пальто. Пальто она сразу сняла, и выяснилось, что платье у нее довольно-таки открытое, да и сапожки на каблуках, которыми она принялась стучать по паркету, не внушали доверия. Мехмед предупредительно дал ей тапки, хоть Гиреи и не вынуждали гостей разуваться.  — Выпьешь что-нибудь? — мрачно спросил Мехмед, закрывая дверь. Аслы огляделась, бросила растерянный взгляд на косулю и кивнула. Отлично, теперь еще и на кухню ее вести.       Видимо, под словом «выпьешь» Аслы понимала только алкоголь — она удивилась, когда Мехмед буднично налил в стакан апельсиновый сок и сунул ей. К выпивке он теперь питал особое отвращение, как и ко всему, что олицетворяло его брата. «Нравится вино? К Шахину иди, чего ты сюда-то притопала?»       Мехмед уселся на табурет, взял второй стакан и начал хлебать сок с абсолютно невозмутимым видом. Он ждал. Аслы медленно, сосредоточенно выпила свой сок и как-то совсем не жеманно вытерла губы ладонью. Мехмед вдруг заметил, что она не накрашена. Что это с ней? Опять Шахин выгнал? Это в его духе, девицы редко задерживались у него больше чем на одну ночь.       Запасной вариант. Мехмед почувствовал себя особенно мерзко и хотел было уже вытолкать Аслы, когда она подняла глаза и тихо сказала:  — Я не хотела сделать тебе больно.       Мехмед заморгал и решил не вставать с табурета — пока. Аслы нервно постукивала пальцами по столу:  — Эта история с фотографией… Это было очень давно.  — Так ты… — Мехмед задохнулся, кашлянул и не нашел нужных слов. Аслы, кажется, выстукивала какую-то песенку. Мехмеда это также раздражало.  — Давно, год назад. Мы с твоим братом встречались. Он говорил, что любит меня.       Она делала длинные паузы между фразами, и Мехмед собирался уже вставить что-то, но Аслы продолжала:  — Он меня вот так фотографировал. Ему нравилось. И мне все нравилось. Но потом… У него появилась другая.       Стандартный сценарий, подумал Мехмед, удивляясь своей догадливости: все было так, как он и предполагал. Впрочем, Аслы вполне могла и лгать сейчас. Может, они с Шахином решили обвести доверчивого мальчика вокруг пальца?  — И ты от него ушла?  — Даже не оборачивалась, — торопливо откликнулась Аслы, а в глазах у нее блеснул странный огонек, о значении которого Мехмед не стал задумываться. — Прошло много времени, я забыла его и встретила тебя.  — А почему ты так плакала в день нашего знакомства?       Мехмед за все их знакомство так и не спросил об этом, полагая, что еще не вошел в доверие. Аслы вновь ответила быстро, словно заранее репетировала этот разговор:  — Отец умер из-за меня. Его хватил сердечный приступ, когда я заявила, что хочу уехать отсюда и стать танцовщицей. Правда, позже я узнала, что это был яд, но тогда… Чувствовала себя виноватой. Хотела умереть.       Мехмеду не верилось. Слишком все гладко, и придраться не к чему. Разумеется, Аслы не знала, что Шахин весь этот год хранил ее откровенную фотографию, прямо спал с ней в обнимку. Не знала, что у Шахина остались к ней чувства, и полезла к его младшему брату по чистой случайности и ввиду своей уникальной развязности. Просто ангел в голубом платьице. Правда, умиления у Мехмеда она не вызывала, хоть и объяснила все. Все еще хотелось ее выпроводить и никогда больше не видеть.  — Где ты была все это время? Почему ушла именно в тот день, когда я нашел фотографию?       Интересно, как она выкрутится. Мехмед ждал ее ответа с каким-то неправильным любопытством.  — Именно в тот день Шахин позвонил мне и сказал, что все еще любит меня. Просил о встрече. Я подумала, что смогу ему все объяснить.  — Что, смогла? — ехидно спросил Мехмед, прищурившись. — Видимо, нет.       Аслы замерла, замолчала и посмотрела на него с таким удивлением, будто это он был лжецом, а не она. Мехмед еле сдержался, чтобы не выплеснуть ей в лицо остатки сока. До этого ее заявления он был почти готов поверить. Но он, по странному стечению обстоятельств, знал, где был Шахин в ту ночь.  — В ту ночь Шахин был с другой девушкой, — сообщил он, чтобы задеть ее. Аслы передернула плечами и осуждающе посмотрела на пустой стакан. Мгновение спустя она прикрыла глаза и устало покачала головой. Слезла с табурета, поправила платье:  — Прости. Мне… надо идти.       Да хоть на край света, подумал Мехмед, не собираясь ее провожать. Не удалась уловка, Аслы-ханым? Да чего она вообще добивается?!       Аслы ушла, виновато шаркая тапками. Мехмед в последний раз посмотрел на нее, сутулую и нежную, подавил желание остановить. Потянулся к холодильнику за новой порцией сока, чувствуя, наконец, спокойствие. Достал графин.       И вздрогнул, услышав визг. Аслы? Он едва не выронил графин, прислушиваясь. Визг не повторялся.       Зато послышался мужской голос:  — О, девчонка, да только не та. Где твои дружки, милая? Где?       Мехмед тихонько поставил графин на стол и начал медленно сползать с табурета, забыв о больной руке. Огляделся, пошарил рукой, нащупал кухонный нож и крепко его сжал.  — Чего молчишь? — негодовал неизвестный мужчина. Аслы не подавала голоса. Мехмед на цыпочках пробрался к двери, осторожно выглянул, надеясь показать себя с лучшей стороны. Уж с одним-то он справится…  — Брат! — крикнул кто-то сзади. — Отпусти девчонку, вот он!       Мехмед не успел обернуться — к его затылку приставили что-то твердое и холодное. Пистолет. Чертова Аслы, подумал он с горечью, роняя уже бесполезный нож и поднимая руки.       Незнакомец взял его за плечи и, все еще держа пистолет у его затылка, повел Мехмеда в холл. Там, у чучела косули, стоял высокий мужчина в пиджаке, который был ему тесен. Двое его друзей в одинаковых черных костюмах держали Аслы, девушка не шевелилась. Мехмеду тоже не хотелось рисковать: пистолет у затылка — весомый аргумент. Их поставили рядышком, как несчастных влюбленных из фильмов семидесятых годов, и Мехмед чуть не рассмеялся, представив, как Шахин найдет потом их трупы. Умрут в обнимку. Перспектива эта Мехмеда совсем не привлекала.  — Итак, — рыкнул высокий мужчина, рассматривая косулю. — Это что, чучело?       Мехмед задрал подбородок и не стал отвечать. Мужчину это не расстроило — он протянул руку, несмело ткнул в косулю пальцем и, убедившись, что она давно мертва, задал другой вопрос:  — Так это ты Шахин Гирей?       Отлично, подумал Мехмед. Почему этому Шахину всегда достается слава, а Мехмед всегда в сторонке? Теперь его еще и повязали по ошибке, приняв за старшего брата.       Внезапно Мехмеду захотелось совершить странную глупость. Он благосклонно посмотрел на мужчину и высокомерно заявил:  — Да, я.       Аслы вздрогнула и с ужасом вытаращилась на Мехмеда, но, к счастью, ничего не сказала. Мужчина подошел к Мехмеду и одним ударом в живот заставил его согнуться в поклоне:  — Чего голову задрал, султан, что ли?       Мехмед отчаянно закашлялся, дружки мужчины засмеялись. С трудом выпрямившись, Мехмед посмотрел мужчине в глаза:  — Не султан, но ханзаде. Был бы им пару веков назад.       Дружки засмеялись громче, но мужчина вдруг заставил их замолчать взмахом руки. Он смерил Мехмеда презрительным взглядом:  — С какого перепугу ты решил, что можешь врать мне, ханзаде? Думаешь, я Шахина Гирея не видел? Ну-ка, скажи, где твой брат, и мы тебя отпустим…       Один из дружков все же несмело хохотнул, но его никто не поддержал. Мехмед, оскорбившись, собрал всю накопившуюся злость и вложил ее в короткий удар головой. В голове зазвенело, как в пустом котле, и краем глаза Мехмед увидел, что мужчина покачнулся от удара. Время!       Не давая им опомниться, он обернулся, заломил второму руки и закружился с ним по холлу, стараясь вырвать пистолет. Дуло смотрело то в потолок, то на Аслы, то Мехмеду в нос, второй отчаянно брыкался и пытался ударить Мехмеда ногой. Фоном звучали крики Аслы. Мехмед чувствовал себя Индианой Джонсом и Джеймсом Бондом одновременно.  — Угомоните его! — крикнул тот высокий мужчина. Дружки бросились к танцующей паре, начали их разнимать. Мехмед махал свободной рукой влево и вправо, толкался, пинал их, но пистолет не выпускал. И в какой-то момент раздался первый выстрел.       Мехмед на мгновение возгордился было, но вдруг понял, что выстрелил не тот пистолет, за который он так отчаянно цеплялся. Пуля прилетела откуда-то сбоку, из открытой входной двери, и стреляли не дружки.  — Брат! — дружки оставили Мехмеда в покое и бросились к высокому. Аслы, застыв, наблюдала за новыми гостями; дружки, державшие ее, тоже отступили. Несколько секунд стояла густая тишина, а затем загрохотали выстрелы. Используя косулю как преграду, защищались высокий и его команда, а новые, похоже, хотели их истребить. Аслы вскрикнула и упала на пол, прикрыла голову руками.  — Аслы! — Мехмед, пригибаясь, подбежал к ней, схватил ее за руку и поволок в сторону выхода. — Опасно!       Аслы кое-как встала и, цепляясь за его руку, побежала вслед за Мехмедом. Снова цокали ее каблучки, но на фоне выстрелов цокот даже казался приятным. Сзади перестреливались две банды, которые, очевидно, охотились на Шахина и решили выяснить, кому достанется добыча. Пусть поубивают друг друга, так им и надо.       Мехмед и Аслы выбежали из дома и, не сбавляя скорости, направились к трассе. Волосы Аслы растрепались, платье съехало набок, она едва не падала, но держалась почти мужественно, не выпуская руку Мехмеда.  — Куда? — задыхаясь, спросила она на бегу, и Мехмед бросил:  — Не знаю!       Спустя несколько минут им все же пришлось перейти на быстрый шаг, ведь дом остался далеко позади. Мехмед, стараясь восстановить дыхание, ненадолго остановился, оперся руками о колени. Аслы дышала часто, с присвистом, и все оглядывалась.       Остановилась какая-то машина, открылось окно. Оттуда показался человек не самой приятной наружности, весь в шрамах и рубцах, и мягко попросил:  — Садитесь, Мехмед-бей.  — С чего это? — огрызнулся Мехмед, тотчас выпрямляясь и хватая Аслы за руку. — Езжай!  — Я от вашего брата, — смиренно продолжал человек. Увидев, что Мехмеда это не впечатлило, снисходительно улыбнулся и добавил:  — От Девлета Гирея.

***

      Настя с самого начала знала, что ничего не получится. Убить Османоглу не смогла, убежать не смогла, а теперь еще и в Шахина выстрелить не может. Да с чего она вообще взяла, что сумеет убить друга, когда даже на врага рука не поднялась?       Конечно, другом Шахина можно было назвать с известной натяжкой, но все же он был не в пример ближе Мехмед-бея, который собирался свернуть ей шею чужими руками. Слова Шахина не выходили из головы: «Пронюхал, наверное, кто ты есть».       Что он имел в виду? Мехмед-бей узнал, что боли у него появились от яда, который подсыпает Анастасия? Но тогда и всему плану конец, ведь Османоглу едва ли подпустит к себе человека, уже пытавшегося его убить. Почему Шахин неожиданно захотел закончить все одним махом, почему упомянул цианистый калий? Это же была его идея — растянуть мучения на сорок дней, превратить жизнь Мехмед-бея в ад, полный колющей боли. Параллельно он собирался разобраться с семьей Османоглу и с «Султанатом». А теперь вдруг заявляет, что хочет разрубить Гордиев узел. Все это Насте совсем не нравилось. Шахин определенно что-то скрывает, скрывает собственный мотив мести.       Действительно, мотив Насти более чем понятен, а почему Шахин так сильно хочет убить Мехмеда Османоглу? Что Мехмед-бей сделал ему?       Настя вздрогнула, когда подбородок ее коснулся груди, вскинулась — и поняла, что вновь задремала. Нельзя спать, по крайней мере, сейчас. Они находятся невесть где, в незнакомой холостяцкой квартире, которую Шахин называет «безопасным местом». Будь она здесь одна, Настя, может, и чувствовала бы безопасность, но Шахин совсем рядом, непозволительно близко. Ей не страшно, но как-то неприятно от осознания того, что теперь ее жизнь полностью в чужих руках.       Шахин отпил чаю и поставил стакан на место, мутно посмотрел в пол. Ему еще четок не хватает, подумала Настя, не раз смотревшая сериалы про обитателей стамбульских чайхан, убийц и воров, любящих чай и неторопливые разговоры. Вот уже почти два часа Шахин молчал. Настя успела заснуть и проснуться, испугавшись своего сна, успела подумать о пистолете и отбросить эту мысль, а он не двигался, смотрел в одну точку и упорно молчал. Думал. Может, свет и тьма боролись в нем.       Насте приснилось, что она пыталась застрелить спящего Шахина.** Он спал в соседней комнате, раскинув руки, а пистолет лежал на тумбочке у кровати, заряженный, тяжелый. Настя осторожно, считая шаги, добралась до тумбы, взяла пистолет, прицелилась. Руки Шахина дрожали, он дышал мерно и глубоко — беззащитный и опасный. Лишь переступив через его труп, Настя смогла бы достичь свободы, но Настя не смогла даже нажать на курок.       Она теперь до ужаса боялась чужих смертей.       Смирившись с никчемностью своей натуры, Настя вернула пистолет на место и тихонько ушла, села в гостиной на диван, задумалась. Шахин пришел за ней почти сразу. Спросил, почему она не выстрелила. Настя не смогла ответить.       Затем во сне, как это часто бывает, появился иррациональный элемент — паук, громадный черный паук, который незаметно разгуливал по Настиной шее. Шахин достал паука, показал его Насте и отбросил, а затем все покрылось легким туманом. Настя различала лишь отдельные картины, вырванные из общей тьмы, — свою улыбку, глаза Шахина, его губы, поцелуй.       Да, Шахин ее поцеловал. Впервые, по-настоящему, долго и терпко. Даже грубо — повалил ее потом на диван, навис сверху, пугая своим светом, как до этого пугал тьмой. Насте совсем не хотелось становиться игрушкой в его руках, но даже во сне она не могла оторваться.       Он сказал: «От Шахина Гирея ты не убежишь. Никуда. Никогда». И Настя проснулась, понимая, что он прав. Теперь ей уже не хотелось стрелять в него — знала, что бесполезно даже пытаться. Шахина Гирея она никогда не сможет убить, каким бы ужасным и мрачным он ни был.       Шахин Гирей (да, после этого сна она окончательно запомнила его фамилию) — единственное, что у нее осталось. Отец, мать, сестра, друзья, дом, прошлое и настоящее — она лишилась всего, что делало ее Анастасией Ласкари, и теперь она — Анастасья, принадлежащая неизвестно кому и желающая неизвестно чего. «Ну же, Шахин Гирей, не молчи. Ты не отпустил меня, удержал, и на это у тебя наверняка есть причина. Почему ты ненавидишь Мехмеда Османоглу? Кто этот человек, так сильно разозливший тебя? Зачем тебе теперь нужна я? Зачем ты мне теперь нужен?»       Лишь на последний вопрос у нее был ответ. Шахин протер ладонями глаза, сильно зажмурившись, будто хотел прояснить мысли. И, наконец, заговорил:  — Моего отца убили одиннадцать лет назад.       Настя резко, жалобно посмотрела на него. Такого признания она не ожидала. Шахин, не давая ей опомниться, продолжил:  — Пристрелили за то, что он украл двадцать тысяч долларов. И мать тоже. Нам с Мехмедом еле удалось спастись.       Настя слушала, затаив дыхание, — едва ли он еще когда-нибудь будет столь откровенен. Шахин не смотрел на нее — разглядывал чайный стакан и говорил, говорил.  — Деньги принадлежали Мехмеду Османоглу. Он и подослал убийц. Мы с братом уехали из Крыма в тот год, подались в Турцию. Переправились нелегально, на деньги все того же Мехмеда-эфенди. В Турции тоже пришлось трудно — язык мы почти не знали, знакомых тут не было, деньги иссякали. Кое-как нашел работу, продержались, выжили. Сначала боялись, что за нами придут. Потом я сам начал искать этих убийц. Месть стала моим предназначением, целью и смыслом жизни.       Настя поморщилась, вспомнив сцену в охотничьем домике и труп того силача. «Ты убил моего брата», — говорил силач. «Ты убил моего отца», — отвечал тогда Шахин. Может, силач был последним, может, до всех остальных Шахин уже успел добраться за одиннадцать лет.       Они сидели друг напротив друга, столик разделял их. Настя склонилась, чтобы приблизиться к Шахину и разглядеть в нем искренность. Зачем он ей все это рассказывает?  — Мехмед-эфенди построил целую империю, — усмехнулся Шахин. — Кого только не приходилось убивать… Каждый убитый был ступенью, приближающей к высшей цели — к заказчику. И я его нашел, и вот тогда, пять лет назад, все и началось по-настоящему.       Пять лет… Настя едва не задохнулась от удивления. Так долго носить в сердце ненависть, так долго терпеть? Она не знала, жалеть его или бояться теперь.       Во сне она думала, что он плохой. Так и звучали эти туманные слова: «Создала себе образ, нарисовала его полностью, нарисовала плохим, и лишние штрихи теперь все испортят». Во сне Настя знала, что Шахин использует ее и выбросит, как старую игрушку, а сейчас не понимала, чему уже верить. Неужели он ей верит?  — Я делал это не один. Рейхан, друг, вынырнувший из ниоткуда, помогал мне. Он и есть тот человек, из-за которого я рассердился и захотел завершить все одним махом. Из-за него я обидел тебя.       Настя вздрогнула и посмотрела на него с недоумением, уже совсем ни в чем не разбираясь. Шахин бросил взгляд на окно, на глубокую ночь за стеклом, и вдруг улыбнулся:  — Я, как и ты, просто человек, которого загнала в угол месть и жестокость. Не стоит бояться меня и убегать в Германию. Просто скажи, что не хочешь больше иметь со мной дело.       Настя натянуто улыбнулась, сложила руки и незаметно ущипнула себя. Вздрогнула от резкой боли. Нет, не сон. Тогда что, черт возьми, происходит?  — Долго я пытался тебя разгадать, — Шахин теперь смотрел прямо на нее, и становилось не по себе. — Узнать, что тебе нужно на самом деле. Обманывал себя. Я всегда знал. Знал с самой первой нашей встречи.  — Что ты знал? — Настя дернула плечами и поспешила отодвинуться, вжалась в кресло. «Не обманывай себя, Анастасия, он всегда вел себя так. Всегда был с тобой добр. Почему-то ты не хотела видеть свет в нем, почему-то тебе было выгодно считать его плохим». Инстинкт самосохранения, думала она. Глупый инстинкт параноиков.  — Что я тебе нравлюсь. И что ты нравишься мне. И что по этой причине мы сотрудничаем.       Шахин вдруг встал, быстро подошел к ней. Взял Настю за руки и поднял. Теперь она смотрела на него снизу вверх, и это ей совсем не нравилось, как и все его поведение, но с другой стороны…  — Брось, Анастасья. Простые подельники не бывают настолько близки. Не обнимаются и не спасают друг друга с таким рвением. Ты стала самым дорогим, что у меня есть, и я сам не понял, как именно.       Наверное, он специально молчал два часа, чтобы хорошенько отрепетировать эту речь. Настя не двигалась, когда Шахин приобнял ее. «Хватит бегать от самой себя, Анастасия».  — Хватит бегать от самих себя, — повторил Шахин ее мысли. И поцеловал ее. Не так настырно и грубо, как в ее сне, а очень даже нежно, без намека на продолжение. Мягко, как целуют близких и дорогих. Его усы чуть щекотали ей верхнюю губу. Настя медленно и недоверчиво закрыла глаза, а через несколько мгновений обняла Шахина за шею. Ей захотелось плакать — от жалости к себе, от жалости к нему, от бесконечной несправедливости мира, заставившего свет превратиться в тьму.       И ей было уже все равно, куда они теперь направятся, две лодки, связанные одной веревкой, навсегда потерявшие гавань.       Шахин оторвался, заглянул ей в глаза:  — Теперь можешь уйти, если хочешь. Даю тебе третий шанс, поспеши им воспользоваться.       Психологический ход, подумала Настя. Манипуляция. Скажи он так до поцелуя — она бы, возможно, захотела уйти. Куда же она теперь пойдет?       Слова угасали в тишине и темноте:  — Что мы теперь будем делать?  — Будем пытаться отомстить, что же еще.  — Но ведь план с ядом провалился.  — Не в первый раз у меня план проваливается. Придумаем что-нибудь. Внезапность и быстрота дают простор для воображения.  — Что ты имеешь в виду? Вновь хочешь убить его быстро?  — И чем скорее, тем лучше. Пока он до нас окончательно не добрался.  — Что ты предлагаешь?  — Скажи, а как поживает Хандан Османоглу?

***

      Крым, Севастополь, 2007 год.       Энзо Ласкарис теребит мягкие густые волосы, сжимает кулаки. Он крепок и коренаст, он отлично умеет драться и не менее отлично стреляет, к тому же, у него лучше всех получается перевозить контрабанду. Но теперь Энзо Ласкарису все эти навыки ни к чему, ведь он собирается освободиться и зажить по-честному, как и все чистые люди.       Недавно он встретился с Мехмедом Османоглу и заявил, что умывает руки. Мехмед затею не оценил, но и протестовать особо не стал. Все же они с этим турком были почти друзьями, турок не стал бы бросать ему нож в спину.       «Не я это решаю», — сказал Мехмед Османоглу, когда они прогуливались по набережной Стамбула. «Хочешь выйти из игры — обращайся к начальству. Разрешит — иди на все четыре стороны, мне все равно. Не разрешит — твои проблемы. И сдалась тебе эта чистая жизнь! Как будто у нас детей нет. Что, скрывать от них не сумеешь?»       Дело не в том, сумеет он скрывать или нет. Дочерям — Насте и Анне — нужно будущее, свободное от грязных денег, им нужна жизнь без волнений, крови и потерь, и теперь Энзо это отлично понимает. По совету Мехмеда он стоит у двери «начальства», ожидая, когда его позовут. Внезапно осознает, что раньше такого раболепия перед русским не было. Еще пару лет назад они могли повеселиться втроем, как простые друзья, а сейчас русский ведет себя так, будто он — центр Вселенной.       Встречи — только в этом коттедже в Севастополе, нигде больше. Энзо знает, что русский живет в Крыму, имеет жену, дочь и небольшой легальный бизнес. По его прихоти два других компаньона должны прилетать из других стран. Конечно, у русского почти две трети картели, его сети — везде, он — начальство.  — Заходи! — раздается крик, и Энзо торопливо заходит. Он суетится, как торговка на рынке, у которой в кои-то веки хотят что-то купить, и не понимает себя сейчас. От этой встречи зависит многое.       Русский сидит за столом, пишет что-то дорогой золоченой ручкой. Его кабинет отделан в стиле девятнадцатого века, сам русский похож на дворянина тех времен. Бакенбарды, густые волосы, сигара, кончик которой он демонстративно отрезает. Консервативный и щеголеватый, русский не нравится Энзо, но сейчас он выжимает из себя улыбку.  — Садись.       Садится на кресло, оглядывает кабинет. Картины Айвазовского, Левитана и еще какого-то неизвестного (но точно русского) художника. Большой книжный шкаф с толстенными томами классиков, которые выглядят нетронутыми и отстраненными. Неизменная зеленая лампа на столе. Аккуратно сложенные папки, ноутбук. И во главе всего этого — русский в странно простом костюме, тонущий в серо-коричневых тонах.  — Слышал, ты руки умывать собрался, — говорит русский, откладывая ручку и внимательно оглядывая Энзо, изучая взглядом бесстрастного ученого. Энзо кивает, сказать ему пока нечего.  — И почему? Денег мало платим?       Энзо не любит говорить на чужих языках — мысли начинают путаться, и в итоге он выдает совсем не то, что хотел сказать. В этот раз он пытается собраться.  — У меня недавно родилась дочь.       Русский делает вид, что умиляется:  — Когда именно? Как назвали?  — В ноябре. Анна. Сейчас ей шесть месяцев.       Русский откидывается на спинку кресла и прищуривается:  — И как же это связано с твоим уходом?  — Дочке хочу хорошую жизнь обеспечить, — оправдывается Энзо. С точки зрения закона он прав — хочет уйти из грязного бизнеса. С точки зрения русского он — предатель, которого нельзя отпускать. Энзо вдруг понимает, что совершенно зря пришел сюда. Все же он пытается обосновать свой уход, говорит, что делает все для своей семьи, уговаривает. Он даже готов умолять. Денег не нужно, ничего не нужно, только свобода.  — Свобода… — русский смакует это слово. — И в чем же ее прелесть? Она опасна. Ты помрешь с голоду, идиот.       Внезапно он перестает быть консервативным аристократом с прозрачной кожей и безупречными манерами. Он всех вокруг считает идиотами, и такое отношение смертельно надоело Энзо за несколько лет совместной работы.  — Впрочем, только тебе решать, — добавляет русский через минуту. — На самом деле, я был готов к твоему уходу. Мехмед мне все рассказал вчера. И причину, и следствие.       Чего еще можно было ожидать от Мехмеда? Спасибо, почву подготовил, прощупал дно. Вот только русский не похож на человека, с которым можно договориться.       Русский опасен, коварен и жесток. А теперь еще и властолюбив.  — Хочешь уйти — скатертью дорога, тебя никто не держит. Но ты же ни на что не годен, Энзо.       Русский раздумывает, водит указательным пальцем по подбородку. Энзо нетерпеливо ждет. Чувствует, что русский принял решение еще вчера, а сейчас просто тянет время. Напряжение растет снежным комом. Скоро этот ком погребет под собой несчастного грека, вздумавшего идти против великого Александра Щукина.       Щукин начинает перебирать папки, сложенные на столе. Находит нужную, открывает, шевелит губами. Усмехается:  — Саадет Гирей… Придется все-таки убрать его с дороги.       Энзо вспоминает Саадета — высокого мужчину, которого сломали, согнули и поработили, пригрозив ему сыном. Саадета он не видел уже года три.  — Представляешь, — смеется Щукин, — украл двадцать тысяч долларов и теперь думает, что сможет сбежать! Денежки-то Мехмеду принадлежали, бедный Мехмед…       Энзо вспоминает, что Мехмеда эти пропавшие деньги не особо волновали. Щукин закрывает папку и вдруг протягивает ее Энзо. Тот с недоумением берет.  — Убрать его надо, — поясняет Щукин. — Только сперва вытрясем, куда деньги спрятал, а потом…       Он проводит ребром ладони по шее, и Энзо непонимающе хмурится.  — В папке все данные о нем. Адрес, семья, дети, все такое. Уладь это. Желательно завтра, не позже.  — Что мне за это будет? — Энзо готов на все, чтобы получить свободу. И русский понимающе кивает:  — Принесешь деньги — получишь свою чистую жизнь.       Энзо встает и готовится уйти. Щукин дает последние наставления:  — Людей побольше возьми, человек десять. Моих бери, они надежные. Во дворе тебя ждут. Ты — командир, делай с ними, что хочешь, но чтобы завтра вечером деньги были у меня.       Энзо идет к двери, нетерпеливо сворачивая папку в трубу. Щукин говорит ему в спину:  — И да, с семьей тоже разберись.  — В смысле? — Энзо оборачивается, не собираясь верить тому, что услышал.  — Да у него там жена и сыновья, лишние свидетели нам не нужны.  — Но…  — Так тебе нужна свобода или нет?       И Энзо понимает, что теперь все зависит только от него. Русский не отпустит, не получив своего сполна.  — Я разберусь.       Когда за ним закрывается дверь, Щукин поднимает руку и берет листок, который все это время прятал от грека: «Сейчас отправил вам Энзо Ласкариса. Коренастый светлый парень лет тридцати, в джинсах и пиджаке. Выйдет к вам и скажет, что ему нужны люди для дела Саадета Гирея. Возьми с собой еще десятерых. Делайте вид, что вы ему подчиняетесь. В доме Саадета сделайте так, чтобы этот татарин добрался до оружия. Устройте перестрелку, и пусть чья-нибудь шальная пуля попадет и в Энзо. И татар тоже перебейте. Деньги искать потом не надо».  — Оксана!       Вошла высокая блондинка в белой блузке и черной юбке — горничная. Она взяла протянутый лист двумя пальцами, тщательно его сложила и спрятала в карман юбки.  — Игорю передай, пока он не уехал. Они во дворе. Да смотри, подмигни ему там, глазками постреляй. Пусть думают, что любовная записка.       Оксана кивнула и повернулась к двери. Щукин раскинул руки в стороны, потянулся и крикнул ей вслед:  — И кофе мне потом принеси!

***

      Хандан Османоглу растерянно зевнула, посмотрела на часы — и поспешила встать. В последнее время жизнь совсем не ладилась. Единственный сын оказался наркоманом и сейчас коротает дни в диспансере. Семья, в которую ее запихнули против ее воли, похоже, жаждет от нее избавиться, а муж не обращает на нее внимания с самой их свадьбы.       Впрочем, во внимании мужа она как раз не нуждалась. Скорее наоборот. Хандан хлопала ресницами, притворялась робкой ланью, чтобы не вызвать подозрений, а на самом деле она уже почти год встречалась с другим мужчиной. И любила его.       Хандан выдали замуж так поспешно, что забыли спросить ее мнение. Когда спохватились и решили выяснить, хочет она этой свадьбы или нет, Хандан уже держала в руках свидетельство о браке и равнодушно целовала Мехмеда в щеку. Ей было восемнадцать лет, и под сердцем у нее уже покоился Ахмед.       Он родился хилым, постоянно кричал и являл собой зрелище в высшей степени неприятное, но Хандан любила сына крепкой слезливой любовью. Он был для нее всем, особенно после того, как ее родители по удивительному совпадению умерли в один день.       Хандан не была турчанкой, и когда-то очень давно ее звали Хелен. Но когда родителей не стало, девушка решила сменить имя, чтобы навсегда забыть о прошлом, которое душило ее по ночам. До свадьбы ее родители были партнерами Османоглу; старый Мурад Османоглу был еще жив, а его сын, Мехмед, был красив мрачноватой красотой. И после одной вечеринки Хандан, будто со стороны, увидела себя лежащей в объятиях Мехмеда. Так началась история любви, которую выдумали их родители, чтобы не позориться.       Мехмед ее ненавидел. Хандан всегда знала это, но никогда не пыталась искоренить это чувство, потому что оно было взаимным.       Год назад она встретила Дервиша. Что за странное имя, подумала она тогда. Дервиш признался, что влюбился в нее двадцать лет назад, на той самой вечеринке, с которой она ушла под руку с Мехмедом. Он долго потом пытался найти ее, объездил всю Турцию, и вот… Хандан, измученной ненавистью мужа и сына, даже этой крупицы романтики было достаточно. Она жалела себя за то, что судьба послала ей счастье так поздно.       Но счастье ее было неполноценным. Полгода назад она впервые заговорила с Мехмедом о разводе, и он только отмахнулся. Затем, когда она повторила желание, заявил: «У нас трое детей, дура. Куда ты собралась? Или у тебя кто-то есть?»       Хандан знала, что в случае развода ей ничего не достанется. У нее нет крепкого сына-защитника, а сама она все же чересчур щепетильна, чтобы просить деньги. Ее просто выставят на улицу, как она сама однажды выставила Анастасию. Дервиш работает в какой-то неизвестной фирме, и он, конечно, позаботится о любимой, но Хандан уже привыкла к роскоши, трудно будет отвыкать.       К тому же, Мехмед не даст ей развод. Заставит ее воспитывать детей этой Халиме.       Ей хотелось, чтобы все решилось как-то само собой, без ее вмешательства. Например, чтобы вся семья Османоглу разбилась на машине, как это произошло с ее родителями. Зла она никому не желала, но ей смертельно надоело жить так, в тени, быть ненавистной даже собственному сыну.       Дервиш прислал сообщение: «Может, встретимся сегодня? В кафе. Или на набережной». С ним Хандан чувствовала себя восемнадцатилетней девочкой. Она улыбнулась, немного подумала и написала утвердительный ответ. Что ей мешает? Мехмед занят чем-то своим, у Сафие-ханым тоже какие-то проблемы, Дильруба, как выяснилось, теперь живет со старшим братом, Фахрие так и не объявилась. Разве что Мустафа, но Мустафу можно запереть в его комнате, с ним ничего не случится.       Хандан поправляла постель, когда зазвонил телефон. Дервиш! Сколько раз она просила его не звонить первым, ведь он подвергает ее опасности. Хандан схватила телефон и собиралась сбросить вызов, но вдруг увидела, что это не Дервиш. Помедлив, ответила на звонок. Неизвестность пугала ее.  — Хандан Османоглу?       Незнакомый мужской голос. Хандан помялась и выдавила:  — Да, это я.  — Рад слышать. Хандан-ханым, настоятельно прошу вас о встрече.  — Но кто вы?  — Тот, кто знает о вас почти все.       Это заявление насторожило Хандан. Маньяк?  — Я знаю о вашем любовнике, Хандан-ханым.       А вот это заявление уже испугало. Хандан чуть не выронила телефон, но кое-как удержала, крепко сжав его в потеющей ладони. Хрипловато сказала в трубку:  — Что вам нужно?  — Самая малость, — казалось, что мужчина на том конце провода улыбается, настолько веселым был его голос. — Вы должны кое-что передать своему мужу и проследить, чтобы это что-то было использовано по назначению.  — Что?       Мужчина, действительно, рассмеялся:  — Не пугайтесь так, ничего страшного тут нет. Но будет страшно, если о вашем любовнике узнает семья Османоглу. Вы же всеми силами скрываете от них?       Хандан захотелось вцепиться ему в волосы и расцарапать его самоуверенное лицо, хоть она и не видела этого шантажиста.  — Так что же со встречей?  — Через два часа, — процедила Хандан, едва сдерживая праведный гнев. — Смогу только через два часа.  — Хорошо, я отправлю вам адрес чуть позже. До встречи, Хандан-ханым.       Хандан бросила трубку и еще некоторое время дрожала от гнева и страха, но поделать уже ничего не могла. Кто он? Как он узнал про Дервиша? А если он действительно все расскажет? Ведь тогда наступит конец… Она поспешно сунула телефон в сумочку, которую взяла с тумбы, быстрыми глотками выпила стакан воды — и выбежала из спальни.       Мехмед Османоглу радостно потирал руки. Еще только полдень, а Бахар, ответственная девушка, уже принесла запись. Она даже не спрашивала, что на записи — видимо, отец дал ей твердые наставления. Передала флэш-карту, снисходительно улыбнулась, отказалась от предложенного ей кофе и ушла — непривлекательная, но чем-то оставляющая след. Напоследок, у самой двери, сказала, что на записи пароль, который она не смогла разгадать. Мехмед недолго смотрел ей вслед — запись была важнее всех девиц на свете.       И прямо сейчас он уже собирался просмотреть запись. Точнее, уже просматривал. Вопреки традициям интригующих сериалов, которыми увлекалась его скучная жена, флэшка открылась спокойно, никаких задержек и препятствий не было. Пароль он угадал быстро — год основания их картели. Запись открылась, и качество у нее было превосходное. Начиналась она с громадного, на весь экран, лица Барыша, который, похоже, устанавливал камеру. Он улыбался, тряс всеми своими подбородками и был в отличном настроении. Что-то говорил, но камера не записывала звук.       Затем наступила тьма — бурундука засунули в коробку. Мехмед вздохнул и позволил себе перемотать запись. Кое-как нашел момент, когда бурундука вытаскивали на свет. Камера сперва показала какое-то затемненное помещение, затем изображение дернулось — бурундука, видимо, на что-то бросили. Камера долго смотрела на каменную стену. Мехмед зевнул и начал тереть глаза.       И тут камера наконец показала того, за кем он так долго охотился. Этот кто-то приподнял бурундука и заглянул ему в самую пасть, улыбнулся. Усы, борода, большеглазый и лохматый, маленький шрам на шее, которая сейчас открыта… Мехмед судорожно остановил запись и начал вглядываться в знакомое молодое лицо. Тарык Бейоглу, который купил весомый пакет акций. Тот, кто встречался с Сафие Османоглу и выведал у нее все. Тот, кто спас Анастасию и увез ее неизвестно куда. Брат того, кто вчера успешно сбежал от Бюлента, прихватив свою подружку.       Шахин Гирей.  — Таксидермист! — расхохотался вдруг Мехмед и едва сдержался, чтобы не сломать ноутбук к чертям. Звонок окончательно взбесил его. Растерянный, озлобленный тем, что попался в сети этого паршивца, он прорычал в трубку:  — Что надо?  — Брат, — испуганно пролепетал голос Фахрие. — Брат, прости меня…       Мехмед глубоко вздохнул, сосчитал до трех и спросил так ласково, как только мог:  — Мы можем поговорить потом?  — Нет! Брат…       Она выдержала почти театральную паузу и сообщила, захлебываясь собственным плачем:  — Дильрубу похитили! И… Махмуда… тоже.