Таксидермист

      Греция, Кефалония, 2015 год.       Мыслями Энзо Ласкарис не здесь, не в спальне уютного деревянного дома; мысли унесли его в Крым, в Бахчисарай, и снова перед глазами появляется Саадет Гирей, уже окровавленный, и его старший сын, чья пуля попадает Энзо в ногу… Или это была пуля кого-то из своих? Энзо не помнит подробности, только крупные яркие куски картины — ранение, смерть Гирея и его жены, суматоха, побег через задний двор, укрытие, возвращение сначала в Севастополь, оттуда в Грецию. Переезд — раньше они жили богаче, и дом был больше, и жена улыбалась не так жалостливо.       Энзо помнит также разговор с русским — сначала по телефону, затем с глазу на глаз. «Ты дурак», — покровительственным тоном заявил русский, отбрасывая остаток сигары. «Зачем сбежал? Кто тебя трогал? Кто тебя обижал? А теперь ты у картели в немилости, а картель — это я. Неужели ты действительно думал, что сможешь уйти так легко? Ты что, на базаре пиратские диски продавал, чтобы так легко руки умывать?»       Тогда Энзо еще не оценил весь масштаб лужи, в которую сел, захотев однажды чистой жизни. Ему угрожала опасность, постоянная опасность — и переезды стали обычным делом. Объехав всю Грецию и не найдя безопасного уголка, Энзо вернулся на родину — и ответил согласием на давнишнее предложение Щукина. «Вот и отлично», — улыбался русский. «Только в наказание ты лишаешься доли в картели и становишься рядовым работником. Деньги будешь отправлять Мехмеду, он будет выделять тебе процентов двадцать. Молись, чтобы я не передумал и не сделал тебя уличным барыгой. В твоем возрасте это позорно».       Энзо молился. Каждый день и каждую ночь молился, чтобы Щукина застрелили, задушили, закопали где-нибудь в лесу. Щукин так и не отпустил его. Оно и понятно: Энзо стал бы лакомым кусочком для полиции, он мог бы выдать своих бывших подельников, если бы не был с ними заодно. Никого не отпускала эта белая тягучая трясина.       Сейчас Энзо живет на Кефалонии, работает в своем продуктовом магазинчике, шутит с продавщицей Ледой, целует жену перед уходом, проверяет домашнее задание Анны и помогает Насте готовиться к вступительным экзаменам. Живет так, будто и не он по ночам распространяет наркотики по Греции, будто и не он перетаскивает через границу ящики с товаром, будто и не он затем отправляет деньги — большие деньги — в Стамбул, Мехмеду Османоглу.       Мехмед когда-то был его другом. Мехмед прост, как апельсин, — любит деньги, девушек, выпивку, ненавидит наркотики и в глубине души мечтает уйти, как и Энзо. Мехмед не способен убить того, кто предан ему, и Энзо верит ему, как верят старым врагам, которых знают и не боятся.       Мехмед по наущению Щукина теперь преследует Энзо. Их отношения похожи на вражду волка и зайца из русского мультфильма — один гоняется за другим, но результат никому не интересен. Если волк поймает зайца, все закончится.       Входит жена. Энзо поднимает голову, очнувшись, и старается улыбнуться. Трудно улыбаться как ни в чем не бывало, когда у тебя припрятано столько чужих денег.  — Я поговорила с начальницей, — невесело сообщает жена. Ее волосы тщательно собраны в пучок, глаза полны странного возбуждения.  — И что?  — Она огорчилась, но препятствовать не стала. Теперь я безработная.       Энзо тяжело вздыхает, притягивает жену к себе и обнимает:  — Все будет хорошо, Мария. Мы уедем отсюда, начнем новую жизнь…  — И как далеко мы уедем? — она отворачивается, не желая смотреть мужу в глаза. Возможно, жалеет, что осталась с ним, что не развелась. Иногда Энзо даже винит ее за любовь; забери она детей, все было бы легче. Ему было бы легче спрыгнуть с какого-нибудь моста.  — Очень далеко. Может, в Америку? Тебе всегда нравился Голливуд.  — Все это глупые мечты, за которые мы платим сполна, — иногда его жена становится удивительно красноречивой. — Мы оба знаем, что никакой Америки не будет. Мы навсегда останемся здесь. Я уже не думаю о себе — пусть наши дети вырвутся, пусть их не преследуют те люди в черном…  — Я рассказал Насте, — неожиданно прерывает Энзо, и Мария вздрагивает, впервые смотрит ему в глаза — с удивлением и ужасом. Энзо безнадежно пожимает плечами:  — Она уже выросла. Теперь сама решит, какой берег ей ближе.  — Она, наверное, ненавидит тебя.       Энзо с улыбкой качает головой:  — Наша дочь понятливая… Она меня жалеет.       Настя сейчас в лицее, Анна дома, в соседней комнате. Пятое ноября, день рождения младшей дочери, который никто не собирается праздновать. Сегодня ночью все закончится, семья Ласкарис осторожно покинет деревянный дом, обойдет громадный дуб с почерневшими от холода листьями — и устремится в новую жизнь. С деньгами Мехмеда Османоглу.       Этот план Энзо разработал сравнительно недавно. История Саадета Гирея в последнее время не выходила у него из головы: несчастный татарин был чем-то похож на Энзо. Возможно, отчаянным стремлением защитить свою семью. Саадет действовал по простой схеме — распространил товар, но деньги владельцу не отправил, а спрятал в укромном месте. Сообщил семье, собрался — и был пойман на месте преступления. Энзо полагал, что такой ошибки он не допустит. Мехмед не успеет хватиться денег и сообщить русскому.       Впрочем, даже если Мехмед хватится денег и догонит Энзо, особого вреда от турка не будет. Столько времени они провели вместе, столько всего пережили… Может, стоило рассказать Мехмеду о побеге и попросить помощи?       Энзо вспоминает, как отец передал ему свою долю в картели, умирая. «Лучше бы ты оставил мне в наследство пару старых ботинок и кучу кредитов, папа…»  — Что-то Анна подозрительно затихла, — Мария выбирается из объятий мужа и поднимается. — Пойду, посмотрю.       В дверях она оборачивается и слабо улыбается, глядя в сторону:  — Если ничего не получится, я с тобой точно разведусь.       И уходит, еще туже затянув узел на веревке, которой они навеки связаны. Энзо оглядывает спальню — комнату с неприятно высоким потолком — и лезет под кровать, достает сумку, начинает пересчитывать деньги. Проще было бы положить их на карту, но сейчас уже нет времени бегать по банкам. На двадцатой тысяче Энзо бросает считать — он отлично знает, сколько там денег, он просто пытается обмануть страх, застывший внутри и не отпускающий.       Скоро полдень. Скоро Настя должна вернуться из лицея. Скоро, все скоро, время не может ждать… Энзо перебирает густые ломкие волосы, смотрит в окно, во двор. Оказывается, Анна играет там. Энзо тихо любуется ее короткими светлыми волосами, освещенными тусклым солнцем. Встает, подходит к окну, чтобы получше рассмотреть дочку. Энзо вдруг кажется, что он не имеет права вмешиваться в жизнь тех, кого любит. Его место здесь, у окна. Невидимый наблюдатель.       Так было бы лучше для всех, но Энзо так не может. Он хочет прикасаться, обнимать, журить, хвалить, быть с ними каждую минуту, пусть это и опасно.       На несколько мгновений все будто замирает — ноябрьское солнце, Анна, ветки деревьев, растрепанная старая кукла, с которой играет дочка. Энзо будто видит картину великого художника, и радостную, и грустную одновременно, полную какого-то тревожного ожидания.       И взрыв гремит, когда Энзо понимает, что Анна остановилась не просто так. Девочка на кого-то смотрит.       Дальше события разворачиваются так быстро, что Энзо за ними не поспевает. Кто-то в длинном черном пальто подходит к его дочери. В лучах осеннего солнца блестит пистолет. Анна роняет куклу. Пистолет так неправдоподобно смотрится в этой картине, полной детства, что Энзо сперва даже не верит в реальность. Все кажется каким-то глупым спектаклем, сном, бредом.       Незнакомец подхватывает Анну, высоко поднимает ее и приставляет пистолет к ее горлу. Между ними окно и еще с десяток метров, Энзо ничего не может сделать, но не сознание пригвоздило его к полу, а шок. Черт, Мехмед Османоглу, как далеко ты готов зайти? Она же еще ребенок…       Энзо вдруг понимает, что это не человек Мехмеда. Мехмед так никогда не поступит, ведь у него самого куча детей, да и не в детях дело. Может, сам Щукин подослал?       Незнакомец улыбается. «Интересно, где Мария?» — думает Энзо, и мысль так беспечна, что становится смешно и страшно. Он может только смотреть. Анна не плачет, не двигается — только держится слабеющими руками за плечи незнакомца, а пистолет блестит, и выхода уже нет. Незнакомец вдруг рывком поднимает пистолет и, не отпуская Анну, целится теперь в Энзо.       Между ними окно и еще с десяток метров, и Энзо вполне может отойти, укрыться, уйти, но он не двигается. Смотрит на перепуганную, застывшую дочь на руках этого киллера. Думает, хоть и не должен думать. Все кончено? Но ведь не волк поймал зайца, а кто-то совсем другой.       Незнакомец взводит курок. Последние секунды, и мысли уходят, остается пустота, в которой пустил корни страх. Только образы — Мария, Настя, Анна. Смех, тепло, лето. Энзо хочет обратно, в тот день, когда подписал контракт, в тот миг, когда перестал быть человеком.       Незнакомец не стреляет мучительно долго — целых три секунды. Мгновения плывут, как века. Энзо даже успевает поверить в бога.       Три секунды спустя он слышит звон стекла и громкий женский крик. Мария! Он рвется к жене, к дочери, наконец очнувшись от шока, хочет все предотвратить — но уже нечем идти, нечем думать, есть только тьма и боль. Пуля попадает в сердце, и Энзо успевает упасть, успевает увидеть кровь на своей груди. Как это, оказывается, грустно — умирать. Угасая, он видит другого незнакомца, вошедшего в комнату, видит Марию — точнее, ее тело. Когда уже нечем видеть, он слышит голоса:  — Идиот!  — Она пыталась мне помешать!  — Что господину скажем? И что он там делает с этой девчонкой?  — Подними лучше этого. Жив, что ли?       Энзо не чувствует их руки на своем запястье, уже ничего не чувствует. Только тьма — и голоса в ней, уже приятные, родные голоса. Перед тем, как окончательно уйти к голосам, Энзо успевает получить уже бесполезный ответ.  — Покойся с миром, Саадет Гирей, — раздается другой голос. — Теперь ты отмщен.

***

      На самом деле Дервиша звали не Дервиш, а банально и просто — Мехмед. Он не стал раскрывать свое настоящее имя по двум причинам: потому что не хотел вызывать у Хандан ассоциации с ее мужем и потому что «Дервиш» звучало гордо, таинственно и харизматично. Скиталец, вечный странник, исключительно романтичная персона. Хандан не девчонка, но ее привлекла эта непостоянность — после стольких лет, проведенных взаперти, она была рада свободе, пусть призрачной.       Дервиш был высоким, статным, но немолодым уже мужчиной с глубокими складками на смуглом лице. Бороду он принципиально не отпускал, волосы стриг коротко, любил пространные монологи, себя и Хандан. Ради Хандан он был готов на все. И сейчас Дервиш ждал ее у набережной, прислонившись к капоту своей подержанной машины тускло-красного цвета. Плескалось море, охлажденное зимней ночью. Зимы в Турции бывали мягкими, малоснежными и неуютными. Дервиш передернул плечами, хотел было позвонить Хандан, но передумал. Она просила никогда не звонить ей. Слишком сильно боялась своего мужа и его семейки.       «Поедем к Ахмеду в диспансер». Дервиш уже обо всем договорился в диспансере — с трудом подкупил одного санитара, пообещав дать еще больше; поздней ночью тот выведет Ахмеда на задний двор, откуда парня заберет подержанная машина. Ломка и прочие трудности ничего не значат, Ахмед — сильный малый, он сможет перебороть себя. По крайней мере, так считала Хандан, а своей возлюбленной Дервиш доверял без остатка.       Он вздрогнул, вдруг заметив знакомую одинокую фигуру неподалеку. Пальто до колен, невзрачный берет, шарф, который больше ее головы, сумочка в дрожащих руках. Почему-то Хандан не подошла к Дервишу, а направилась к морю, бросила сумочку на лавку и застыла, прижав ладони к вискам. Отсюда она была похожа на девушку, которую только что бросил возлюбленный. Ее одежда, слабость, почти детская доверчивость, желание бросить все и рискнуть — все это делало Хандан молодой, совсем молодой, хотя на самом деле ей было тридцать семь.       А Дервишу через пару дней исполнится сорок. Он начинал стыдиться складок на своих щеках, свистящих ноток в своем голосе и прибавки «бей» к своему имени.  — Хандан!       Она не обернулась, продолжала стоять. Дервиш подошел ближе, взял женщину за плечи. Почувствовал, что она дрожит, как осиновый лист. Не от холода. Хандан тяжело дышала и тихо повторяла:  — Глупая, глупая, глупая…       Звук медленно нарастал, из шепота превращаясь в бормотание, из бормотания — в крик. Дервишу стало не по себе. Он не осмеливался обнять Хандан, только слегка придерживал ее за плечи, чтобы она не упала от собственной дрожи. Наверное, она плачет. Когда Хандан плакала, в ее глазах тонуло небо. Да, Дервиш время от времени писал стихи.  — Глупая!  — Хандан, — нерешительно вставил Дервиш, чуть встряхнув ее и уже собираясь извиниться. — Что случилось?       Четыре часа назад.  — Так что с вами произошло?       Махмуд неторопливо жевал котлету, похоже, не собираясь отвечать на расспросы, поэтому за него начал рассказывать Мехмед:  — Я был на парковке «Султаната», собирался ехать домой. Встречался с… — он замялся, не желая озвучивать имена своих подопечных-головорезов, — с частным детективом, профессионалом в сыске.  — Думаешь, детектив смог бы в одиночку…  — Не волнуйся, мама, в полицию я тоже обратился, — Мехмед хлебнул ложку супа, необычайно вкусного сегодня, и продолжил:  — Словом, мне позвонили похитители, деньги начали просить.       Что поделать, он был плохим рассказчиком. Женщины вмиг побледнели и все, как одна, начали тяжело дышать. Такие разные и такие одинаковые в моменты стресса, они часто раздражали Мехмеда своей слабостью. То ли дело Халиме…       Впрочем, он отвлекся. Суп сегодня чудесный. Или это Хандан так на славу постаралась, или сказываются перенесенные тяготы.  — Сказали, что Махмуд и Дильруба у них. Требовали десять миллионов; я им сказал, что доставлю тотчас, они вроде обрадовались, твари.       Выплюнув нелестный эпитет, Мехмед глубоко вздохнул, икнул и с любовью посмотрел на все еще жующего Махмуда:  — Мой сын оказался настоящим Османоглу…       Махмуд вздрогнул, едва не выронил вилку, но кое-как справился со странной дрожью и ответил «отцу» легкой улыбкой. Краем глаза Мехмед заметил, что Хандан прижимает пальцы к вискам, прикрыв глаза, и совсем не ест. Ну и черт с ней.  — Назначили встречу, сказали, чтобы приезжал один. Я же не дурак, чтобы полицию за собой тащить, выполнил их приказ.       Сафие и Фахрие ужаснулись, Дильруба фыркнула и выплюнула косточку от вишни. Ее весь этот рассказ, похоже, совсем не интересовал. На самом деле Мехмед поехал вовсе не один, а с толпой головорезов, которых он потом спрятал в кустах. Жаль, головорезы ему помочь не успели.  — С десятью миллионами в кейсе я прибыл на место. Было примерно пять — пять с половиной. Ждал недолго — они приехали быстро. Их было пятеро — все в черном, лица прикрыты, здоровенные, как быки-переростки.       Наступила мучительная пауза, в течение которой Мехмед с бульканьем пил воду. Он вытер губы, крякнул, вздохнул — и продолжил, понимая, что уже успел всех утомить:  — Ну и, словом… Деньги я им не отдал, говорю, покажите сначала моих детей.       Послышался слабый смешок. Мехмед быстро, презрительно посмотрел на развеселившуюся жену и отвернулся. И что с ней?  — Они показали. Дильруба жалась к брату, Махмуд держался молодцом. Оба связаны. Бандиты потребовали деньги, а я начал понимать, что живым мне оттуда не уйти. Неожиданно Дильруба подала голос:  — И тут в игру вступил брат.  — Да, — обрадовался Мехмед. — Когда ситуация начала накаляться, Махмуд вырвался из рук этих негодяев, выхватил пистолет и…  — Спас своего отца, — заключила Хандан, которую едва ли вообще интересовал весь пафос этой драки. — И вы втроем смогли справиться с пятью бандитами.       Мехмед замялся. Он не ожидал, что жена заговорит так некстати; не хотелось выдавать свою сущность, рассказывать, что на самом деле маневр Махмуда оказался лишь отвлекающим, а все остальное сделали головорезы. Махмуд спас отца от шальной пули, схватив его за пояс и утащив в кусты, и за это Мехмед был ему бесконечно благодарен. Да, Махмуд признался, что родства между ними, как между енотом и синицей, но Мехмед все еще считал непокорного, смелого, сильного парня своим сыном. О таком сыне он всегда мечтал. Правда, до сих пор Махмуд показывал себя не с лучшей стороны — до двадцати лет молчал, забиваясь в угол и слушая свою чертову музыку, а после начал Ахмеда наркотиками травить… Странный парень, сильный парень, достойный парень.       На реплику Хандан почти никто не обратил внимания: только Дильруба вскинулась, как-то умоляюще посмотрела на брата и вновь опустила голову, принялась за суп.  — Приятного аппетита, — тихо сказала Хандан. Ее будто что-то переполняло, не то страх, не то волнение, но она старалась все подавить, скрыть, как всегда. За эту скрытность, за робость и дрожь, за повиновение и слабость Мехмед ее ненавидел. Ненавидел ее, столь непохожую на единственную в мире женщину, к которой у него были чувства, — Халиме. Сколько раз он порывался уйти, развестись, разорвать все, но брак с Хандан оказался на виду у публики, и сначала отец, а потом стареющая мать не позволили Мехмеду жить «по велению сердца».       Нет, Мехмед не женился бы на Халиме, не лишился бы свободы, которую ему обеспечивал гражданский брак. Но что-то он делал неправильно, все это время он что-то делал неправильно. Понять бы, что.       Звон ложек, еле слышное чавканье, глотки, бульканье воды и сока; запах картофеля, мяса, корицы, острого перца, запах апельсинов и яблок, раздражающий запах ванильных духов; пар, поднимающийся от тарелок. Мелькающие мужские и женские руки. Улыбки, смех, непонятная грусть в глазах Дильрубы, тяжесть и усталость в глазах матери. Хандан устроила настоящий пир, будто знала, что сегодня у семьи Османоглу не будет горя.       Мехмед не чувствовал себя счастливым. Даже сидя в тесном кругу семьи, слыша их смех и проникаясь их грустью, он не чувствовал себя счастливым. Что будет через пару часов, когда первый восторг пройдет? Махмуд и Дильруба уйдут, захочет ли Фахрие уйти с ними? Что эта парочка будет делать теперь — останутся вместе или разойдутся? Фахрие должна понимать, что связь с Махмудом есть — пусть и не родственная, но даже более сильная… А Сафие? Ее молодые любовники — неважно, Шахин, Девлет или Мехмед — окончательно все запутали, превратили мир в одно большое чучело, набитое ложью. Как же расправиться с этим таксидермистом?..       И тут Мехмеда осенило — если уж Махмуд все равно не его сын, почему бы не сделать его своим зятем? Это звучало странно даже в мыслях, и Мехмед решил пока не предлагать подобное. Пока есть дела поважнее.       Он поймал себя на мысли о том, что всегда есть дела поважнее. Занимаясь этими важными делами, Мехмед словно забывал жить. Вспомнилась цитата из давно заброшенной, забытой книги: «Спешите жить». Странное чувство, не то грусть, не то сожаление о чем-то, что уже потеряно, потеряно навсегда. Вкусный суп, очень вкусный…       Первой из-за стола встала Дильруба. Сказала, что соскучилась по Мустафе, сухо пожелала спокойной ночи и ушла наверх. Вслед за ней удалился Махмуд, затем с улыбкой убежала Фахрие. Хандан, не поднимая глаз, начала собирать посуду. В последнее время она окончательно превратилась в горничную — после всех выходок таксидермиста Мехмед не мог довериться чужим людям и потому никого не нанимал. Если бы Анастасия не оказалась той, кто она есть…       Воспоминание об Анастасии окончательно расстроило Мехмеда. Так расстраивается бедняк после погашения кредита, вспомнив, что у него есть еще ипотека и долги во всех магазинах района.       Почти девять… Вечер протекал как-то вяло. Мехмеду хотелось поговорить с Махмудом, с матерью, но они как-то боком сбежали от него — Махмуд наверху, с сестрой, а мать ушла к себе, сославшись на усталость. «Завтра», — сказали они. «После, потом». Именно так Мехмед говорил им, себе, проблемам — завтра, после, потом. Всегда казалось, что семья не имеет такого значения, как контрабанда кокаина в Грецию и Россию, что это все слезы и сопли, что все решится само собой. И Мехмед убегал от семьи, а теперь семья убегает от него.       Никчемным он почувствовал себя в этот вечер. И, чтобы окончательно испортить себе настроение, решил поговорить с Хандан.       Она складывала стаканы и тарелки в посудомоечную машину. Делала все неторопливо, как всегда, но с каким-то скрытым волнением. Как лань, которая готовится сбежать от охотника, но терпит последние несколько мгновений, выдерживая зрительный контакт.       Мехмед прислонился к стене, похлопал себя по карманам в поисках сигарет, ничего не нашел. Как-то неловко. Когда он в последний раз беседовал с женой? Месяца три назад? Она еще о разводе просила, а он, как всегда, только рукой махнул.       Он помолчал немного, а потом начал с единственной темы, которая еще была для них общей:  — Я справился о здоровье Ахмеда сегодня. Кажется, идет на поправку. Он может соскочить, он только недавно колоться начал.  — Ему было бы лучше дома, — глухо сказала Хандан, не оборачиваясь. Вот это в ней и раздражало. Чего она сторонится, чужой он ей, что ли? Боится, дрожит, лань трепетная, да кому ее страх нужен? До ужаса неуверенная в себе, даже сына без ведома мужа навестить не может.  — Ему лучше там. Дома за ним никто не смотрит, в прошлый раз обкололся и чуть себя в могилу не загнал. Я о нем беспокоюсь, Хандан…       Жена повела плечами и включила посудомоечную машину. Всем своим видом она показывала, что не собирается разговаривать дальше. Мехмед вздохнул, взял из вазочки яблоко и, на ходу вытирая его рукавом, ушел.       Хандан мигом обернулась, бросилась к двери кухни, заперла ее — и почти умоляюще посмотрела на часы. 21:16. Ужинать сели в 19:23, прошло почти два часа, почему яд до сих пор не подействовал? Хандан вновь прижала пальцы к вискам, тряхнула головой, чтобы хоть немного успокоиться. Тот парень утверждал, что яд действует через час, но если концентрация ниже — то через два часа. И поначалу симптомы слабые, смерть наступает не сразу, а в течение нескольких минут.       Хандан не винила себя, не представляла себя монстром, не плакала и не впадала в истерику — просто ждала, когда семья Османоглу вымрет. И сейчас она будто не осознавала весь ужас этих слов, которые вертелись у нее в голове: «По твоей вине умрут все. И Мехмед, и Сафие, и Фахрие с Махмудом, и даже Дильруба…» Не было времени осознавать, биться в судорогах, рыдать. Все это придет позже, а сейчас, пока шок позволяет ей держаться на ногах, нужно действовать.       Вскрыть сейфы, захватить достаточно денег, поехать к Дервишу, потом в диспансер. Оттуда — в укромное место, которое Дервиш обещал подготовить. Оттуда — куда угодно. Вдова, она становится свободной. Следы яда не найдут, смерть будет почти естественной.       «Да ты представляешь себе такую смерть? Поздним вечером пятеро человек одновременно умерли от сердечного приступа?»       Хандан не обращала внимания на абсолютную нелогичность сложившейся ситуации. Внутренний голос угасал, уступая место крикам паники, шепоту злорадства и плачу жалости; Хандан должна была успеть убежать, пока чувства окончательно не захлестнули ее. Как бессилен человек перед самим собой!       У нее не было выхода. Как молитву, повторяла она эти пять слов — у нее не было выхода. Позже, когда заявились Махмуд с Дильрубой, она не стала вносить изменения в планы — все равно не смогла бы убрать яд из супа. «Почему ты не ешь?» — могли спросить в любой момент. «Почему у супа странный вкус?» Но ничего не спрашивали. Ели все, в том числе и Дильруба, хотя Хандан надеялась, что у девочки не будет аппетита.       «Все пройдет, все забудется. Не стоит жалеть тех, кто втоптал вас в грязь, Хандан-ханым. Вы обретете свободу, и цена ей совсем невелика…»       Парень говорил только об одном человеке. Остатками сознания Хандан смотрела на себя со стороны — и ужасалась своей жестокости, толкнувшей ее на убийство сразу пятерых. Впрочем, во всем виноват только человек, который дал ей яд. «Запомни, Хандан Османоглу — у тебя не было выхода».       21:30. Вот и прошли те два часа, которые парень назвал крайним сроком. Хандан осторожно выглянула из кухни, прислушалась. Криков и стонов нет, тишина. Дом что-то не очень похож на кладбище.       Она высунулась, прижала руку к груди, чтобы успокоить сердце, и решилась выйти. Быть может, они решили умереть тихо, как хорошие псы? От такого сравнения вдруг стало смешно, и Хандан вновь хотела ужаснуться, но только устало вздохнула. Она не чувствовала ничего, кроме усталости, и даже поражалась своему спокойствию. А дом спал, и в этом сне не было дыхания смерти.       21:32. Барсуки попрятались по норам: Сафие в своей комнате, Мехмед в кабинете, молодежь наверху. Хандан осторожно расправила плечи, глубоко вздохнула и направилась к себе. В глубине души она почему-то знала, что на самом деле никто не умрет, и это знание казалось несправедливым. Разве она не заслужила свободы? Почему все стремятся ее обмануть?       21:41. Хандан вышла из своей комнаты, держа под мышкой сумочку, в которую сложила только телефон, кошелек и блокнот, когда-то подаренный Ахмедом. Визитку того парня (черт возьми, почему она забыла его имя?) Хандан сунула в карман. Теперь оставалось вскрыть сейфы, забрать деньги и…       «Какие сейфы? Теперь тебе остается только одно — бежать. Никто не умер, тебя обманули в очередной раз, посмотри сама — уже два часа прошло!»       21:50. Хандан остановилась перед кабинетом мужа, подняла руку, но постучать не смогла. Проверку стоит начать с кого-нибудь помельче, с Фахрие, например. Хотя Фахрие сейчас не одна, а с будущим мужем и с прочей толпой, так что…       21:52. Хандан стояла перед комнатой Сафие, поглаживая дверную ручку и все не решаясь войти. Сумка соскальзывала с узкого плеча, Хандан, дрожа, поправляла ее. Надежды уже не было. Сафие, наверное, спит.       Странная семья, думала Хандан. Никому ни до кого нет дела. Зачем они живут в одном доме, если совершенно чужие друг другу?       21:53. Хандан отошла от двери на пару шагов, а затем вдруг решительно приблизилась — и вошла так быстро, что не успела испугаться. В комнате было темно, горела только маленькая лампа у кровати, освещая край подушки и спутанные волосы Сафие. Старуха лежала на боку, свет лампы не доставал до нее, и не было видно, дышит она или нет.       Хандан почти всхлипнула, когда вдруг поняла, кто она и что она тут делает. Убийца пришел проверить результаты своей работы. Не было страшно, было смешно и почему-то увлекательно; Хандан вновь поправила сумочку и с внезапным азартом тихо позвала:  — Сафие-султан!       Так называл старуху Мехмед — в шутку, но с подобострастием и поклонением. Конечно, Сафие-султан владела чуть ли не половиной «Султаната» — в свое время она удачно манипулировала мужем. Хандан ненавидела ее, вечно моложавую, степенную, благородную на вид, но прогнившую в душе.  — Сафие-султан!       Ответа не было. Крепко же спит старуха, видимо, ее совсем не мучает совесть.       21:55. Хандан осторожно приблизилась к кровати, протянув руку, зачем-то коснулась волос Сафие. Хотела поднять лампу и убедиться в том, что старушка всего лишь заснула, но что-то ее остановило. Почему-то хотелось оттянуть этот момент, не узнавать все сразу. Ведь если Сафие спит — это конец. Или начало?..       Обручальное кольцо, которое Хандан забыла снять, запуталось в волосах Сафие. Хандан, не заметив этого, резко подняла руку — и почувствовала сильный рывок. О нет!       Она отшатнулась, дрожащими пальцами пытаясь снять кольцо, а волосы Сафие тянулись за ней, как тонкие сухие змеи, почти невидимые в темноте. Наконец кольцо соскользнуло, упало на подушку, и Хандан вздохнула с облегчением.       В следующее мгновение она прижала обе руки ко рту и согнулась пополам, чтобы не закричать от внезапного животного ужаса, который едва не сбил ее с ног. Сумочка все-таки соскользнула. Хандан было не до нее.       Сафие не проснулась, когда Хандан с такой силой дернула ее за волосы.       21:57. Хандан, поборов ужас, что далось ей с трудом, толкнула Сафие кулаком в бок. Еще пару минут назад она была уверена, что старушка спит; теперь уверенность превратилась в слабую надежду — может, все-таки просто спит? Просто спит. Спит, а не…       Сафие от толчка перевернулась на живот — покорно и безвольно, как огромная тряпичная кукла, набитая вязким тестом. «Естественная смерть. Сердечный приступ».       21:58. Сафие была мертва. Холодная и скользкая, как рыба, не дышащая, словно не умеющая дышать. Хандан покачнулась, затем попятилась к двери, нащупала ручку — и бросилась вон из комнаты, из дома, из района, забыв в волосах Сафие свое обручальное кольцо.       «О Аллах, что же я наделала?!»

***

      Когда завибрировал телефон, Шахин с раздражением хлопнул себя по карману, собираясь быстро отклонить вызов. Кто бы ни звонил, не время сейчас. Едва взглянув на экран, он отключил телефон. Звонила Хандан, но Хандан подождет. Не вопрос жизни и смерти, в конце концов.       Брата он оставил в машине. Домой ехать было опасно — кто знает, где их могут поджидать люди Девлета Гирея, который наверняка спасся от полиции. О том, куда они направятся теперь, Шахин старался не думать. У него еще остались тузы в рукаве, надежно припрятанные козыри, и он сумеет ими воспользоваться. Ситуация не так безнадежна, как десять лет назад.       Оставалось только забрать Настю, невпопад начавшую бредить об убийстве родителей, и скрыться на время. Шахин не забывал и о том, что пять процентов акций «Султаната» теперь принадлежат ему — ему, а не Девлету Гирею. Этот осколок свободы грел душу. Тарык Бейоглу… Придет и твой черед сыграть свою роль в этом странном спектакле мести и флирта.  — Сестра Назире! — крикнул Шахин, увидев во дворе невысокую полную женщину, которая затравленно оглядывалась, будто ища кого-то. Сестра Назире проработала у Гиреев целых пять лет. В отличие от других горничных, безликих девиц, пытающихся через постель хозяина добраться до богатства, Назире стала для братьев частью жизни, сестрой, близким человеком. В ее обществе Шахин чувствовал себя простым и понятным, чуждым жестокости, успокаивающе обычным. Жаль, что пришлось с ней распрощаться — не из-за недоверия, а потому что ей теперь могла угрожать опасность.       Женщина засеменила к калитке, впустила Шахина во двор. Дом у нее был двухэтажный, как у многих в этой махалле. Деревянный, пахнущий уютом, с тусклым светом в окнах. Шахин направился к дому, но Назире поймала его за воротник пальто:  — Девчонка твоя…  — Что? — встревожился Шахин, вдруг почувствовав себя женихом, который обидел невесту и теперь пытается извиниться. А Назире — строгая мать, которая не пускает к дочери… Жаль, все совсем, совсем не так. — Сбежала она.       Шахин вырвался, отошел и недоверчиво посмотрел на женщину:  — Когда?       Всего несколько часов назад Настя говорила с ним по телефону. В любом случае не могла далеко уйти.  — Совсем недавно. Вот ищу…       Ночь, на улицах махаллы совсем мало машин. До автобусной остановки пешком минут пятнадцать, а то и больше. Настя наверняка спряталась где-то, чтобы пересидеть ночь, а утром сбежать в Германию — или еще дальше. Про какой перевод она говорила? Шахин прижал ладони к глазам, постоял так несколько мгновений, пытаясь собраться с мыслями. Да ведь еще утром все было хорошо!       Отнимая руки от лица, Шахин мимоходом бросил взгляд на окно второго этажа. Там мелькнул темный силуэт. Сестра Назире была странно взволнована.       Шорох шин, резкий сигнал машины, свет фар. Шахин обернулся. Мехмед уже вышел из машины и теперь направлялся к калитке, с недоумением качая головой.  — Иди в дом, сестра Назире, — бросил Шахин, жестом останавливая брата. — Поищу ее сам.       Вытащив кошелек, он не глядя взял несколько купюр, сложил и сунул деньги Назире. Женщина приняла беспрекословно, даже с некоей радостью, видимо, считая это вознаграждением.  — Брат, что…  — Идем. Быстро.  — Прощайте, сестра Назире! — успел крикнуть Мехмед, когда Шахин буквально тащил его к машине.  — Да что с тобой? Сам сюда рвался, а теперь…  — Помнишь, как я тебя стрелять учил?       Мехмед ошарашенно посмотрел на брата, сглотнул и хотел было задать глупый вопрос, но Шахин прервал его:  — Если вдруг что-то пойдет не так, за себя постоять сумеешь?       Мехмед явно оскорбился, но сейчас Шахину было откровенно плевать на чувства брата.  — Сумею, — запоздало бросил брат, когда Шахин разворачивал машину, отъезжая от дома сестры Назире. Проехав вверх по пустынной улице, он завернул за угол и остановился у магазинчика с вывеской «Газель. Электротовары». Отсюда дом хорошо просматривался.  — Что такое?  — Мехмед, не сейчас, правда.  — Ты можешь хоть раз не отмахиваться от меня, а сказать правду? Зачем мы сюда приехали, кого сторожим, почему ты взволнован?       Шахин собирался в очередной раз махнуть рукой, но вдруг посмотрел в неожиданно серьезные глаза брата — и признался:  — Я оставил Настю здесь, а сестра Назире только что сообщила, что она сбежала. Но тут что-то не так — в окне мелькнул какой-то силуэт, да и поведение сестры Назире показалось странным. Не иначе как Девлет приложил руку.       Мехмед подобрался, ненадолго задумался, затем потянулся к бардачку за пистолетом. Стрелять Шахин его научил еще лет пять назад — Мехмеду хотелось казаться крутым на фоне своих одноклассников.  — Думаешь, Девлет сумел до нее добраться?  — Настя для него опасна, — Шахин выключил фары и начал сосредоточенно вглядываться в полутьму, слабо подсвеченную одноглазыми калеками — фонарями. — Девлет думает, что она может пойти в полицию.       «Если не хочешь, чтобы я пошла в полицию, ответь на один вопрос. Куда ты дел мою сестру?»       Шахин так и не ответил на вопрос, но причин сомневаться в Насте у него не было. Она его не предаст, она уже много раз доказывала, как сильна связь между ними. Не из-за страха, нет, по другой, менее отвратительной причине…       У дома по-прежнему не было никакого движения. Может, змей, затаившийся там, выжидал? Силуэт, показавшийся в окне, никак не мог принадлежать Насте; но, даже если и так, к чему бы ей устраивать такие глупые игры в прятки? Сестра Назире зашла в дом всего несколько минут назад.       Шахин вздрогнул, когда свет в одном из окон первого этажа неожиданно погас. Второй этаж все еще оставался освещенным. Балконная дверь открылась, и появились две фигуры — низенькая и толстая Назире, и высокий широкоплечий мужчина, лица которого отсюда не было видно. Да и света, падавшего на них со спины, не хватало. Мужчина держал Назире, та вырывалась, упиралась. Безмолвно наблюдая, Шахин начал понимать, какую роль в этой истории сыграла заботливая горничная — слишком заботливая, честно говоря. В сказку о благородной женщине, которая ценой своей жизни хотела защитить молодых влюбленных, он верить не собирался. Назире всегда любила деньги.  — Что он делает? — Мехмед рванулся, но Шахин схватил его за плечо, с трудом удержал. Братья молча, с жалостью и равнодушием наблюдали за трагедией: сначала мужчина толкнул Назире на перила балкона, затем, разрывая тишину, раздался выстрел. Тело горничной мешком упало на снег.  — Шахин… — беспомощно шепнул Мехмед, сжимая в кулаке тяжелый пистолет. Сейчас он вдруг превратился в того двенадцатилетнего мальчишку, который цеплялся за брата, как за спасательный круг, и все повторял его имя, будто оно могло защитить от прошлого. Черт, зачем Шахин притащил сюда, в центр бандитских разборок, неприспособленного, слабого брата?       Спектакль тем временем продолжался. Мужчина взобрался на перила и легко спрыгнул, откатился в сторону, встал. Его подельники наверняка успели уйти. Мужчина огляделся, сначала беспечно, потом как-то рывками, начал кричать. Ему никто не отвечал.  — Его кинули, — констатировал Мехмед. Шахин завел руку за спину, нащупал пистолет, отобранный у одного из людей Девлета еще днем. Хлопнул брата по плечу, шепотом отдал ему указания — и выскользнул из машины. Бесшумно переступая, пригибаясь, направился к дому Назире.       Мужчина заметил его, когда расстояние было не больше пятидесяти метров. Сперва замер, даже поднял руки, но потом резко попятился — и бросился за угол. Шахин, перепрыгнув через калитку, побежал за ним. Мужчина оказался рослым и неуклюжим, но, спасая свою жизнь, он бежал быстро — и зигзагами. Трудно было попасть в него на бегу.       По традициям сериалов про мафию, им полагалось бежать так, будто они всю жизнь в этой махалле прожили, а под конец Мехмед должен был сбить беглеца, с невероятным пафосом появившись из-за угла. Но беглец постоянно сбивался, терялся в углах и улицах, а Шахин просто следовал за ним, поскольку оба были здесь чуть ли не впервые. Узкие улицы и бока обшарпанных домов сбивали с толку. Ботинки скользили по обледеневшему асфальту.       Расчет Шахина оправдался — через некоторое время беглец банально выбился из сил. Он все чаще оборачивался, все чаще забывал о зигзагах, все больше поддавался панике. Шахин преследовал его сосредоточенно, ни на секунду не сбавляя скорости. Важна и психологическая сторона вопроса — беглец должен понять, что ему не сбежать. Никуда. Никогда.       Шахин, с трудом прицелившись, впервые выстрелил. Пуля попала беглецу в ногу, в бедро — он отчаянно взвыл и тотчас, с размаху, повалился на землю, по инерции проехал с полметра. Остановился. Поднял голову — и посмотрел прямо в дуло пистолета.  — Ну, — Шахин тяжело дышал, волосы падали ему на глаза. — Не паникуй, твоя смерть мне даром не нужна.       Беглец, еще более рослый и уродливый вблизи, дернулся и попытался отползти. Поднял руки, защищаясь. Шахин закатил глаза:  — Что вы сделали с девушкой?  — Упаси Аллах, брат… Нет!       Пистолет уткнулся ему в лоб. Беглец отчаянно замахал руками, зажмурился, похожий на маленькую суетливую старушку:  — Я расскажу! Девушка… мы не уводили ее силой, брат…  — С какого перепугу ей с вами самой идти? — почти вскрикнул Шахин, внутренне понимая, что перестает себя контролировать. Ему не нравилось это состояние, непохожее на обычное холодное спокойствие, с каким он потрошил зверей или убивал наркоторговцев. А все Настя, черт возьми!  — Мы ей сказали, что расскажем… — беглец глотнул воздуха, перешел на срывающийся полушепот, — про… убийство ее родителей! И она пошла.  — Кто вас прислал? — прорычал Шахин, ткнув пистолетом беглецу в голову. Тот замычал от страха, всхлипнул:  — Брат, они убьют меня… Нет, стой! — курок уже был взведен. — Девлет Гирей!  — Убирайся, — процедил Шахин, выпрямившись. Сзади подошел Мехмед, который должен был медленно следовать за ними на машине. Посланец Девлета сначала пополз, потом поднялся на четвереньки и неуклюже, хватая асфальт руками, побежал прочь.  — Что теперь?       Шахин опустил пистолет и тяжело потряс головой, смахивая волосы со лба. Мехмед нерешительно положил руку ему на плечо.  — Этот мерзавец хочет использовать Настю против меня. Или меня против нее. Я уже ничего не понимаю…       Мехмед молчал и тихо сопел. Да, не советчик ему брат, не дорос еще… Шахин медленно развернулся, обнял Мехмеда за плечи и повел его к машине. Впрочем…  — Тебя не насторожило, что он так легко выдал своего господина? Да, свои его бросили, но все же…       Шахин завел машину и пристально посмотрел на брата. А ведь он прав. «Главные лежат слишком глубоко». Может, у них есть и другой враг, крупнее Османоглу, крупнее Девлета, главный таксидермист, управляющий остальными чучелами?

***

      Ахмед не обрадовался, когда санитар разбудил его посреди ночи и поволок в коридор. В одноместной палате было скучно, но не в полночь же гулять! Ахмед, немного отвыкший от действия наркотиков и почти вернувшийся к себе прежнему, полюбил сон. Во сне можно было забыться, вернуться в прошлое, в детство, когда он даже не знал, что такое кокаин.       А ведь его жизнь могла быть другой — чистой, свежей, искренней, как любовь. Ведь Настя действительно могла его полюбить — не из-за страха, но по той причине, по которой вообще влюбляются. Ведь он мог оправдать надежды отца (если отец вообще возлагал на него какие-то надежды), с отличием закончить учебу, стать акционером «Султаната» и в будущем возглавить компанию… Ведь он мог быть хорошим сыном, братом и возлюбленным.       Но стал наркоманом, изнывающим от жажды, которую не утолить водой, которая сжигает его вены и артерии, превращает кровь в пыль, сухую и пресную. Сначала дорожки, невинные затяжки в клубе с друзьями, откровенные беседы с Махмудом, который казался самым близким человеком на планете… Потом предательство Насти, ставшее последней каплей — и так никому до него дела нет, а она еще и парня себе завела. Первая игла… Ему понравилось, так понравилось, что хотелось улететь с Земли, ведь за спиной выросли крылья. Кокаин всегда был для Ахмеда заменой счастья, под кайфом он был другим, и семья его любила, и не было ощущения никчемности, и все было хорошо… Он не хотел обратно в этот жестокий реальный мир, где у него нет никого, кроме брата-наркоторговца и девушки-горничной, которая променяла его на стремного бородатого мужика. Вторая игла… Третья, четвертая, пятая. Вторая передозировка, ставшая роковой — и последней, как думала семейка Османоглу, уже осточертевшая Ахмеду.       Его отправили в диспансер — с глаз долой, как говорится. Чтобы не путался под ногами, не мозолил глаза своей никчемностью и слабостью. Чтобы детей своими следами от уколов не пугал. Чтобы обузой не был. В первый день Ахмед разгромил свою палату, избил санитара стулом и потребовал вколоть ему смертельную дозу какого угодно лекарства, чтобы «сдохнуть, как собака, от меня же этого хотят?» Затем он мало-помалу научился контролировать себя, научился не кричать так громко во время ломки, привык к апельсинам, к овсянке, к улыбчивой медсестре, которая приходила иногда, чтобы взять кровь. Изолированный от общества, Ахмед заново учился быть собой. Не тем развязным повесой, каким делал его кокаин, не забитым интровертом, в кого превращала его семья, а собой — Ахмедом Османоглу, который увлекался изготовлением деревянных моделей, прекрасно играл в шахматы и любил жарить каштаны с младшим братом.       И теперь… Санитар наверняка хочет предложить дозу — некоторые из них промышляли этим, ведь диспансер-то частный, для богачей. Обезумевшие от ломки пациенты были готовы душу отдать за дорожку. Ахмеда от повторной передозировки спасло чудо — денег у него совсем не было, а все ценное отобрали родители, когда отдавали его в диспансер. Нищий, он никого не интересовал. Но этот санитар, похоже, не в курсе… Ахмед не знал, сумеет ли отказаться, когда увидит белый порошок, по которому — чего скрывать — ужасно скучал.       Но санитар не предложил ему наркотик. Осторожно вывел на задний двор, где днем прогуливались пациенты; крепко держа Ахмеда за руку, начал лихорадочно оглядываться. Вытащил телефон, болезненно прищурился. 23:59.  — Где же они?  — Кто? — решился спросить Ахмед, похудевший за эти недели, ослабевший от овсянки. Санитар все оглядывался. 00:00.  — Еще только пять минут, — пробормотал санитар. — Обещал же забрать отсюда…  — Да что такое? — Ахмед вырвал руку, отошел. — Зачем мы сюда пришли? Кто хочет меня забрать?  — Хмырь какой-то, — брякнул санитар, вглядываясь в темноту улицы. Машины сновали взад-вперед, но нужной среди них, по-видимому, не было. Ахмед начал осторожно пятиться к трехэтажному зданию диспансера.  — Куда? — санитар ловко поймал его за локоть, без труда удержал. — Вот заплатят за тебя, тогда и пойдешь куда хочешь. А сейчас стой на месте, придурок обколовшийся.       Ахмед вспыхнул от ярости, но сдержался, глубоко вздохнул.  — И как хмыря зовут?       Санитар вновь близоруко покосился на экран телефона. 00:04.  — Назвался Дервишем. Машина у него красная, подержанная такая, ты тоже гляди. А, впрочем, не гляди. Не приедет уже, наверное…       Ахмед совсем не был рад, что его собираются продавать какому-то Дервишу на красной подержанной машине, но санитар держал крепко, а драться Ахмед так и не научился. Он начал незаметно оглядываться в поисках оружия. Едва ли доводы подействовали бы на санитара, а вызывать охрану почему-то не хотелось.       Понятно, почему не хотелось. Столько дней Ахмед грезил о свободе, и неважно, что тяга к кокаину ослабла; он хотел свободы не из-за наркотиков. Хотелось вырваться даже не из диспансера, а из-под влияния своей семьи, из этого особняка, из этой фамилии. Сбежать — туда, где его стихи будут оценены.       Вот же она, свобода! Всего в паре шагов, за декоративным заборчиком, который легко перепрыгнуть!       Из кармана санитара торчал продолговатый черный предмет — электрошокер. С его помощью усмиряли особо буйных пациентов. Когда санитар собрался уходить, Ахмед, удивляясь своей ловкости, придвинулся к нему и выхватил шокер. Сначала в бок, потом в шею. Санитар дернулся, хрипнул — и обмяк. Это ненадолго, совсем скоро он придет в себя.       Ахмед оглядел себя — пижама и тапочки. Так не пойдет. Санитар был выше и крупнее, но его одежда явно не будет висеть на Ахмеде, как на вешалке. Успокоив себя, бывший наркоман принялся раздевать санитара, постоянно оглядываясь и дрожа от нетерпения.       Одежда почти подошла. Ахмед сунул шокер в карман, еще раз похвалил себя за проявленную в кои-то веки сообразительность, ласково укрыл почти голого санитара своей пижамой — и, перемахнув через забор, исчез во тьме.       Красная подержанная машина появилась спустя ровно восемь минут. К тому времени санитар уже очнулся и первым делом выругался, обращаясь и к тому наркоману, который раздел его и оставил на снегу, и ко всем наркоманам вообще. Подошедший Дервиш брезгливо толкнул полупьяного санитара ногой и, не получив от него вразумительного ответа на простой вопрос: «Где Ахмед, ротозей?», повернулся к Хандан:  — Мальчишка, похоже, сбежал. И опоздали-то мы всего на несколько минут…  — Я опоздала на поезд своей жизни, — лирично всхлипнула Хандан. И тут же начала рваться куда-то в сторону:  — Я пойду туда, пойду обратно, с ними буду!..  — С кем? — вздохнул Дервиш. — С трупами? Пойми, Хандан, они все…  — Не надо! — она закрыла уши руками, согнулась, почти села на снег. Дервиш подхватил ее, приобнял, продолжая:  — Они все, понимаешь… ну…       Ему и самому не хотелось это говорить, но того требовала ситуация. Если Хандан впадет в истерику, увести ее отсюда будет трудно — поднимется шум. Санитар заворочался и попытался встать, но рухнул от слабости. Дервиш собрался с духом, встряхнул возлюбленную — и почти прокричал ей в ухо:  — Они все умерли!  — Я убила их, — тихо добавила Хандан, поднимаясь. Ее глаза были странно сухими. — Я убила их.       Она прижалась к Дервишу и вдруг как-то совсем иррационально… рассмеялась.  — Я убила их, Дервиш! Их всех! И Сафие, и проклятого Мехмеда, и весь его выводок! Я убила их! Наконец-то я сделала это!