Таксидермист

      Крым, Севастополь, 2008 год.       Лето, пляж, толпы полуголых туристов. Море, горы за спиной, тягучий раскаленный песок, на котором расстелены полотенца, расставлены зонты и шезлонги (лежаки, как говорят по-простому). Если закрыть глаза и вслушаться в море, можно убежать от потных чужих тел, от разговоров, от криков продавцов-разносчиков — и ощутить безмятежность.       Но спать на солнце нельзя, как говорил Паустовский, а к разговорам иногда волей-неволей прислушаешься. Звучит русская, украинская, татарская, турецкая речь. Встречаются и европейцы — восторженные и вооруженные фальшивыми улыбками. Они говорят о Херсонесе*, о горах, о ценах на сувениры; некоторые собираются поехать в Бахчисарай — на ханский дворец посмотреть; дети хвастаются яркими круглыми камнями, которые нашли на другом пляже, потные усталые женщины проклинают Крым и всех его обитателей.       Под полосатым зонтом лежат двое русских — молодой мужчина и полноватая блондинка лет двадцати пяти. На мужчине только легкие шорты, его волосы еще мокрые — недавно они купались, и девушка чуть не утонула, оттого она сейчас спит, приткнувшись к нему. Мужчина изредка открывает глаза, чтобы удостовериться в неизменности пляжной панорамы, и думает о Паустовском. Его книга «Лавровый венок», черная и потрепанная, долгое время валялась у мужчины — тогда еще юноши — в ящике стола. Паустовский нравился мужчине умением сочетать несочетаемое. Писал он ярким, соленым, задумчивым языком; в книге были истории про крепких Ялтинских моряков, про Севастополь — город-герой, про Левитана и Ореста Кипренского, про писателя с емкой фамилией «Гарт». Сейчас мужчине хочется взять книгу в руки, стереть с нее остатки мела и пыли и открыть, но книга сгорела вместе с красками, мольбертом и домом — десять лет назад.  — Игорек, — сонно потягивается девушка. Игорь видит ее второй подбородок, улыбнувшись, щелкает по нему пальцем:  — Когда в последний раз в спортзал ходила, Ксенька?  — Я Оксана, — обижается девушка. — Сходишь тут с закидонами нашего босса. То принеси, то подай, кофе свари…  — Ага, а еще того убей, того пытай, того зарежь и закопай, а вот этого не трогай…       Оксана, приподнявшись на локте, гладит мужчину по груди:  — Ну, мы сами когда-то на это подписались. К тому же, это босс нас с тобой свел.       Игорь помнит тот день.       Они с ребятами, как всегда, ждали указаний во дворе. Из коттеджа вышел мужчина в джинсах и пиджаке, начал оглядываться, затем подошел к ним и спросил, нельзя ли нанять их для одного дела. Игорь согласился, понимая, что мужчину прислал босс, а с Александром Щукиным он спорить не собирался. Опять кого-то убить надо, и опять кого-то важного.       Когда они уже собирались грузиться в громоздкую двенадцатиместную машину, из коттеджа выбежала девушка, которую Игорь видел несколько раз на кухне. Оксана, новая горничная. Она остановилась, поискала кого-то взглядом и вдруг прямо посмотрела на Игоря. Жестом попросила его повременить с отправкой. Подошла, улыбнулась, как улыбаются только любимым, даже губы облизнула. И, пока Игорь раздумывал, на каком свидании ее будет уместно увести в спальню, сунула ему в карман записку. Шепнула: «Прочитай так, чтобы никто не видел».       В записке, которую Игорь прочитал в машине, таясь ото всех, не было слов любви. Был сухой приказ: устроить перестрелку в доме Саадета Гирея, убить Энзо и семейку татарина, деньги не искать. Понятно, но непросто. Игорь знал, что у Саадета Гирея есть два несовершеннолетних сына и жена. В команде есть люди, которые справятся и не с таким жестоким заданием — турок с крючковатым носом, два татарина с одинаково грубыми лицами, силач… Энзо, еще ни о чем не подозревая, составлял план: мол, проникнуть нужно незаметно, затем взять семью под прицел, чтоб никто не шевелился, пока команда будет деньги разыскивать. О том, что будет после, Энзо не говорил — боялся, наверное.       Поздней ночью Игорь вернулся с задания. С ним уже не было крючконосого турка, тех двух татар, молодого русского бойца, который дрался, как психопат, с ним не было и Энзо. Остальные были задумчивы и мрачны. Ругали малолетнего паршивца, который все испортил своими плясками с ножом. Ругали Игоря, который оставался в тени, почти не стрелял и вел себя, как сопливый юнец.       На самом деле Игорь выстрелил трижды. Он никогда не позволял себе нарушать приказы босса. Первая пуля убила Саадета Гирея, вторая царапнула шею его сына, третья попала в Энзо Ласкариса. Третья пуля сразила бы насмерть, но мальчишка-татарин выстрелил в Игоря, прямо ему в руку, и пуля только ранила Энзо. О дальнейшей судьбе грека Игорь не знал — Энзо пропал в тот вечер, пропал навсегда.       Люди Щукина сразу погнались за мальчишкой, поскольку Игорь не рассказал им о том, что грек важнее. Игорь не рассказал им также о плане, который привел в действие один. Сделал вид, что не заметил нож на кухонном столе. Посадил старшего мальчишку достаточно близко к ножу, за его спину поставил одного из самых нерасторопных и неуклюжих, сам занял удобную для выстрелов позицию. Игорь знал о горячем темпераменте татар, знал, что если отец умеет стрелять, то сыну не миновать знакомства с пистолетом. На самом деле он не ожидал, что мальчишка перебьет половину его людей. Мальчишка должен был умереть, едва схватившись за нож, его роль была лишь в отвлечении внимания Энзо — пока грек зевает, Игорь успеет выстрелить ему в спину.       Игорь не хотел видеть глаза детей в момент смерти. Эгоист, он задумал решить все быстро, без боли для себя. Было бы слишком рискованно позволять Саадету добраться до пистолета — он мог попасть в кого-нибудь. А мальчишка — он мальчишка и есть. Что он может сделать?       Но вышло иначе — и жалкие остатки отряда брели по узким улицам Бахчисарая, раненые и отчаявшиеся. Игорь не верил в сверхспособности и полагал, что мальчишке кто-то помог исподтишка. Но кто? Куда делся Энзо Ласкарис?       В ту ночь Оксана перебинтовала Игорю рану на руке и долго рассказывала ему истории из своей жизни — чтобы взбодрить. Она оказалась смешной, неуклюжей и ленивой, любила поесть и много сплетничала о боссе, но Игорю она понравилась.       И сейчас они в долгожданном отпуске. Лежат на пляже в Севастополе, прижимаясь друг к другу, и думают о другой жизни — без войн, крови и насилия, без кофе в пять утра, без тоскливых пьяных вечеринок, которыми заливается совесть. От Александра Щукина им не сбежать. Никуда. Никогда.       Солнце вдруг куда-то исчезает, будто на него наползла туча, и мужчина нехотя открывает глаза. Наверное, опять та сумасшедшая мамаша свое чадо потеряла. Или сфотографировать попросят: «Сфоткай, типа я тону!» Или…       Над ними, закрывая солнце, стоят трое. Судя по бородам — не европейцы и уж точно не сумасшедшие мамаши. Одежда на них светлая, но не пляжная — футболки, длинные брюки, панамы.  — Игорь Круглов? — уточняет один из них, плотный, с какими-то чересчур выразительными, будто накрашенными глазами. Игорь кивает. Оксана, приподнявшись, садится и прикрывается полотенцем, почувствовав неладное. Незнакомцы переглядываются, глазеют по сторонам — и, приподняв футболки, показывают пистолеты, заткнутые за пояс. Оксана почему-то не визжит. Игорь сухо кашляет, вздыхает и устало спрашивает:  — Что вам нужно?  — Ты нам нужен, — улыбается тот, с накрашенными глазами. — Поднимайся и веди нас в спокойное место. Девчонка останется здесь, за ней присмотрят. Расскажешь нам, что произошло в апреле 2007 года в доме Саадета Гирея. Назовешь все имена.       Оксана сжимается, подбирает ноги и становится похожей на подростка, несмотря на рост и комплекцию. Игорь, делая вид, что встает, лезет рукой под сложенную рядом одежду, нащупывает пистолет.  — И без глупостей, — добавляет накрашенный, и слышится звук затвора. К голове Оксаны приставлен пистолет. Вдалеке плачет ребенок. Шумит море, гул его сливается с голосами турок, русских, татар, европейцев, разносчиков.       Игорь медленно поднимается, берет рубашку, столь же неторопливо одевается. Оксана, застывшая в позе испуганного ребенка, молчит и не смотрит на него. Банально все это, думает Игорь. Ведь он не благородный герой, а всего лишь мелкий исполнитель приказов, киллер, причем не самый умелый.       Уже в тихом месте он рассказывает накрашенному все. Описывает своих ребят, умерших или ушедших из дела, поскольку ни тем, ни другим верность Игоря больше не нужна. После задания Щукин уволил всех, Игорь чудом удержался. Быть может, Оксана не с ним одним спала, быть может, она упросила шефа?..       Накрашенный кивает с застывшей улыбкой, но глаза у него скорбные, будто неживые. Игорь называет имена, и спутник накрашенного записывает все. Игорь почему-то думает о втором подбородке Оксаны, который сейчас кажется трогательным.  — Вот только описания у тебя смазанные, — замечает накрашенный. — Усы и бороды есть у многих, а родинку на левом плече на первом свидании не рассмотришь. Фотографии есть?       Фотографии есть, но они далеко, в архиве Щукина, к которому он никого не подпускает. И даже сейчас, когда к голове его девушки приставлен пистолет, Игорь не называет имени Щукина. Таково правило босса — умирает тот, кто посмел назвать его имя при посторонних. Босс неприкосновенен, он всегда выходит сухим из воды; даже семье Саадета Гирея Игорь и его люди кричали: «Каково воровать у Османоглу?» Босс готов подставить кого угодно, лишь бы вырулить.  — Фотографий нет. Ни одной. — Тогда придумай что-нибудь, — нервно усмехается накрашенный, и Игорь понимает, что других «языков» у него нет. Все упирается в Игоря — и в Оксану, которая сейчас сидит на пляже, рискуя получить дыру в голову.  — Я умею рисовать, — признается Игорь. Накрашенный, оживившись, посылает спутника в ларек за бумагой и карандашом.  — И каждый рисунок подпиши, — приказывает он позже, когда Игорь выводит контуры первого лица. — И свою подпись поставь. Все-таки великий художник.       Игорь рисует, как ему кажется, не головорезов-подельников, а всю свою жаркую, полную борьбы, пустую жизнь.

***

      Шахин не любил убивать людей. Тех, кто был замешан в убийстве отца и тех, кто торговал наркотиками, он за людей особо не считал, но остальных — жалел. И жалость эта была глупой, она совершенно не шла Шахину, она могла однажды стать его слабым местом.       К примеру, он не убивал тех, кого использовал для выполнения заказов. Сыновей и дочерей, матерей и любовниц, компаньонов и бывших друзей — всех он оставлял в живых, не заботясь о том, что они могут отомстить. Знал, что не отомстят, ведь мстить придется самим себе. Боязливые, мелочные, жалкие, они не были способны на продуманную месть, Шахин не боялся их.       Не боялся он и Аслы. Она была одной из мелких собачек, которые лают на волкодавов — не затем, чтобы их напугать, а чтобы успокоить себя. Аслы знала, что в произошедшем виновата только она, и Шахину угрожала как-то неправдоподобно и слабо. Сдать в полицию? Нет, никогда Аслы Доган не перерубит ветку, на которой сидит. Между ними была странная, даже неприятная для Шахина связь, которую ни он, ни Аслы теперь не в силах были разорвать.       Но Бахар… Шахин не думал, что старшая сестра будет так яро защищать младшую и начнет копаться в грязном белье почившего Барыша. И докопается до главного…  — Мне на Аслы плевать, — заявила Бахар, когда встреча только началась. — Если понадобится, сама ее полиции сдам. Только скажи, где она?       Шахин отлично знал, где сейчас Аслы, только говорить это никому не собирался.  — Откуда я знаю, с кем она сейчас спит?       В голове вертелось другое слово, погрубее, но Шахин взглянул на растерянную, растрепанную Бахар — и смягчился. Бахар хмыкнула:  — Если моя сестра такая, уж извини, потаскуха, то почему ты сам с ней переспал?  — Ближе к делу, — попросил Шахин. — Надеюсь, ты меня сюда не об Аслы говорить позвала.       И тут Бахар все рассказала. О том, что пыталась провести расследование, о деньгах на счету отца, о его вилле в Шотландии, а в особенности о кафе, на счет которого Барыш Доган перечислял крупные суммы, и которое принадлежало… Мехмеду Османоглу. Шахин слушал недоверчиво — почему она ему все рассказывает? Не она ли клялась его уничтожить?  — Ты сказал, что мой отец торгует наркотиками. Если он связан с Мехмедом Османоглу, то и последний — наркоторговец.  — Звенья одной цепи, — усмехнулся Шахин. Бахар встрепенулась:  — Что это значит? Что ты об этом знаешь?  — Что-то знаю, но почему я должен рассказать тебе? Понимаю, он твой отец, но разве ты не хочешь запомнить его чистым?       Бахар огляделась. В полупустом кафе все были заняты своей едой.  — Расскажи, — вдруг просто, без тени раздражения попросила она, и Шахину вновь захотелось смягчиться — все же ее вины в этой ситуации не было. Но его настораживала обходительность обычно дерзкой Бахар.  — Девушки так непостоянны, — протянул он, разглядывая ее руки, крепко сжимающие кофейную чашку. — Обещала отомстить, но вот уже много дней ничего не делаешь. Ты могла бы записать любой наш разговор — или подослать Аслы с диктофоном. И в полицию. Или поймать меня в подворотне, отвезти куда-нибудь на заброшенный склад… Но вместо всего этого ты приглашаешь меня на встречу, как старого друга…  — Ты на эту встречу пришел один, — прервала Бахар. — Тоже мог прихватить парней в черном, вывезти меня за город и закопать, и с Аслы мог расправиться так же.       Шахин улыбнулся, опустив голову, — она была права. В этом танце нет ведущих.  — Твой отец — наркоторговец, и Османоглу — тоже. Это цепь, целая картель, основанная много лет назад. А под кафе находится… — он понизил голос и склонился к Бахар, — подпольный завод. Там все и производят.       Бахар покачала головой, не собираясь, похоже, верить. Шахин развел руками и хотел добавить «это жизнь», но взглянул на ее перекошенное лицо — и передумал. Наверное, для нее это удар. Любимый отец оказался наркоторговцем, любимая сестра убила отца, она потеряла все в один миг. Бедная Бахар.       Шахину стало не по себе от сарказма, с которым его внутренний голос произнес последнюю фразу. Действительно, нельзя никому доверять.  — Это не все, — вдруг заявила Бахар, собравшись с силами. — Ты знаешь все про эту наркокартель, расскажи.  — Что рассказать? Год основания, ежегодная прибыль, количество товара, точки, люди? Зачем тебе это знать, Бахар Доган?  — Ты же никто, Шахин Гирей.       Это было неожиданно. Шахин вдруг подумал, что с такой девушкой лучше не встречаться — ее настроение менялось слишком быстро. То дерзит, то просит, то презирает…  — Пешка, — выдала она избитую метафору. — Тягловая сила. Запасное колесо.  — Перестань меня унижать и скажи, к чему клонишь, — нахмурился Шахин. Бахар поднесла чашку к губам, но почему-то не смогла отпить, поставила на место. — Картелью заправляют люди, для которых ты — никто. Мехмед Османоглу, наверное, даже не главный. Главные обычно лежат очень глубоко, до них не докопаешься. И у тебя есть покровитель, наверняка есть… Перестань играть роль короля и покажи мне путь к настоящим убийцам моего отца. Ты тоже исполнял чей-то приказ.       Шахин вспомнил о Девлете, о том, что через два часа нужно встретиться с ним, и помрачнел. Да, в убийстве Барыша Девлет тоже замешан. На самом деле Барыша планировали убить еще до его предательства со скрытой камерой. «Такие, как он, не заслуживают жизни, ханзаде», — сказал Девлет. «Но сначала уберем того, кого он закажет. Двух зайцев, так сказать…»       В каком-то смысле Девлет был королем в этом деле. Он всем руководил, давал советы, добывал сведения и яд, поддерживал — только в сами убийства не вмешивался. Девлет заискивал, как подчиненный, но на самом деле слугой был Шахин. Но кто согласится признать свою второстепенность?  — Ничей, — бросил Шахин и поднялся, собираясь уходить. Бахар вскинулась, тоже встала:  — Может, ты даже мстишь не тому человеку!       Шахин с усмешкой покачал головой, оставил на столе оплату — и ушел, уже пытаясь забыть об этой встрече. Бахар разбудила в нем кое-какие сомнения. Главные обычно лежат слишком глубоко, до них не докопаешься… Может, ты мстишь не тому человеку, Шахин Гирей?  — Только попробуй отвертеться, Девлет, — хмыкнул Шахин уже в машине. Он знал, что Бахар поедет за ним, и не собирался этому препятствовать.       Особняк Девлета Гирея находился за городом, в одной из наиболее живописных зон. Кругом редкий лес, добраться до города можно за пятнадцать минут, если скорость высока. Девлет — тогда еще Рейхан — всегда любил уединение. В этом особняке Шахин часто ночевал, когда приходилось задерживаться допоздна.       Шахин все еще не мог забыть предательство Девлета. И ведь даже не извинился, подонок! Только отшутился: «Обнимемся же, братец! Или ты по мне не скучал?» Пять лет водил Шахина за нос, накрашенный лысый дьявол! Волосы, наверное, от химиотерапии выпали, когда лежал в инфекционном отделении, не желая расставаться со своим…       Шахин из принципа не употреблял матерные слова, но в последнее время они постоянно крутились в голове, как наиболее яркие эпитеты к некоторым личностям. Он чувствовал себя мертвым зверем, которого потрошат чьи-то холодные руки и набивают новыми воспоминаниями; хотелось кричать, хотелось избить Девлета до полусмерти, но Шахин только криво усмехался, не позволяя себе расслабиться.       Еще нужно убить Мехмеда Османоглу и покончить с его семьей. Девлет подождет. Интересно, как там дела у Хандан?       По лесной дороге ехали две машины. Одна черная, юркая, приземистая, другая — модного красного цвета и почти шарообразная. За рулем второй сидела девушка, растрепанные волосы которой были собраны в торопливый хвост. Первая машина не пыталась оторваться, ехала со средней скоростью, и девушку это сперва удивило, затем она понимающе усмехнулась. Шахин Гирей вновь корчит из себя благородного киллера, который «не выполнял ничей приказ».       За окном мелькали однообразные почерневшие деревья. Третье декабря… Скоро новый год, невесело подумала девушка. А в январе — день рождения Аслы. Этой бестолочи исполнится двадцать два года.  — Черт! — вдруг вскрикнула Бахар, когда на дорогу выбежала тощая бродячая собака. Машина остановилась в полуметре от нее; собака несколько мгновений таращилась на красный бампер, затем вильнула хвостом и унеслась в кусты. Бахар глубоко вздохнула, смахнула волосы со лба, подняла голову.       Она ожидала увидеть километры пустоты перед собой, но черная машина терпеливо ждала, остановившись неподалеку. Когда Бахар нажала на газ, Шахин тоже тронулся с места; так, связанные невидимым тросом, они продолжили путь.       Бахар не увлекалась психологией, но почему-то чувствовала, что Шахин всеми силами стремится оправдать себя. Он так увлеченно доказывал, что в смерти Барыша виновата только Аслы, он делает вид, что не любит убивать людей, он относится к сестрам Доган преувеличенно мягко, словно пытается загладить вину или усыпить совесть. «Черт, с какой стати я занимаюсь психоанализом? Он убийца, и через пару недель, когда я соберу достаточно доказательств, он сядет в тюрьму. Пусть сначала приведет к своему боссу…»       Минут через двадцать Шахин подъехал к какому-то особняку, который отгородился от леса раздвижными коваными воротами. Бахар предусмотрительно съехала на обочину, жалея, что ее машина не белого цвета — на снегу красный сильно выделялся. Черная машина повременила немного, а затем, когда ворота открылись, въехала.       Бахар поняла, что не проработала главную часть своего плана. Гирей приехал к какому-то богачу-затворнику в самую чащу леса. Ворота ему открыли, наверное, по звонку. И что теперь? Не перелезать же…       Перебрав все варианты, она тщательно сфотографировала особняк и окрестности и решила, наконец, вернуться в Стамбул. Но проклятое любопытство и привычка доводить все до конца не давали покоя.       Бахар, постоянно чертыхаясь, отъехала глубоко в лес, спрятала машину в кустах, а сама застегнула пальто, надела капюшон — и отправилась обратно. Притаилась за деревьями, начала наблюдать.       Шахин уже видел этого темноволосого хмурого парня в футболке с надписью «Change not the world, but yourself*» — на фотографии, которую дал ему Рейхан-Девлет. Парень обнимался с Фахрие, и звали его Махмуд Османоглу.  — Развяжите его, — приказал Девлет, который сегодня щеголял в черном парике и был похож разве что на евнуха из султанского гарема. Все то, что раньше вызывало улыбку, теперь раздражало Шахина. Хотелось поскорее уйти, узнав ту «страшную тайну», которую ему собирался поведать Девлет.       Парни в черном, похожие друг на друга до безобразия, развязали Махмуду руки, подняли его, вывели. Уходя, Махмуд еле заметно кивнул Девлету, и Шахин уже перестал понимать, кто здесь господин, а кто слуга. Зачем Девлет держал сына Османоглу связанным?       Девлет приказал унести опустевший стул и вскоре вывел Шахина из подвала. Они поднялись по каменной лестнице и оказались в просторной гостиной с вездесущим камином. Прямо у камина, на кресле, сидела девушка с черными распущенными волосами; она что-то пила из фарфоровой кружки и смотрела в огонь.       Шахин узнал в девушке Аслы и повернулся к Девлету:  — Где мой брат?  — Он и мой брат тоже, — съязвил Девлет. — В порядке твой Мехмед, спит.       Аслы поставила кружку на столик, обернулась — и застыла, увидев Шахина. Он кивнул, здороваясь. Посмотрел Девлету в лицо:  — И о чем же ты хотел поговорить, братец?       Атмосфера была какой-то не такой. Мехмеда не видно, у Аслы в глазах страх, кругом дюжие парни в черных костюмах, сутулые и мрачные, как стервятники. Шахин перестал доверять Девлету еще несколько дней назад, когда узнал, что «братец» за ним следит — и следил все это время, наверное, все пять лет. Пять лет Девлет ставил этот спектакль для одного зрителя и сам играл в нем главную роль. Знал, что Шахин самолюбив, и обращался с ним вежливо, как подчиненный с начальником, при этом умудряясь им руководить. Был рядом, был для Шахина братом, отцом, другом.       Талантливый режиссер, он не мог закончить спектакль так необдуманно и резко. Значит, за него это сделал кто-то другой. Кто-то специально выдал тайну Девлета Гирея, чтобы расстроить его — и Шахина — планы.       «Конверт принесла девочка, и она обо всем рассказала», — говорила Сафие еще вчера, при встрече. Девочка…       Аслы осторожно встала и бесшумно выскользнула из гостиной. Девлет уселся на диван, Шахин не сдвинулся с места.  — Где Анастасия? — в лоб спросил Девлет.  — Зачем она тебе?  — Девчонка больше не нужна. Насколько я знаю, Османоглу выяснил, что она — дочь грека Ласкариса. Теперь он ее к себе не подпустит.       Шахин собирался вставить реплику, но Девлет сверкнул крашеными глазами, ухмыльнулся — и заявил:  — Надо ее убрать.       Шахин только усмехнулся, тщательно скрывая ту бурю, которая разыгралась внутри:  — Значит, теперь ты не следишь за мной, если не знаешь, где Настя?       Девлет скривился, перестал улыбаться:  — После вчерашней перестрелки я убрал людей с наблюдательного пункта у твоего дома. Но все это делается лишь для твоей безопасности, Шахин.       Шахин вздрогнул, вдруг осознав, что за пять лет Девлет впервые обращается к нему по имени. Глубоко вздохнул, чтобы собраться. Выходит, не зря он отправил к Насте одну из уволенных прежде горничных. Ни на минуту нельзя оставлять ее одну…  — С девчонкой я разберусь сам, — сказал Шахин с ноткой пренебрежения, показывая, что на Анастасию ему плевать. — Ты обещал поведать какую-то страшную тайну…  — Ах да, — Девлет жестом попросил Шахина сесть, но тот вновь не пошевельнулся. — Тайна… Действительно, жизнь коварна, в жизни много совпадений и много ошибок… Иногда ошибки, которые мы совершаем, могут эту жизнь разрушить…       Философия нравилась Шахину, но не в таком контексте. Из последних сил он сдерживался, чтобы не выйти из своего образа хладнокровного таксидермиста и не превратиться в обычного человека, преданного и обиженного. Девлет тянул, поглядывая в сторону коридора:  — Иногда мы смотрим, но не видим, или видим лишь поверхность, а глубже копать не решаемся…       Он смотрел Шахину прямо в глаза, буравил взглядом, гипнотизировал, как удав глупого кролика, как Шахин сам когда-то — Настю. И кто теперь таксидермист, а кто — чучело?       Шахин чувствовал себя ничтожеством. Страшно было осознавать одиночество — кто у него есть, кроме Рейхана-Девлета?       И, когда Шахин уже собирался прервать философствования предателя, из-за угла показался Мехмед. Аслы стояла за ним, держа парня за руку; Мехмед выглядел помятым и уставшим, но, увидев брата, он заметно оживился.       «Ты отвратительно готовишь», — сказал Мехмед дня четыре назад, попробовав куриный бульон. Сейчас Шахин смотрел на брата со смесью жалости и удивления, в душе признавая свою вину — нельзя было оставлять его одного. Впрочем, Мехмед, похоже, зла не держал — он отпустил Аслы и, подойдя к брату, рывком обнял его здоровой рукой. Шахин на пару мгновений закрыл глаза, представляя, что всего этого нет, а они — в Крыму, и родители живы, и солнце не окрашено кровью.       Затем отстранился, похлопал Мехмеда по плечу:  — Как ты?  — Итак, братья мои, — прервал Девлет еще не начавшийся разговор, — слушайте, хочу тайну вам поведать, ужасную тайну…       Шахин заметил, что Аслы смотрит на него с какой-то немой мольбой. Мехмед не решался ответить на вопрос брата — все теперь смотрели на Девлета, застыв в тревожном ожидании. Парней в черном, кажется, стало больше — они выстроились полукругом и тоже чего-то ждали, как собаки, готовые броситься в атаку по крику хозяина. Шахин крепко сжал плечо брата и вдруг понял, что сейчас Мехмед узнает все — узнает, что Шахин убивает незнакомых ему людей, объединенных белой пылью, что Аслы ему в этом однажды помогла, что мир ужасен и жесток… Следующее заявление Девлета, впрочем, ошеломило.  — Как я тебе вчера сказал, Мехмед, твой брат под моим началом перебил многих членов наркокартели, чтобы добраться до Османоглу.       Удивила и реакция Мехмеда — он не вздрогнул, не фыркнул с пренебрежением, даже от брата не отодвинулся. Просто кивнул, будто речь шла об университетском субботнике.       «Да что здесь происходит?»  — Пять лет мы искали информацию, собирали людей, заготавливали дрова. И пару месяцев назад пожар вспыхнул, мы начали играть по-настоящему. Мы близко подобрались к Османоглу, залезли к нему в душу — в его компанию, пробрались на его завод, везде оставили своих людей.  — Не мы, а ты, — поправил Шахин, уже не глядя на Мехмеда. — Я все это время делал чучела, изредка убивал богачей и спал с девицами.       Девлет снисходительно улыбнулся:  — Мехмед, твой брат доверял мне даже больше, чем себе. И мы мстили Мехмеду Османоглу за смерть нашего отца. Мстили вполне успешно, дней через двадцать он уже должен был умереть.       Мехмед слушал с каким-то странным спокойствием, будто все это было ему известно. Шахину мучительно хотелось поторопить Девлета, но он ждал с дьявольским хладнокровием, уже репетируя речь, которую бросит предателю в лицо, когда он признается в своих грехах.  — Твой брат допустил лишь одну маленькую ошибку.       «Хватит юлить!» — хотелось крикнуть Шахину. «Давай к делу!» Девлет выдержал паузу, достаточно долгую, чтобы взвинтить всех присутствующих, и, наконец, сказал… Сперва Шахин даже не расслышал, что он сказал. Лишь спустя пару мгновений мозг справился с оторопью, собрал звуки в слова — и выдал небрежно оброненную Девлетом фразу:  — Мехмед Османоглу не убивал вашего отца.       Девлет уже продолжал:  — Не имел к его смерти никакого отношения. То, что Саадет Гирей украл его деньги, еще ничего не доказывает.  — Ложь, — пробормотал Шахин — и вскинул голову. — Думаешь, я с потолка его имя взял? Проверял тысячу раз, все дороги вели к нему!  — Я был твоим гидом, — Девлет откинулся на спинку дивана. — Вел тебя по тем дорогам, которые были удобны мне. Ты убивал тех, на кого указывал я.       Каждым словом он будто давил и давил, и Шахин чувствовал, что еще немного — и придется упасть на колени. Он не собирался верить, но вдруг… «Главные лежат слишком глубоко». Может, ты не тому мстишь?  — Я говорил устами тех, из кого ты пытался выбить правду об апреле 2007 года. Я был везде, всегда с тобой, это я нашептал тебе, что Мехмед Османоглу виновен…  — И зачем же? Разве не было бы проще сразу сказать правду, чтобы мы могли объединиться против главного врага и отомстить ему?       Девлет покачал головой с уже ненавистной усмешкой:  — А кто сказал, что моей целью была месть?       Шахин уже совсем ничего не понимал. Он опустил голову, стараясь привести мысли в порядок, и тут послышался голос Мехмеда:  — А что было вашей целью?       Так он тебе и ответит, с горечью подумал Шахин. Не хотелось верить в то, что прошлое — почти все прошлое — было одной большой ложью. Зачем же Рейхан-Девлет использовал его, зачем лгал столько лет, к чему он стремился? Власть? Деньги? Месть Сафие?  — Не суйся не в свое дело, малец, — посоветовал Девлет, и Мехмед закатил глаза, подражая брату.       «Да мизинчик он свой на место пришить хотел. Пятый мизинец. Сомневаюсь, что был длиннее. Хоть бы тушь с глаз вытер, евнух несчастный, прежде чем разглагольствовать». Шахин собрался с духом и еле уговорил себя не произносить это вслух. Оставался один вопрос.  — И кто же убил нашего отца, если не Мехмед Османоглу?       Девлет оживился — похоже, он ждал этого вопроса.  — Убийц было двенадцать, больше, чем ты предполагал. Главным был не крючконосый Селим, и даже не тот, которому ты нож в глаз воткнул, а другой — он стоял в тени, ты его не заметил.  — Русский? — быстро спросил Шахин. Мехмед и Аслы тоже напряглись, прислушиваясь. На пару мгновений повисла тяжелая, будто дрожащая тишина, а затем Девлет вновь бросил небрежно:  — Грек. Энзо Ласкарис. Он все и спланировал.       Переваривая это, братья Гиреи и Аслы даже не заметили, что круг сузился, и теперь парни в черном стоят вплотную к ним. Блеснуло оружие, кто-то уже передернул затвор. Внутренне Шахин был даже готов к этому — чего еще можно ожидать от Девлета? Еще полчаса назад, в подвале, он отправил сообщение одной очень важной особе — и теперь надеялся, что она не оплошает.  — Кровь не вода, — заметил Девлет, — но мы с вами не совсем одной крови. Эх, Шахин… Если бы ты оставался послушным, как прежде… Теперь ты мне вряд ли понадобишься. Взять их!       Отдаленно, будто из другого мира, донесся крик Аслы. Шахин не успел даже пошевельнуться — почувствовал, как к затылку приставили холодный пистолет.       Бахар топталась на месте, от волнения перечитывая и перечитывая сообщение, присланное минут сорок назад. Сначала фотография — лысый мужчина с накрашенными черными глазами. Подпись «общий враг». Затем, минуту спустя, — текст: «Твоя сестра здесь. Сама не лезь, вызывай скорую».       О Аллах, да где же их носит? Сорок минут прошло, а пути от города до особняка — всего-то минут двадцать! Что с Аслы? Ранена, больна? Мертва?       Бахар не плакала, не впадала в истерику — только грызла ногти и мерила шагами полянку неподалеку от особняка. Хотелось, конечно, перелезть через ограду, ворваться туда и вынести Аслы хоть на спине, хоть на руках, но одного предупреждения было достаточно. «Не лезь, Бахар Доган, там полно здоровенных мужиков, которые могут и тебе, и Аслы шею свернуть. Да и почему этот Гирей так об Аслы заботится? Блеф? Ловушка?»       Бахар терялась в догадках и чувствовала себя намного хуже, чем школьник до сдачи итоговых тестов. «Мою сестру избил ее муж», — сказала она диспетчеру. «Меня в дом не впускают, а она там без сознания». В критических ситуациях Бахар даже бывала сообразительной.       Наконец послышалась сирена. Пугая бродячих собак (и откуда они только берутся?), подъезжала скорая. Бахар чуть не вскрикнула от радости и, спотыкаясь, выбежала на дорогу.       Скорая остановилась в нескольких метрах от ворот особняка. Вылезли три санитара; они беспомощно оглядывались некоторое время, а затем, увидев Бахар в съехавшем набок пальто, поспешили к ней. Сзади уже тащили носилки. Бахар, кое-что заподозрив, замахала руками, закричала:  — Я вызывала скорую! Моя сестра там, в доме!       Санитары обернулись, оценили высоту ворот и развели руками:  — Не имеем права вламываться, не полиция.       Бахар отдышалась и начала сбивчиво объяснять:  — Моя сестра позвонила и попросила помощи. Сказала, что муж хочет ее убить.  — В полицию надо было звонить, дамочка, — встревожились санитары. Так полиция на такой вызов и приехала, с ненавистью подумала Бахар. Уточните обстоятельства, кем вы ей приходитесь, передайте трубку мужу, вы уверены, что есть состав преступления… Телефон доверия Бахар в суматохе успешно забыла.  — Потом связь оборвалась. Помогите! — с несвойственной ей энергией взмолилась Бахар. — Может, Аслы вообще мертва там!       Санитаров это проняло. Двое подбежали к воротам и принялись лупить по ним, требуя открыть; с той стороны начали подтягиваться хмурые охранники, которые оказались на удивление вежливыми. Бахар слышала части диалога:  — Что вам нужно?  — Откройте, там девушка больна!  — Извините, вы ошиблись, никакой больной здесь нет.  — Откройте! Мы представляем службу здравоохранения!  — Мы не вызывали скорую. Просим вас удалиться. Просим прощения.  — Но вон та дамочка (Бахар съежилась и быстро спряталась за машину скорой) говорит, что ее сестра больна. Просим вас открыть.  — Это частная собственность. Вы ошиблись.  — Мы не уйдем, пока не увидим своими глазами.       Бахар выглядывала из-за машины. Вежливые охранники как по команде достали пистолеты и неторопливо прицелились в санитаров. Те почти мгновенно отступили, но запала не потеряли:  — Не имеете права угрожать оружием сотрудникам здравоохра…  — Пошли вон, — ласково сказал один из охранников. И выстрелил в воздух.       Санитары отскочили на удивление синхронно и с поднятыми руками, пятясь, пошли к своей машине. Из «скорой» выглянул перепуганный фельдшер; он за плечо притянул Бахар к себе и зашептал:  — Я полицию вызвал, она едет.       Бахар была искренне благодарна им за то, что они не посчитали ее сумасшедшей. Еще немного — и санитары погрузились бы в машину, и Бахар осталась бы одна; но тут она услышала отдаленные выстрелы, крики — и поняла, нет, почувствовала, что спектакль не окончен. И неважно уже, кто друг, а кто враг. Там Аслы.       Звездный час, думала Бахар, подбегая к воротам и стуча по ним носками сапог.  — Где Аслы, изверги?! Куда вы ее… Куда…       Сделав вид, что задыхается, Бахар истерично вскрикнула — и повалилась в обморок. Сквозь щель в полузакрытых веках она видела санитаров, которые подбежали к ней, размахивая руками:  — Дамочка! Что с ней? Дай сюда маску!       Бахар успела увидеть перекошенные от удивления лица охранников, которых новая сцена поглотила целиком — и тут на нее напялили кислородную маску. Кто-то подхватил ее, направился к носилкам. Сзади послышался приглушенный смех охранников.  — Чокнутая девица.  — О какой Аслы она вообще говорит?       О Аллах, молила Бахар, пусть они спасутся, пусть спасутся! Чертов Шахин Гирей, во что ты впутал несчастную Аслы? Жива ли она сейчас? Ранена ли? Проклятая маска, так и давит…       Уже в машине Бахар вырвалась из объятий рослого санитара, собиравшегося сделать ей укол, дрожащими руками сорвала с себя маску и выхватила телефон.  — Моя сестра в опасности! — громко зашептала она. Фельдшер, лысеющий мужичонка неопределенных лет, торопливо закивал.  — Ее муж — психопат. Держит ее там насильно. Мы не уедем отсюда до прибытия полиции, хорошо?       Рослый санитар убрал шприц и пожал плечами. Однако остальные не были согласны:  — У них оружие!  — Пусть полиция разбирается!  — Мы не обязаны…       Фельдшер и рослый увещевали их, санитары отказывались умирать за незнакомую девушку с мужем-садистом. Мол, полиция все разгребет, а приключений им и без того хватает. Бахар дрожала; теперь ей, наверное, требовалось успокоительное. И вдруг, когда разборки достигли пика и были готовы перерасти в драку, телефон пиликнул — сообщение. Бахар еле сумела разблокировать экран — на пару мгновений забыла пароль. Санитары притихли, заглянули в телефон через ее плечо. «Я твою машину взял. В Стамбул. Догоняй».  — Поехали! — оживилась Бахар. Санитары возмутились:  — Позвольте, дамочка, это служебная машина, мы не можем исполнять прихоти…       На полуслове их прервали выстрелы — уже близкие, громкие. Фельдшер высунул голову — и, трясясь, сообщил:  — Охранники! Сюда бегут. Ворота открыли…       Большего санитарам и не требовалось. Мигом позабыв обо всех разборках, они молча закрыли дверь, развернули машину — и нажали на газ. Охранники спешно рассаживались по машинам, но некоторые почему-то бежали в лес — по крайней мере, так докладывал фельдшер, который уселся у окна. Бахар тоже выглядывала, надеясь увидеть красную шарообразную машину, за которую когда-то отдала немалые деньги. Точнее, отец отдал. У Аслы не было машины — наказание за ее распутное поведение. Быть может, поэтому она отцу в чай цианистый калий подбросила?  — Еще никогда… — бормотал рослый санитар, улучая время между выстрелами, — еще никогда мы на скорой от бандитов… не улепетывали.       Кажется, его охватило тревожное возбуждение. Сильный и крепкий, он сейчас был похож на беззащитного ребенка. Конечно — их преследовали настоящие бандиты с настоящими пистолетами, могли выстрелить по колесам, и тогда конец… А у них из оружия только дефибриллятор, да и тот, как бросил фельдшер, неисправный. Бахар как-то некстати стало смешно.       Она бы и засмеялась, если бы не увидела свою машину впереди. Красная, такая знакомая, она неслась к Стамбулу, стремительно удаляясь.  — Быстрее! — крикнула Бахар, и водитель беспрекословно прибавил скорость. Наверное, его также подстегнули бандиты, которые вот-вот приблизились бы на критическое расстояние.  — За нами одна машина! — радостно сообщил санитар. — Остальные свернули в другую сторону!       «Черт, а я ведь даже не знаю, есть там Аслы или нет… Может, Шахин все подстроил, чтобы спасти себя? Нельзя было ему верить! Но и рисковать нельзя…»       Через пять минут появилась полиция. С воплем и миганием полицейские автомобили пронеслись мимо красной машины, мимо скорой — и удачно захватили черный джип бандитов. У фельдшера зазвонил телефон.  — Комиссар? Да, мы… да, сестра ее с нами… где она сама, не знаем… Хорошо, комиссар. Да, комиссар… — Что? — испуганно выдохнула Бахар. Красная машина чуть сбавила скорость. Виднелся Стамбул, точнее, его окраина.  — Мы отвезем вас в больницу, позже вас допросят. Они обещают найти вашу сестру.       Бахар глубоко вздохнула, чувствуя, как по шее стекает капля холодного пота. Прижавшись лбом к стеклу, девушка сверлила взглядом дорогу, глупо надеясь, что Аслы помашет ей рукой из машины. Только сейчас Бахар поняла, как сильно соскучилась по своей непутевой, неправильной, распутной сестре.  — Как вас зовут? — рослый санитар, похоже, оправился от шока. Девушка устало улыбнулась:  — Бахар.       Впрочем, она тут же забыла о санитаре, потому что красная машина остановилась у обочины, и чья-то уверенная рука вытолкнула оттуда девушку в ярком открытом платье. Машина тотчас уехала, а девушка, пошатываясь, прошла пару шагов — и упала на колени.  — Аслы! Остановите!       Бахар не помнила, как остановили скорую, не помнила, как выбежала из машины и как добралась до Аслы на непослушных усталых ногах. Все слилось в сплошное серое пятно, и лишь спустя минуту, когда волосы Аслы смешались с ее волосами, Бахар увидела деревья, угасающий свет, снег и небо.  — Сестра… — плакала Аслы, хватаясь за рукава ее пальто. Бахар судорожно обняла сестренку, уже простив ей все, и попыталась приподнять. Чьи-то сильные руки помогли ей; уже стоя на ногах, она поблагодарила рослого санитара.  — Сестра ваша?       Аслы прятала лицо и тихо плакала. Бахар кивнула:  — Не спрашивайте ее ни о чем, у нее ужасный стресс. Отвезите нас… куда-нибудь подальше отсюда.

***

      Хандан накрывала на стол. Ни у кого не было аппетита, но что ж, когда-нибудь все равно поедят. С одной стороны даже хорошо, что Дильруба пропала — девочка была невиновна, Хандан не хотела бы видеть ее смерть.       «Вы же даже не турчанка, не восточная женщина, чтобы быть настолько покорной!» — сказал тот молодой человек сегодня в полдень. «Вас лишили семьи, лишили родины, привезли сюда — и обращались с вами, как с собакой! Сына вашего в наркодиспансер отвезли — и забыли о нем. А потом наследство достанется детям этой покойной Халиме. Вам это надо? Вы же умрете в нищете, а сын ваш от передозировки загнется!»       Хандан расставляла тарелки. Сафие-султан, как ее шутливо называл сын, во главе стола; ее голос всегда решающий, она всегда накрашена, всегда улыбается. По правую руку — Мехмед Османоглу, который иногда вваливался в спальню, пьяный, и начинал щупать шею и плечи испуганной Хандан, называя ее какими-то чужими именами. По левую руку — Фахрие, копия своей матери, несносная капризная девица, вдобавок оказавшаяся аморальной. Раньше Ахмед сидел рядом с Фахрие, а сама Хандан — напротив сына. Старалась поймать его взгляд, улыбалась ему, и от его ответной улыбки становилось тепло на душе. Каким хорошим мальчиком он был, пока не подсел на этот яд! Еще Дильруба и Мустафа, но Дильрубы нет, а Мустафе Хандан отнесет ужин в комнату. Другой ужин.       «Вам ничего не угрожает», — продолжал молодой человек у нее в голове. «Вас никто не заподозрит, не забудьте только выбросить потом стакан. Этот яд быстро выводится из организма, смерть даже выглядит естественной — остановка сердца. Спрячьте пузырек. Здесь на десяток неверных мужей хватит…»       Последняя фраза крепко засела у Хандан в голове.       Сафие спала на диване, ее дочь сидела рядом, сжимая руками голову и о чем-то думая. Хандан засмотрелась на фигуру девушки с чисто женской завистью — и вздрогнула, когда завибрировал телефон. Сообщение от Дервиша: «Как договаривались? Буду ждать тебя в одиннадцать на нашем месте».       «Иногда люди и сами не знают, какие монстры спят у них внутри», — сказал молодой человек на прощание, и Хандан не поняла, к чему он клонил. Неважно. Сегодня она со всем покончит.       Ведь у нее нет другого выхода. Если она этого не сделает — парень расскажет все Мехмеду, и несчастная Хандан лишится возможности видеть сына, ее выбросят на улицу, как ненужную вещь. А этот яд решит все ее проблемы одним махом. Сейчас около семи, яд подействует через час. Ночью Хандан вскроет сейфы — код она знает — и уже с наградой поспешит к Дервишу. Потом к Ахмеду. Хватит ему мучиться в этом диспансере.       Толчок. Ей просто нужен был толчок, она и сама подумывала о чем-то подобном. Интуиция подсказывала ей, что сегодня вечером семья Османоглу будет ужинать.  — Лев! — послышался крик Мехмеда. — Лев мой, лев!       Сафие еле приподнялась, Фахрие встрепенулась, вскочила. И тут же с грацией лани бросилась в сторону входной двери. Хандан оставила в покое тарелки и поспешила к месту главного действа.       Фахрие самозабвенно обнимала какого-то высокого лохматого парня, которого Хандан где-то видела. Точно! Это же тот «друг Ахмеда»!  — Мой лев! — повторял Мехмед. Вид у него был жалкий — расстегнутое пальто, разорванная рубашка, кровь на губе. Рядом стояла Дильруба, хмурая и растрепанная.  — Нашлись! — взвизгнула Сафие, сползая с дивана и ковыляя к гостям. Она расцеловала Дильрубу (девочка моталась из стороны в сторону в такт движениям старухи), затем прижала к груди сына, затем и лохматого парня обняла, соревнуясь с Фахрие. Милая семейная сцена.  — Меня чуть не убили, — восторженно заявил Мехмед, — а этот лев… мой Махмуд… спас меня. Да, Мехми?       Махмуд кивал, обнимая сразу двух прильнувших к нему женщин. Только взгляд у него был усталый и какой-то тяжелый. Даже о родном сыне забыл, подумала Хандан. Зачем эта семья испортила ей жизнь, если теперь ни она, ни Ахмед этим Османоглу не нужны?       В груди вырос мерзкий, липкий ком отвращения.  — Все расскажешь! — Мехмед, на ходу раздеваясь, тащил сына (сына?!) к дивану. Дильруба понуро брела следом, с какой-то тоской глядя на брата. Хандан чувствовала себя ненужной, пока Мехмед не крикнул:  — Хандан, где тебя носит? Возьми пальто!       Она улыбнулась мужу, бросила взгляд на стол, уставленный яствами, крепко сжала в кулаке пустой пузырек — и, повесив пальто, обратилась ко всем присутствующим:  — Прошу к столу! Ужин готов.  — Куда мы едем, брат? Домой? Машину надо бы вернуть…  — Помолчи, Мехмед.  — Почему сразу помолчи? Это я, что ли, тебя одного в особняке оставил, да еще и раненого? Я людей убивал? По моей вине все это происходит?  — Знаешь, Мехмед, в двенадцать лет ты ненадолго онемел. Как же я скучаю по тем временам… Не отвлекай!  — Ты всегда так. Не отвлекай, Мехмед, я делом занят. Иди уроки учи, Мехмед, а на мертвого дядю в коридоре не обращай внимания, это гость. В адвокаты пойдешь, Мехмед, и не перечь брату. Влюбился? И черт с тобой, а с девушкой твоей я пересплю пару раз, проверю…       Шахин, не выдержав, остановил машину и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы ненароком не покалечить Мехмеда. Хороший у него брат, только больно болтливый. Да и в Аслы эту слишком сильно влюблен.  — Аслы сказала, что вы с ней встречались, но я не поверил ей, — немного успокоившись, добавил Мехмед. — Ночью она рассказала, что ты с ней сделал на самом деле.       Шахин хмыкнул:  — Что я с ней сделал… Впрочем, ладно. Выходи из машины и иди своей дорогой, если хочешь.  — С чего это?  — Ты же столько ужасного про меня услышал. Вон и с девушкой твоей я отвратительно поступил. Плохой человек, словом. Неужели хочешь со мной остаться?       Мехмед вдруг перестал трещать, как сорока, посерьезнел и взял брата за плечо:  — Как сказал тот упырь, кровь не вода. Ты же не от хорошей жизни все это делал. Когда-нибудь я изобью тебя до полусмерти, но сейчас я с тобой, и неважно, кого ты там убил.       Шахин прикрыл глаза, чтобы скрыть радость, и вдруг обнял Мехмеда — просто и крепко, как обнимал всегда. Мехмед хлопнул его по спине, затем замолчал и как-то подозрительно всхлипнул. Надо же, когда он успел так вырасти, пугливый, плаксивый мальчишка, которому никак не давался турецкий язык?       Идиллию прервало воспоминание — Настя! Шахин надеялся, что Девлет не успел до нее добраться. Он оторвался от Мехмеда, напоследок поправил ему воротник — и вышел из машины. Достал телефон, волнуясь, позвонил.       Настя ответила сразу — этому он обрадовался. Успел по ней соскучиться, что ли. Шахин засунул руку в карман, чтобы согреть ее — дул пронизывающий зимний ветер, в лицо летела снежная крупа. Уже совсем темно, около семи, все еще третье декабря. Неужели за один день могло все это произойти?  — Где ты? — быстро спросил Шахин, когда услышал Настино «алло».  — Дома у сестры Назире. Когда раздался стук в дверь, я испугалась, ведь ты бы вряд ли стал стучать. Посмотрела в глазок — а там миловидная женщина. Теперь сестра Назире стряпает долму на ужин, я помогаю ей.       Голос у нее был наигранно восторженный. Приглушенно послышалось:  — Сестра Назире, я схожу на балкон!       Шаги. Дыхание в трубке. Шахин мягко улыбнулся, вспомнив запах ее волос, ее руки, крепко обнимающие его за шею, ее несмелый первый поцелуй. Настя была теперь гаванью, в которую он возвращался после штормов. И что же она хочет ему сказать втайне от сестры Назире?  — Шахин, я… Я все знаю.  — Что знаешь? — беспечно спросил Шахин, прислонившись к машине. Мехмед включил негромкую музыку. Брат и Настя… И снег, уже не такой раздражающий. И мысли о будущем.  — И сейчас ты ответишь на один вопрос, только на один. Я не стану спрашивать, зачем ты это сделал, не стану плакать, избивать тебя или падать в обморок. Ты уже достаточно поиграл со мной, теперь я не позволю собой манипулировать.       Теперь ее голос стал странно твердым. Ноги вдруг заскользили по снегу, не найдя опоры, и Шахин чуть не упал — вовремя схватился за зеркало. Что она говорит? Что ей опять взбрело в голову?       Она не кричала, в ее голосе не было истеричных ноток, не было слез. Непривычно жесткая, уверенная в себе, будто разом потерявшая все эмоции от какого-то потрясения.  — Настя, что с тобой?  — И не называй меня… — она запнулась, кашлянула и продолжила тем же ледяным тоном:  — Если не хочешь, чтобы я пошла в полицию, ответь на один вопрос.       Шахин слушал, застыв от удивления. Может, прав был Девлет, когда говорил, что девицы до безобразия непостоянны?  — Я сделала перевод, я знаю, что написано на том листке. И ты знаешь, повторять не буду. Зачем, почему, когда, как, с кем — все это неважно. Он уже мертв, да и мама тоже. Не думала, что ты такой изверг.  — Настя, — устало прервал Шахин, — милая, о чем ты говоришь?  — Не называй меня так! — сорвалась Настя. — Какая я тебе милая? Думаешь, поцеловал и все, твоей стала? Хватит играть со мной, хватит!       Шахин слышал, как она глубоко вздыхает, чтобы собраться. Странная девушка, непостоянная девушка, любимая девушка, что же с тобой вновь происходит? Впрочем, Шахин уже догадывался, к чему она ведет.  — Ты искусно меня обманывал. Так вот откуда ты узнал, что отец называл меня «Анастасья»… Я, конечно, курица, но ты — конченый негодяй, Шахин Гирей. И впредь не смей даже прикасаться ко мне!  — Не понимаю… Подожди, я приеду, и поговорим.  — Я не хочу тебя видеть, — процедила Настя. Ей, похоже, с трудом удавалось балансировать на грани срыва и слез, и она держалась. Она сделала паузу, достаточно длинную, чтобы Шахин смог все обдумать и прийти к страшной догадке, а затем спросила каким-то не своим, дрогнувшим голосом:  — Куда ты дел мою сестру?  — О чем ты говоришь?! — вскипел Шахин. Он уже рвал на себя дверцу машины, собираясь поехать к Насте и разобраться с ее очередным кошмаром. Но следующая реплика заставила его выпустить ручку и превратиться в снежную статую.  — Шахин Гирей, я знаю, что ты убил моих родителей.