Таксидермист

      Бахар отчаянно пыталась найти хоть какую-нибудь зацепку. Что-то, доказывающее вину Шахина Гирея и в то же время оправдывающее Аслы. Если учесть, что преступление они совершили вдвоем, задача становилась почти непосильной. Но Бахар пыталась — ведь она, в конце концов, не могла оставить сестренку в беде.       И пусть эта сестренка опозорила семью Доган уже в тысячный раз. И пусть эта сестренка убила их отца. В глубине души Бахар знала, что давно простила Аслы, однако все еще не хотела ее видеть.       Вчера она встретилась с хозяином того клуба, где Шахин и Аслы провели ночь. Хозяин долго отпирался, прежде чем признаться, что ту приватную комнату действительно арендовали незадолго до смерти Барыша Догана. Арендовал парень лет двадцати пяти-тридцати, лица хозяин не запомнил — или не старался запомнить. Ночью этот парень привел в комнату девушку привлекательной внешности, а утром девушка вышла одна, и выглядела она удрученной.       Хозяин ничего не прояснил, все это Бахар знала и без него, но хозяин мог быть хорошим свидетелем в суде. Правда, без весомых доказательств его слова ничего не будут значить. Провести с девушкой ночь — совсем не преступление.       Почему же Аслы пошла на это? Неужели он ей настолько понравился? Случайная связь, разумеется, но ведь даже для случайной связи должно быть какое-то взаимное влечение. И неужели Шахин Гирей был настолько уверен в своих силах, когда обольщал Аслы? Ведь они — словно две Вселенные…       Бахар пришлось покопаться в прошлом своего отца, чтобы выяснить, с какого перепугу какой-то посторонний Шахин Гирей вздумал его убить. Ничего противозаконного она не нашла. Ее отец был простым бизнесменом, знающим толк в мебели и в женщинах. Однако слова Гирея, брошенные будто невзначай, не выходили из головы. «Есть две любовницы, торгует наркотиками». И если с первым Бахар кое-как смирилась — не винить же покойного за грехи прошлых лет — то насчет второго у нее были сомнения, причем большие. Она не собиралась верить шантажисту и маньяку, который обвинял ее отца невесть в чем.       Правда, пересматривая операции со счетами отца, Бахар обнаружила большое количество неизвестно откуда взявшихся денег.       К тому же, у отца, оказывается, была загородная вилла в Шотландии — ему нравился сырой, туманный климат тех краев. Вилла была куплена два года назад.       Бахар вдруг передумала проводить дальнейшее «расследование». Испугалась, что у отца может оказаться страшная тайна, способная превратить всю ее жизнь в грязный прах. Если Барыш Доган и вправду имеет отношение к наркотикам, то все ее усилия тщетны, и Шахин Гирей… даже в чем-то прав.       Когда Бахар было пятнадцать лет, ее лучшая подруга умерла от передозировки героина. Лишь в день ее смерти родные и близкие девочки узнали об ее зависимости. Она скрывала от всех, даже от Бахар, хоть и считала ее сестрой. Бахар не могла плакать, ведь для этого нужно было закрывать глаза, пусть на несколько секунд. Стоило ей закрыть глаза, как появлялась Мелек — покойная подруга — и звала ее за собой в лучший мир. Изо рта у Мелек обильно текла кровавая пена, а руки ее тряслись, как от сильного озноба. Слезы пришли потом, когда Мелек уже похоронили, а ее родители раздавали траурное угощение. Бахар убежала в ванную, забилась в проем между душевой кабинкой и стеной и затряслась от распирающих ее рыданий.       Потом Бахар мало-помалу набрала двадцать килограммов лишнего веса, и младшая сестра начала называть ее «пончик» — ласково и беззлобно, но Бахар не переносила это прозвище. Раньше Бахар относилась к наркотикам нейтрально, как к вирусам в Южной Африке. Знала, что они опасны и отвратительны, но наркотики не влезали в ее жизнь, и она не боялась их, как и любой подросток. В пятнадцать лет Бахар возненавидела наркотики, шумные клубы, свободу и беспорядок в жизни. Она построила себя с нуля, силой сделала себя правильной, и вот уже одиннадцать лет не выходила из этого образа.       В очередной раз она убедилась, как страдают люди от мнимой свободы. Аслы, например. С чего она взяла, что свобода — это обязательно нарушение правил и всяческое сопротивление? Допрыгалась, что называется.       Теперь Бахар приходится за нее мстить.  — С вами все в порядке? — осведомился администратор, щуплый, не вызывающий доверия тип. — Вы так и не ответили, какое отношение ваш отец имел к нашему кафе.       Бахар недавно выяснила, что отец часто переводил внушительные суммы денег на счет этого кафе. Невозможно было платить столько за обычную еду — а лобстеров, мраморную говядину или трюфели здесь не подавали. Информация о переводах была тщательно спрятана на самом дне — очевидно, отец полагал, что Бахар так далеко не зайдет.  — Отец любил это место, — Бахар устало потерла виски, делая вид, что ее одолели воспоминания. На самом деле она отчаянно соображала, что же теперь делать и что говорить. Администратор ждал, как-то чересчур нервно потирая руки.       «Здесь определенно что-то не так. Если у отца действительно криминальное прошлое, то это кафе — не простая забегаловка в стиле чайханы восемнадцатого века».  — Любил до такой степени, что незадолго до смерти хотел купить его у нынешнего хозяина, — неожиданно для себя выдала Бахар и замерла. Администратор натянуто улыбнулся, дернул плечом и всем своим видом показал, что Бахар его ошеломила.  — Могу я поговорить с хозяином кафе?  — Его сейчас нет, — замялся администратор, — и вернется не скоро.       Бахар впервые в жизни пожалела, что судьба не наградила ее внешностью топ-модели. Будь она хоть чуточку покрасивее, было бы намного легче найти с этим администратором общий язык. Она потерла бровь, подумала и спросила:  — Можете дать мне его телефон? Я бы могла…  — Такую информацию я не вправе выдавать, — виновато прервал администратор. — К тому же, если ваш отец и впрямь так любил это кафе, то и с хозяином он был знаком лично.       «Черт возьми, Бахар Доган, придумай что-нибудь!»  — Возможно, вы правы, — она изо всех сил старалась не выдавать волнение. — Однако у отца было много знакомых, и я не знаю, который из них — владелец кафе. Если бы вы назвали имя…       Вот с этим проблем не было. Администратор учтиво кивнул, улыбнулся почти приятной улыбкой и сообщил:  — Владелец кафе — Мехмед Османоглу.

***

      Турция, 2016 год.       Настя старается не забыть собственное имя. Думает, какой же ужасной должна быть жизнь, чтобы мозг стер память в отчаянной попытке сохранить рассудок. Понимает, насколько она близка к этой потере памяти.       Она едва понимает, о чем говорят турки, которые приволокли ее сюда. Отец учил ее турецкому, но сейчас, дрожа от страха, она забывает все, все, кроме своего имени. За имя она хватается, как за якорь, удерживающий корабль здравого смысла.       Ей всего восемнадцать лет. Школьную форму у нее отобрали давно, сейчас она одета в какой-то спортивный костюм, который, к счастью, прикрывает ее ноги и плечи. Этих турок ее тело интересует даже больше, чем тех, которые убили ее отца и мать.       От тех она сбежала где-то у побережья. Они перевезли Настю в Турцию на старом, но крепком корабле, в трюме которого она лежала, свернувшись клубочком, и плакала. Сунули ей паспорт, как кость собаке. Заявили, что она теперь — Хатидже Арслан. Настя кивнула, чувствуя, как в голове звенят сотни колоколов, а глубокой ночью стащила у одного из них ключ — и сбежала. Вовремя — утром они собирались лететь в Стамбул.       Настя так и не успела узнать название города, в который попала, — ее поймали через три часа после побега. Били недолго — похоже, зачем-то она им была нужна. Настя запомнила потное смуглое лицо их главаря и его грубые пухлые руки. Главарь говорил низким, почти гортанным голосом, и его речь была понятной, ведь и произносил он только рубленые резкие фразы: «Пошла!», «Сюда иди!», «Рот закрой!», «Не скули, собака!»       Настя ничего не спрашивала, совсем не разговаривала с ними — притворялась немой. Знала, что ответа они ей все равно не дадут, а беседы с ними стали бы для нее лишним мучением. Немая, она могла подольше побыть наедине со своими мыслями, в которых теперь находила пусть и слабое, но утешение. Мысли возвращали ее домой, на солнечную Кефалонию, к лошадям, к магазинчику отца, к маленьким радостям безвозвратно потерянной жизни.       Она так и не поняла, зачем турки передали ее другим туркам в Измире. К тому времени она уже провела с ними два месяца, и в Измире было неприятно холодно. Наступил 2016 год, на который Настя не возлагала особых надежд. Она перестала надеяться и теперь просто ждала смерти, не обращая внимания на пинки, косые взгляды и недвусмысленные намеки.       Был среди новых «покровителей» один парнишка, который заинтересовался Настей. Он каким-то образом выпросил разрешение носить ей еду и приходил каждый вечер — просто для того, чтобы постоять у двери, пока Настя ест. Поначалу Настя боялась его, как боялась их всех, но затем в ней проснулась, казалось бы, умершая надежда. Тонущий в панике хватается за все, что попадется ему под руку; в слепом желании спастись человек страшен, ибо он не щадит других.       Паренек не успел ей помочь — его поймали, когда он крался к ее комнате утром, с ключом. Настя так и не узнала, что с ним произошло. По крайней мере, выстрелов она не слышала. Позже она узнает, что убивать можно и без выстрелов, и есть, по меньшей мере, двадцать способов спрятать тело.       Лучше бы она ничего этого никогда не знала, лучше бы с ней ничего этого никогда не происходило. Настя повторяла и повторяла эту мысль, когда ее везли из Измира в Стамбул на заднем сидении автомобиля.       20.01.2016. Почему-то эта дата ни о чем Насте не говорит. Сейчас она сидит в машине, одетая в нелепый спортивный костюм, растрепанная и голодная, и жадно прислушивается к турецкой речи, радуясь, когда звучат знакомые слова. Турки говорят о каком-то кафе, о заводе, повторяют фамилию «Османоглу». Наверное, думают, что делать с Настей дальше. Настя не понимает, почему ее не убили в самом начале, вместе с родителями. Зачем она этим туркам, простая греческая девчонка, ничего не умеющая и к тому же немая?       Ее вытаскивают из машины и подводят к какому-то человеку в синем костюме, лицо которого кажется ей добрым. Человек смотрит на нее без лишней строгости:  — Мы всегда рады новым работникам. Что ты умеешь делать? Что знаешь о производстве кокаина?       Последний вопрос удивляет Настю — отец тоже говорил о кокаине, когда признавался в своих грехах. Она качает головой: о кокаине она знает не больше, чем должна знать обычная школьница, никогда не имевшая дело с преступным миром. Человек в синем костюме коротко вздыхает и обращается к туркам:  — Что мне с ней делать?  — Не знаю, брат, — пожимает плечами один из провожатых Насти. — Приказано было не терять ее из виду.  — Давайте просто уберем ее, — вмешивается смуглый бородач, который не понравился Насте с самого начала. Настя, вздрогнув, тщетно пытается отодвинуться от держащих ее мужчин. Вся эта ситуация напоминает ей игры десяти громадных кошек с одной истощенной, жалкой мышкой. Действительно, почему они отказываются ее убить? Продлевают себе удовольствие?  — Ладно, — человек в синем берет Настю под локоть. — Пока будет полы мыть, там посмотрим, куда ее можно пристроить. Откуда она вообще?  — Вроде из Греции, брат. Нам ее передали в Измире.       Забыли уже, думает Настя. За два месяца успели уже забыть, кто она и почему она с ними. Или просто забыли сказать, будто считали, что у нее на лбу написано: «Дочь Энзо Ласкариса». Она вспоминает, что те турки, похитившие ее с Кефалонии, куда-то торопились, и она была для них обузой.       Вся толпа, включая Настю, заходит в кафе. Обычное заведение, правда, посетителей совсем нет. На двери висит табличка «Kapalı» — «Закрыто». Слово бросается в глаза, напоминая, что Настя в чужой стране, и ей впервые за долгое время хочется плакать.       Ее удивляет чистота помещения, в которое они попадают, миновав несколько дверей и спустившись на медленном грохочущем лифте. После грязных кают, дешевых гостиниц и пыльных подвалов с мышами это место кажется чем-то вроде лаборатории. Настю проводят мимо каких-то емкостей с размашистым обозначением «HCl», мимо людей в белых защитных костюмах, и она оказывается в следующем зале, где угрюмые сосредоточенные работники раскладывают белый порошок в пакеты.  — Наш маленький заводик, — с непонятной гордостью говорит человек в синем. — Вы здесь впервые, да?       Турки оглядываются и кивают без особого восторга. Похоже, их такие дела совсем не интересуют. Настя ждет чего-то наподобие лекции, но человек в синем передает ее своим подручным, сообщает, что она уборщица, — и на этом знакомство заканчивается.       Следующие три или четыре месяца Настя помнит очень смутно. Ее жизнь становится однообразной — швабра, платок, легкий, но надоедливый запах соляной кислоты из соседнего зала, где, как она узнала позже, пасту из листьев коки превращают в полноценный наркотик. Она ест вместе с работниками, и их угрюмые, вечно серьезные лица вскоре сливаются в одно серое пятно. Спит Настя все в той же лаборатории, в коморке, задевая ногами швабры и ведра. Вначале ее, правда, хотели поселить вместе с работниками, в женской половине барака, но оттуда Настя с легкостью сбежала в первый же день — и ее водворили на завод.       «Собственное производство сокращает расходы», — говорит человек в синем во время одного из визитов на завод, и Настя уже с легкостью понимает такие сложные предложения на чужом языке. Она понимает все, но говорить по-прежнему отказывается. Иногда работники спрашивают у нее имя, и она с жалобной улыбкой качает головой: постепенно она и сама начинает верить в свою легенду о потере памяти. Кажется, она и впрямь не помнит ничего, кроме белых стен лаборатории по производству ядовитой пыли.       Ей хочется умереть. Просто хочется, она ничего не делает для достижения этой цели, она слишком сильно устала, чтобы действовать. Ее ожидание — пассивно. Возможно, смерть сама ее найдет.       Через три месяца — или через четыре, для Насти это не имеет значения, — ее переводят в кафе посудомойкой. К тому времени Настя уже привыкает к бесполезности побегов и даже не пытается найти путь к свободе, хотя в кафе за ней следят не так уж и строго. Честно говоря, за ней уже и не следят. Ей самой не хочется сбегать: ей некуда идти, у нее никого нет, в этой стране она — чужая, да и в этой жизни — тоже. Расстояние от Стамбула до Кефалонии кажется почти космическим. Да и что ей делать на родине? Носить цветы на могилы родителей?       Кафе становится для нее отдушиной. Здесь нет ядовитых запахов — пахнет кофе, корицей и шоколадом, а вместо угрюмых серых лиц она видит улыбки, пусть фальшивые, но приносящие тихую радость. И светит солнце, по которому она так скучала в подполье. Настя моет посуду, и мир ее сужается, умещается в раковине, которую она видит чаще, чем сны.       Ей, странно, не снится Кефалония. Лица родителей изредка появляются в рваных непонятных сновидениях, но лица она никак не может разглядеть, будто кто-то замазал их. Настя боится, что однажды в кафе зайдет отец, а она его не узнает.       В кафе она сближается с официанткой по имени Дерен и впервые с ней заговаривает. У Дерен тусклые, словно выцветшие глаза и такие же волосы, но Насте она нравится — возможно, потому что других подруг у нее здесь нет. Настя все еще ночует в старой коморке, но теперь ей выплачивают небольшую зарплату, и у девушки появляется слабая надежда.       Надежда спастись. Болтая с Дерен во время обеда, наблюдая за беспечными посетителями, встречая солнце, Настя начинает вновь чувствовать себя человеком. Человек в синем работает внизу, в кафе он не заходит, и мало-помалу о Насте забывают, перестают воспринимать ее как пленницу. И сама она перестает думать о себе так.       Но однажды в кафе приходит необычный посетитель. Женщина лет сорока, дородная, с красным пятном от ожога на щеке. Дерен заболела, и Насте приходится ненадолго ее подменить. Она относит женщине заказ — кофе с булочкой — и уходит за стойку, надеясь, что нет в женщине ничего особенного, и ее долгий взгляд ничего не значит. Однако вечером Настю не отпускают, как всегда, в ее коморку, а сообщают ей одну важную новость, сообщают почти с восторгом.       Ее выбрали в бордель. Остатками разума Настя понимает, что она вроде должна радоваться, но может выдавить из себя лишь кривую ухмылку.       Перед тем как уехать из кафе, Настя находит и прячет в карман маленький кухонный нож. И в борделе, дождавшись, когда ее оставят одну, укрывается одеялом с головой, в последний раз улыбается Анне, маме и папе — и перерезает себе вены.

***

 — Твой брат у меня.  — Он и твой брат тоже, — парировал Шахин, закатывая глаза. Трубку он держал на небольшом расстоянии, словно не хотел приближаться к тому, кто уже обманул его однажды.  — Тебе стоило лучше его охранять. Несчастный раненый парень бежал, как горная коза от охотника, а уж девушка, которая с ним была…  — Какая девушка?  — Сказала, что ее зовут Аслы.       Вот слабак, подумал Шахин. И в кого Мехмед таким подкаблучником уродился? Ведь эта девушка, да простит Аллах ее грехи, переспала с его старшим братом! Как после такого…       Тут Шахин вспомнил, что и его роль в этой ситуации с Аслы не последняя, и бросил только:  — Я знал, что ты сторожишь дом, причем давно.  — Неужели? — в голосе Девлета была явная издевка. — Не поэтому ли ты так меня допрашивал в том ресторане? «Рейхан, ты случайно не гей?..»       Он рассмеялся каким-то неприятным смехом и сделал длинную паузу, во время которой Шахин успел применить к нему целых восемь разных эпитетов не совсем литературной речи. Мысленно, разумеется.  — Перестань обижаться, Шахин, мы не в детском саду, — вдруг серьезно сказал Девлет. — Приезжай ко мне, и мы все обсудим, в том числе и дальнейшее сотрудничество. Ты же все еще хочешь убить Мехмеда Османоглу.       Шахин начал задумчиво переливать сок из стакана в стакан. Настя, которая сидела рядом и обедала, с неудовольствием посмотрела на него — ее, наверное, разбирало любопытство.  — Ты натравил меня на семью Османоглу, потому что Сафие тебя кастрировала когда-то.       Настя поперхнулась. Шахин, не прекращая разговор, ударил ее кулаком по спине, и девушка тотчас громко закашлялась, тяжело, но облегченно дыша.  — У каждого есть свои слабости, — хмыкнул Девлет.       Шахина это несколько насторожило.  — То есть тот факт, что Османоглу убили нашего отца, тебя никак не волнует?  — Раз уж ты теперь все знаешь, — Девлет вновь сделал паузу, за которую его захотелось убить. — Пора рассказать тебе и главную тайну… Расскажу, если приедешь.       Шахин мельком взглянул на часы. 14:32. Хандан пообещала известить обо всем вечером, а до вечера еще ждать и ждать. Да и Настю сейчас нельзя оставлять одну. К тому же, до разговора с Девлетом Шахину прислала сообщение одна весьма важная особа, встречу с которой нельзя пропускать.       Он сухо попрощался, пообещав приехать часа через три, завершил звонок и повернулся к Насте, все еще красной от недавнего кашля. Она мелкими глотками пила сок.       Впервые за много лет Шахину было неловко рядом с девушкой. Не хотелось думать о том, что произошло между ними вчера, и казалось, что Настя краснеет именно из-за поцелуя. Вспоминает, что ли. Шахин уже жалел об этом поцелуе. Ведь на самом деле он не мог полюбить эту девушку, не мог довериться чужому человеку до такой степени. Правда, почему-то старался ее удержать, хоть теперь пользы от нее было гораздо меньше.  — Мне нужно отлучиться. Справишься здесь одна?       Шахин кривил душой, говоря, что не доверяет. Он привез Настю к себе домой, в особняк, заставленный чучелами, впустил в свое укрытие, которое не показывал никому. Она удрученно кивнула, опустила голову. Шахин похлопал ее по руке:  — Можешь осмотреть дом. Только наружу не выходи.       Люди Девлета Гирея постарались на славу — от вчерашней перестрелки не было и следа. Правда, в правой ноге косули засела чья-то шальная пуля, и Шахин мысленно желал смерти тем, кто испортил его творение.       Он уже собирался уходить, когда Настя тихо сказала:  — Меня обманывали слишком часто.       Шахин замер, затем обернулся с недоумевающим видом. Настя подошла к нему и заявила уже не так робко:  — Если и ты намерен обмануть, то скажи сразу. Не держи меня подле себя.       Обиделась, понял Шахин. Конечно, поцеловал он ее всего один раз, а потом держался на расстоянии, словно боялся. Все-таки есть в девушках нечто раздражающее — их постоянное желание быть любимыми.       Шахин обнял Настю и почувствовал, что этого она и хотела. Ее волосы слабо пахли сиренью, и посреди зимы она казалась островком лета. Прижалась к нему, уткнулась лбом в его ключицы и невнятно попросила то ли не оставлять ее, то ли возвращаться скорее. Шахину вдруг стало ее жаль, жаль до пронзительной боли, и он прижался губами к ее волосам, повторяя уже известный жест. В эти короткие мгновения он ненавидел Рейхана-Девлета, который хотел убить Настю, когда все закончится. «Так рисковать мы не можем, ханзаде», — говорил он, отпивая вина. «Она выдаст нас. Она всего лишь девица. Девицы обидчивы и непостоянны».       Всего лишь девица… Шахин выпустил Настю из объятий и быстро ушел, пока она не успела ничего сказать вслед.       Махмуд дернулся в очередной раз и устало вздохнул — веревки не развязать. Подле него кружили, как голодные грифы, здоровенные мужики в черном. Что за пристрастие к холодным тонам, думал Махмуд, решительно отрицающий классику в стиле. К тому же, в костюмах эти парни были похожи на гробовщиков.  — Где Дильруба?  — Девчонка? У нее условия получше твоих! — рассмеялся один из гробовщиков, длинноусый и прилизанный, как кот. — Наш господин не обижает женщин и детей.  — Нашелся джентльмен, — фыркнул Махмуд. Из-за выбитого переднего зуба он говорил с легким присвистом. Не стоило все-таки драться с таким отчаянием. Дильрубу он все равно не защитил, вдобавок его самого скрутили и приволокли в этот подвал. Хоть не на склад. После того турка-палача Махмуд панически боялся складов.       Эти оказались повежливее его папаши: почти не били, рот не заклеивали и голодом не морили. Махмуд не отказался бы и от пары часов одиночества, но гробовщики сторожили его молча, со смаком и с наслаждением, будто с нетерпением ожидая, когда он соизволит умереть.       Умирать Махмуд не торопился. Сперва надо разузнать, кто эти люди, и с какого перепугу они схватили Дильрубу у самой школы, в которую Махмуд привез ее по наущению Фахрие. «Ребенок должен посещать школу. Не лишай ее будущего, ей всего тринадцать, все в таком возрасте ненавидят уроки». Этими словами Фахрие разбудила Махмуда сегодня утром. Строила из себя заботливую тетю, ну надо же. А через несколько часов Дильрубу поймали незнакомые люди в черном и потащили ее в машину. Заодно прихватили и Махмуда, который бросился на выручку. Махмуд никогда не верил в практическую пользу школы, а сегодня он получил доказательство ее крайней бесполезности.       «Если мы отсюда выберемся, сестренка, образование будешь получать только дистанционно».       А ведь он только-только собирался начать нормальную жизнь… Раскаялся, с отцом поговорил, Фахрие во всем признался. Оставалось только получить права на Дильрубу и уехать из этой страны — туда, где правила никого не волнуют.       На самом деле Махмуду совсем не нравилась эта вынужденная роль отца семейства. К тому же, в последнее время у него появились сомнения насчет Фахрие — действительно ли стоило влюбляться в эту девушку? Ведь он с самого начала знал, что они не родственники, потому и затеял эту игру. Но Фахрие думала, что они — тетя и племянник. И это не помешало ей прийти и броситься Махмуду на шею.       Разумеется, Махмуд был этому только рад, но все же с того дня мед его любви стал чуть горше, будто в него добавили настойку полыни. Странное чувство. Махмуд сам расставил эти сети и теперь винил Фахрие за то, что она попалась, как раньше винил Ахмеда за злоупотребление наркотиками, которые сам же ему продавал. Он не понимал себя, а после последних событий и не стремился понять.       Деморализация. Таков был изначальный план — окрутить Фахрие, довести Ахмеда до наркозависимости и затем с наслаждением посмотреть в лицо Мехмеда Османоглу, узнавшего обо всем. Каково иметь сестру, которая влюбилась в собственного племянника и спала с ним не раз? Каково иметь сына-наркомана?       Эта дилемма «знал — не знал» раздражала Махмуда. Мехмед Османоглу не знал, что Махмуд не его сын, но относился к нему, как к чужому. Фахрие Османоглу не знала, что Махмуд ей не родственник, но не сумела справиться с чувствами и прибежала к нему. Дильруба Османоглу не знала, кто возглавляет наркокартель, товар которой она распространяла. Никто ничего не знал, но все вели себя так, будто знают все на свете.  — Господин, — вдруг сказал один из гробовщиков, и Махмуд резко поднял голову. Прямо перед ним, заложив руки за спину и покачиваясь, стоял чертовски знакомый мужчина. Скорбные глаза, тонкие нос и губы, неестественно бледная кожа. Лицо, по которому нельзя определить, сколько мужчине лет — двадцать семь, тридцать три, сорок. Абсолютно черная одежда, линии едва различимы. Только волосы не рыжие, а опять же черные. Наверное, парик, подумал Махмуд. И рыжая шевелюра тоже была париком, частью его ежедневного стиля, частью его образа — этакий добрый клоун, который помогает изнывающей от ломки молодежи. А сегодня он — дьявол.       Махмуд пристально посмотрел на мужчину и вдруг понял — даже не разумом, а чем-то гораздо менее логичным, — что этот мужчина и есть начальник Дильрубы.  — Как же ты молод, — некстати начал мужчина. — И как же наивен, хоть и считаешь себя умным. В твои года я уже подготавливал заговор против главарей наркокартели…  — Бурная у тебя была молодость, — заметил Махмуд, глядя в сторону. Ему почему-то вновь стало стыдно за свой образ мотоциклиста-наркодилера, «плохого парня», который на самом деле даже убивать не умеет. Рядом с этим дьяволом Махмуд казался подростком.       Мужчина усмехнулся.  — И умом ты не отличаешься, Махмуд Османоглу.  — Хазар, — нетерпеливо поправил Махмуд. — Попрошу не называть меня этой фамилией, к Османоглу я никакого отношения…  — Да плевал я на твою фамилию, — ласково прервал мужчина. — Впрочем… Знаешь, что я в тебе ценю?       Махмуд с раздражением пожал плечами. Ему совсем не нравился этот разговор в подвале — руки связаны за спиной, вокруг прилизанные гробовщики, тут еще дьявол ходит вокруг да около, искушает…  — Ты покорный, — заявил мужчина. — Делаешь, что тебе говорят, не строишь из себя черт знает что. И сестренка твоя на тебя похожа…  — Оставь Дильрубу в покое! — Махмуд рванулся, но тут на его плечи опустились могучие ладони гробовщиков, призывая к спокойствию. Мужчина не улыбался — только смотрел пронзительными скорбными глазами.  — Сейчас мне требуются новые союзники — вместо тех, которые оказались чересчур своевольными. В этом деле кровные связи не имеют никакого значения, в этом деле не должно быть места жалости…  — В каком деле? Если ты о наркоторговле, то я давно бросил это дело. Я больше не торгую и Дильрубе тоже не позволю.       Мужчина снисходительно покачал головой:  — Сколько времени ты в этом деле?       Махмуд вздохнул и глухо пробормотал:  — Уже пять лет.  — И ты думаешь, что сможешь уйти так легко? Нет никакой разницы между наркоманом и наркоторговцем — и тот, и другой зависимы, оба думают, что могут легко соскочить, но на самом деле они впутались в это на всю жизнь.       Махмуд хмыкнул, не собираясь верить его бреду. Мужчина склонился над ним, как взрослый склоняется над ребенком, показывая свое превосходство, и похлопал парня по щеке:  — Лично я знал двух торговцев, которые однажды захотели чистой жизни. В итоге оба получили пулю в лоб.       Махмуд дернулся, собрался было плюнуть мужчине в лицо, но передумал — слишком это банально. К тому же, мужчина начинал его убеждать. Махмуд и сам понимал, что от белой пыли не ускользнешь даже на самом быстром мотоцикле.  — Пока ты один, тебе все нравится, — говорил мужчина, похожий на проповедника какой-то редкой, отвратительной секты. — Но затем появляется кто-то, за кого ты хочешь бороться. Кто-то чистый и ни в чем не повинный. Дочь, сын, девушка, сестра… Глядя на них, ты и сам хочешь очиститься, но не тут-то было, сети слишком крепки, они не отпускают глупых маленьких рыбешек.       Сам-то кто, подумал Махмуд. Акула, что ли? И кто же тогда кит-убийца? Не Мехмед ли Османоглу?  — Хочешь, чтобы я работал на тебя?  — А ты не так уж и глуп.  — И взамен ты отпустишь Дильрубу.       Мужчина впервые улыбнулся; впрочем, улыбка эта Махмуду совсем не понравилась.  — Только если она сама захочет уйти.       Дьявол, истинный дьявол, желающий заполучить душу грешника, потирающий когтистые цепкие лапы, смеющийся низким гротескным смехом… Махмуд облизнул разбитую губу, пожалел, что нет договора, который нужно подписывать кровью — и вскинул голову:  — И что я должен делать?

***

      Сафие слегла. Новость, которую Фахрие сообщила плачущим альтом, сбила ее с ног, оглушила, ослепила. Точнее, не сама новость (подумаешь, Дильрубу похитили), а то, что стояло за ней. «Дильрубу и Махмуда похитили», — сказала Фахрие. Дильрубу и Махмуда. Какое Фахрие дело до Махмуда, с которым она даже не была знакома? Что она делала рядом с ним?       «Что будет, если два дальних родственника поженятся?.. Это книга, а сейчас есть осуждение общества и генетические болезни. Чисто гипотетически… Ничего не случилось, просто парень Джансу оказался ее троюродным братом». Эх, Фахрие, Фахрие… Во что же ты впуталась, непутевая?       Сафие лежала на диване и тихонько подвывала от душевной боли, пока сын массировал ей запястье, а Фахрие оказывала моральную поддержку, уныло восседая рядом.  — Это я виновата… Нужно было уделять тебе больше внимания…       Фахрие поджала губы, подражая матери:  — Мы даже не родственники, мама, почему ты превратила все в мыльную оперу?  — Но несколько дней назад ты об этом не знала — и все равно была с ним! Как это… — Сафие подумала, подбирая нужное слово, затем выдала:  — Аморально!       Фахрие поперхнулась обидой, не нашлась, что ответить, и раздраженно замолчала. Мехмед осторожно положил руку Сафие ей на грудь — мать была безвольной, как набитая соломой кукла, — и призадумался. Все понимали, что история любви Фахрие и Махмуда, этаких Ромео и Джульетты современности, никого не волнует. Нужно было найти Дильрубу — бедная девочка пострадала ни за что.  — Кто тебе сообщил? — спросил Мехмед. Фахрие пожала плечами:  — Какая-то девочка. Сказала, что она подруга Дильрубы. Голос у нее был испуганный.       Сафие отрешенно смотрела в потолок. Мехмед почесал блестящий скользкий лоб и задал еще один бесполезный вопрос:  — Как звали эту девочку?  — Я не помню! — вскипела Фахрие. — Думаешь, меня волнует ее имя? Какая разница? Может, она его вообще не назвала.  — Людям свойственно представляться, — глухо сказала Сафие. — И имя называют в самом начале разговора. Это придает уверенности — мол, я представился, меня теперь знают и мне склонны доверять.       Фахрие пристально посмотрела на мать и покачала головой уже без раздражения:  — Я действительно не помню. Пропустила мимо ушей.  — Но почему она позвонила именно тебе? — вдруг насторожился Мехмед. — Откуда она вообще знает твой номер? Не думаю, что Дильруба раздает номера своих родственников направо и налево. Почему не в полицию, даже не мне, а именно тебе?       Фахрие, похоже, не собиралась ломать голову и притворяться детективом:  — Да какая разница, брат? Это как-то поможет найти Дильрубу?  — И Махмуда, — язвительно добавила Сафие, все еще не глядя на дочь. Фахрие горестно вздохнула:  — Мама, перестань вести себя так, словно я что-то натворила.  — А ты ничего не натворила, доченька? Спуталась со своим племянником…  — Мы не…  — Хватит! — Мехмед прервал женщин взмахом руки. Ему уже надоела эта комедия нравов, в которой он играл роль отца-неудачника, не уследившего за своей беспутной семьей. Вся их жизнь — комедия нравов. Сын в наркодиспансере, престарелая мать спит с молодыми парнями и платит им за это, сестра влюбилась в какого-то пройдоху-наркоторговца, который притворялся ее родственником, дочку похитил неизвестно кто…  — Перестаньте. Еще никто не звонил и не требовал выкупа, поэтому мы можем обратиться в полицию.       Жаль, что Бюлента ранили вчера ночью. Он был отличной ищейкой. Придется подключить других, менее опытных и менее надежных.  — Вы оставайтесь здесь, не надо геройствовать и искать их в одиночку.       Фахрие открыла было рот, но Мехмед вновь взмахнул рукой, показывая, что возражений он не принимает.  — Не высовывайтесь, пока я не вернусь.       Мать и сестра обреченно кивнули. Фахрие осторожно взяла Сафие за руку и начала массировать ей запястье; мать смотрела в сторону, но не возражала.  — Я очень давно не звонила Хюмашах, — вздохнула вдруг Сафие. — Так давно… Может, ее обида уже прошла?       Мерзким, низким и мелким показалось все вокруг. Внимание рассеивалось, будто Мехмед смотрел на мир сквозь тонкий белый шелк с пятнами свежей крови. Он думал и о таксидермисте — о Шахине Гирее. Не его ли рук дело? Он умеет играть на струнах чужой души, знает, на какие точки надо давить, чтобы было больнее, он вполне мог похитить невинную маленькую девочку. Но какую роль во всем этом спектакле играет его старший брат, Девлет? Кто вчера помог Мехмеду Гирею спастись, ведь Шахин был далеко, с той девчонкой? Что за девочка звонила Фахрие?  — Брат! — вдруг вскрикнула Фахрие, когда Мехмед уже поднимался, чтобы уйти. Из кухни слышался звон кастрюль и мисок — Хандан что-то готовила. Кто может есть в такой час? Мустафа мирно спит в своей комнате. В последнее время он часто спит.       Все валится из рук, в этой игре Мехмед Османоглу не может быть победителем. Белая пыль, кокаин, соляная кислота, смерть Энзо, смерти всех. Мехмед устало потер седеющие виски, чувствуя себя ужасно старым и дряхлым:  — Да, сестренка?  — Брат, я вспомнила, как звали ту девочку!       Сафие встрепенулась и резко вырвала руку, приготовилась к чему-то важному.  — Ее звали Лейла. Слышите? Лейла.       Настя задумчиво терла бледный неглубокий шрам на левом запястье. Когда-то очень давно, еще до встречи с Шахином в борделе, она хотела убить себя. У нее почти получилось — но спустя пару минут после попытки соседка заглянула в комнату, сорвала с Насти одеяло и закричала низким мальчишеским голосом. Настю спасли и даже не наказали. Но и не отпустили. Теперь девушка-соседка всегда была рядом с ней, даже в ванную заглядывала, если Настя там задерживалась. Невозможность спастись — пусть таким ужасным способом, как самоубийство, — угнетала Настю, она вновь чувствовала себя пленницей, но теперь цепи были слишком крепки.       А потом ей повстречался Шахин, и цепи обвили ее шею, едва не задушили. Теперь совсем нет выхода, ведь теперь она даже не хочет бежать.       Настя осматривала дом. Ничего особенного она здесь не нашла, кроме, конечно, чучел. Чучела были везде — в подвале, на кухне, в спальнях, в коридорах и в холле. Больше всего было птиц, но также Настя встретила мелких зверей — бурундуков, крыс, других грызунов, в которых она не разбиралась. Нашла и своего старого друга — стервятника с обломанным клювом, точную копию того, сожженного Мехмедом Османоглу. Погладила мертвую птицу и на мгновение словно ощутила ее тепло.       Подвал, мрачный и темный, не понравился Насте. В комнате Шахина не было ничего интересного, кроме книги на незнакомом языке, из которой выпала столь же непонятная записка. Настя открыла шкаф, и оттуда послышался запах чего-то химического — так всегда пахло от Шахина. Она была странно близка к нему, к его одежде, к его жизни. Могла сейчас надеть одну из его рубашек и представить, что они провели вместе ночь, могла приготовить ему кофе или устроить сцену ревности. Слишком долго Настя представляла, что они — пара, но теперь, когда поцелуй расставил все по местам, ей было не по себе.       Возможно, она боялась отсутствия будущего у столь странной пары. Что произойдет, когда все закончится? Конечно, Шахин ее не убьет — эти глупые страхи она отбросила еще вчера, когда его теплые, чуть шероховатые губы коснулись ее губ. Неопределенность напрягала — ведь Шахин все-таки не признался ей в любви. Да, они вместе всего лишь месяц, и он сказал: «Ты нравишься мне»… Но этого Насте было недостаточно. Так говорят подростки своим одноклассницам, когда уговаривают их пойти в кино в восемь вечера, если родители отпустят. Вчера, перед поцелуем, который лишил ее способности соображать, Настя ждала других слов. Слов, которые она сама была готова произнести, когда Шахин вдруг обнял ее нежно и просто.       К тому же, Шахин так и не удосужился измениться. Теперь подключил к этой мести Хандан Османоглу. Да, Мехмед Османоглу убил его отца, но почему он так ослеплен этой местью? Ведь Хандан, по сути, ни в чем не виновата: просто забитая несчастная женщина, изгой в собственной семье.       «Я просто пробуждаю в них жестокость», — сказал Шахин сегодня в полдень, когда они возвращались домой после встречи с Хандан. «В каждом из нас спит жестокость, в каждом. Убить, убрать, избавиться — все этого хотят, все хоть раз кого-то ненавидели. И ты ненавидела, но ты — другое». В этот момент он незаметно взял Настю за руку, и она покраснела, и эта романтика совсем не вязалась с темой их разговора.       «Они не хотят действовать по собственной инициативе, потому что совесть потом загрызет. Но если кто-то отдаст им приказ, если у них не останется другого выхода — они с радостью пойдут на убийство. Пойдут», — с нажимом повторил он. «Им нужен покровитель, шантажист, катализатор. Тот, кто все ускорит, тот, кому они будут подчиняться, тот, на кого они потом повесят вину. Почему ты убила отца, Аслы Доган? Потому что меня шантажировали, у меня не было выхода! Чувствуешь, Анастасья? Они сами загоняют себя в тупик, они любят безвыходные ситуации, ведь только тогда просыпаются их внутренние демоны…»       Шахин говорил проникновенно, однако Насте не хотелось верить в скрытую жестокость человечества. Возможно, Шахин просто оправдывал себя — ведь он тоже человек, и у него есть совесть, мучающая по ночам.       Настя постепенно обошла все комнаты и вернулась в холл, к камину и к уютным креслам. Прошло уже часа три, а Шахин все не возвращался. Короткий зимний день подходил к концу.       В холле стояло самое красивое творение таксидермиста — косуля, которая застыла в настороженной позе, словно защищая своего детеныша, притаившегося за ней. В их стеклянных глазах читалась безысходность. Настя подошла к косуле и начала осторожно гладить ее шерсть, теплую от огня в камине.  — Мы с тобой похожи, — улыбнулась Настя. — Нам обеим некуда бежать, мы обе в его власти, и плен этот доброволен.       Косуля была слишком теплой, будто в ней еще струилась кровь. Странно — ведь материал, из которого она сделана, не должен так нагреваться. Настя постучала по спине чучела, услышала глухой металлический звук. Каркас, наверное, но неужели каркас сплошной? Да и тяжелая она что-то, даже с места не сдвинешь.       Настя действовала интуитивно. Поглаживая косулю, добралась до ее головы, до глаз. Осторожно ощупала морду, вытянутую, дикую, красивую. И вдруг случайно нажала на правый стеклянный глаз.       Что-то щелкнуло, и Настя отскочила, испугавшись. Правый бок косули начал медленно расползаться; открывались железные створки. Когда появившаяся щель увеличилась до двадцати-тридцати сантиметров, движение прекратилось.       Настя, глубоко вздохнув и пересилив волнение, заглянула в щель. Внутри была темная пустота. Настя осторожно ткнула в пустоту пальцем, а затем, уже не боясь, что щель закроется, засунула руку в косулю. Действительно, ничего нет, совсем ничего. Просунув руку по локоть, Настя шарила и шарила в небольшом металлическом «сейфе», но ничего, кроме вчетверо сложенного листка, не нашла.       Она вытащила листок, раскрыла его и увидела надпись на незнакомом языке. Кириллица, кажется, букв совсем не разобрать. Ниже стояла подпись, видимо, поставленная очень давно — чернила потускнели, да и бумага была пожелтевшей, истертой на сгибах. Подпись Настя также не разобрала. А еще ниже кто-то приписал на турецком: «Благополучно получил наказание».       Она перевернула лист. Карандашный рисунок, изображающий какого-то мужчину лет тридцати. Портрет был нарисован размашисто, без внимания к деталям. Возможно, рисовали с чьих-то слов. Настя, вглядевшись, поняла, что мужчина не турок и не татарин, скорее европеец. Быть может, грек. Больше похож на грека.       На кого-то он был смутно похож. Настя отошла от косули и подставила листок лучам ускользающего солнца, надеясь, что сумеет разглядеть. Квадратное лицо, крупный греческий нос, сравнительно небольшие глаза, густые волосы, усы… Его нос был заметно увеличен — казалось, сначала нарисовали только нос, а уже затем окружили его лицом и телом. Но все же знакомые черты становились все явственнее и явственнее…       И когда до Насти дошло, кто изображен на рисунке, вдруг послышался настойчивый стук в дверь. В боку косули неприветливо зияла черная щель, огонь в камине трещал, будто предупреждая, а Настя держала в руках карандашный портрет своего отца — и не могла понять, почему Шахин описал Энзо Ласкариса скупыми словами: «Благополучно получил наказание».       Стук повторился. Настя отступила к камину — и выронила листок, когда вдруг поняла, что же на самом деле значат эти слова.