Таксидермист

      Мустафа проснулся с гнетущим ощущением беспокойства. Именно так он описал бы свое состояние, если бы знал такие слова — «гнетущее», «ощущение», «беспокойство». «Мне плохо», — подумал Мустафа, и это описание было слишком общим, поэтому он добавил: «И страшно». «И одиноко», — добавил бы он, если бы знал, что такое настоящее одиночество.       Впрочем, с тех пор, как ушла Настя, Мустафа постоянно просыпался с гнетущим чувством беспокойства. Ушла Настя, ушел Ахмед, а вместо них появилась только пустота, которую даже Пинхан был не в силах заполнить.       Пинхан появлялся редко, реже, чем хотелось бы Мустафе. И, как назло, рядом никого не было, а Мустафе хотелось познакомить друга с семьей. «Вот это мой отец», — сказал бы он. «Правда, он меня не замечает. А мамы нет уже давно. А это Хандан, она всегда грустная. А это Махмуд, мой брат, но он редко приходит». Тут Пинхан прервал бы его — Пинхан уже все знает про его семью, знает даже больше, чем сам Мустафа. Пинхан иногда пугал, иногда — смешил. «Твоя семья тебя не любит», — говорил он, сидя поодаль, чтобы скрыться в случае чего. «У тебя нет семьи, Мустафа. Все думают только о себе. Когда отец в последний раз проверял твое домашнее задание? Когда братья в последний раз играли с тобой? О тебе только Настя заботилась, но и ее выгнали, потому что твоя семья тебя не любит и хочет, чтобы ты исчез. Хочешь, научу тебя исчезать?»       Мустафа не знал, нравится ему Пинхан или нет. Кудрявый, усатый, бородатый, взрослый, Пинхан все же был хорошим другом — он никогда не оставлял Мустафу одного. Со свойственной детям тягой к обобщению Мустафа полагал, что Пинхан был с ним всегда, чуть ли не с рождения, но на самом деле друг появился совсем недавно — после ухода Насти. После того, как Мустафа стал затворником в своей комнате. Пинхан всегда держал в руках свой галстук и время от времени пытался на нем повеситься. Неприятное зрелище; впрочем, он никогда не доводил дело до конца.       Мустафа никому не рассказывал о Пинхане. Пытался сперва, но Пинхан не хотел, чтобы о нем кто-нибудь знал. Поэтому он всегда уходил, когда в дверь стучали. Скрывался в закрытом шкафу. Вставал за штору. Залезал под кровать. Куда бы он ни прятался, после ухода гостей Пинхан неизменно появлялся на диване, рядом с Мустафой. И мальчику все это совсем не казалось необычным.       Проснувшись, Мустафа поискал вчерашних гостей — Фахрие, Дильрубу, Махмуда. Вчера он лег спать рано, едва поужинав, но сквозь сон слышал их голоса. Друг за другом они зашли в комнату и, стараясь не разбудить мальчика, поочередно его поцеловали. «Бедный мальчик», — сказала Фахрие. Кто-то вздохнул. «Может, заберем и его?» — это Махмуд. Фахрие протянула: «Нам бы самим вырваться. Новую жизнь построить хочешь? Тетя и племянники?» Мустафа чувствовал запах ссоры, но они ушли ссориться в другую комнату, за что он был им благодарен. Дильруба посидела немного, погладила Мустафу по волосам. «Все, что они говорили — неправда. Не рассказывай никому, братишка… Махмуд связался с каким-то бандитом, который нас похитил, и теперь пытается втереться к отцу в доверие. А ведь он обещал вытащить меня из этого болота…»       Мустафа ничего не понимал и лишь делал вид, что спит. Когда за Дильрубой закрылась дверь, он услышал шепот Пинхана: «Никому в этом доме ты не нужен, даже собственной сестре». Засыпая, Мустафа был готов ему поверить.  — Пинхан? — негромко позвал Мустафа — и вздохнул с облегчением, когда послышался ответ:  — Я здесь. И всегда буду здесь.  — А где остальные? — Мустафа вновь огляделся. Комната, полная игрушек, с веселыми зелеными стенами, казалась ему неуютной. Захотелось уйти — к маме, к брату, куда угодно. Пинхан стоял у шкафа, затягивая галстук на шее. Когда он дико закатил глаза, Мустафа с криком закрыл лицо руками, но тут же послышался смех.  — Не бойся, я тебя не оставлю. Кто у тебя есть, кроме меня?       «Собирательный образ», — сказал бы Мустафа про Пинхана, если бы знал такие слова. Строгий черный костюм — от отца, молодость и кудри — от Махмуда, грусть в тяжелом взгляде — от Ахмеда. И галстук, нелепый, как цветное пятно в черно-белом фильме, — от Фахрие. Друг, собранный из осколков покинувших Мустафу родных людей.       Пинхан затолкал галстук в карман и подмигнул:  — Твой выход, Мустафа. Кажется, дома никого нет…       Мустафа спрыгнул с кровати и, подтягивая пижамные штаны, направился к двери. Осторожно выглянул, ожидая, что из-за угла выскочат все его страхи — косматые монстры из-под кровати, хромая собачка одной гостьи, одноглазый нищий, третьеклассник-рэкетир Сами Атасевер… Никого не было, дом все еще спал.       Пинхан хлопнул мальчика по плечу:  — Навестим твою семью? С кого начнем?       Мустафа неуверенно пошел к лестнице, намереваясь заглянуть на кухню — Настя вставала раньше всех, наверное, она там… Но спустя мгновение он замер, вспомнив, что Насти в этом доме давно нет. Все же, может, Хандан там?  — Я бы не советовал, — напирал Пинхан, бесшумно следуя за мальчиком. — Где твой брат, Махмуд? Разве ты по нему не соскучился?       Мустафа почти не помнил Махмуда и чуждался его пока; похоже, и брат не проявлял к нему интереса. То ли дело Ахмед. До болезни Ахмед был заботливым, учил Мустафу делать модели кораблей из дерева и бумаги, помогал ему с математикой… «Где Ахмед, папа?» «Там, где ему будет лучше. Иди спать, Мустафа, у меня дела».  — Дильруба? — с надеждой спросил Пинхан. Мустафа пожал плечами — наверное, сестра еще спит. Проспит — и заторопится, начнет дергать Мустафу, мол, они в школу опаздывают… Непоседливая у него сестра, но заботливая — в меру сил своих.  — Странно, не правда ли? Ты встал, а все еще спят… Не слышно криков, звона посуды, завтраком даже не пахнет… Фахрие не носится по коридору с сумочкой, опаздывая в университет, отец не целует тебя скупо в голову, бабушка не собирается в очередной салон красоты… Может, они все уехали, Мустафа? Оставили тебя одного?  — Нет, — Мустафа сжал губы. — Они бы не стали… Они любят меня.  — А почему тебе вчера ужин отдельно принесли? — Пинхан присел на корточки рядом с мальчиком, заглянул ему в глаза. — Отделились от тебя, чтобы поговорить об отъезде. Уехали, а ты теперь один… Не нужен ты им.  — Нет, — Мустафа покачал головой, а в горле тугим комком застряли слезы. — Они не стали бы… Они любят меня…  — Любовь, — рассмеялся Пинхан. — Ты еще ничего не знаешь о любви. Не знаешь о ее силе, не знаешь о том, какой темной и пагубной она может быть… Ну, иди! Посмотри, кто тебя там ждет.       Мустафа вспомнил сказку о маленьком-маленьком человечке, у которого вместо лодки была ореховая скорлупа. Каким несуразно крохотным казался человечек в огромном синем море! Теперь Мустафа чувствовал себя так же. Дом давил на него громадой дерева и камня, коридоры и лестницы казались бесконечными, а до потолков не дотянулись бы и великаны… И все же Мустафа преодолел страх и пошел — ведь Пинхан был рядом.  — Дильруба?       Сестра лежала на кровати, держа телефон в обмякшей левой руке. Кажется, спит. Крепко спит.  — Видишь? — шепнул Мустафа, осторожно закрывая дверь. — Сестра здесь, они не уехали, не оставили меня.       Пинхан снисходительно улыбнулся, потрепал мальчика по волосам:  — Проверь и остальных.       Поначалу казалось, что в комнате Фахрие никого нет, но затем Мустафа разглядел двоих, сидящих на кушетке у окна. Точнее, сидела только Фахрие, а Махмуд лежал, положив голову ей на колени. Фахрие спала с запрокинутой головой, глаза Махмуда тоже были закрыты. Безмятежность и безопасность.  — Видишь?  — Не хочешь их разбудить? — усмехнулся Пинхан, вытащил галстук и вновь начал им обвязываться. — Долго что-то спят, уже почти восемь утра…       Мустафу это обрадовало — значит, в школу он уже точно опоздал, и не нужно собираться, бежать за водителем к мрачной черной машине, а потом извиняться, поправляя съехавший воротник…  — Схожу вниз, к бабушке, — решил он. — Она точно не рассердится, если разбужу.       Миновав лестницу и холл, Мустафа оказался перед комнатой бабушки Сафие. Почему-то дверь была настежь открыта, будто приглашала войти. Пинхан легонько подтолкнул мальчика, и тот вошел в комнату, боязливо оглядываясь. Шторы задернуты, горит лампа-ночник на тумбе у кровати. Мустафа остановился у тумбы, нерешительно потоптался на месте и позвал:  — Бабушка!       Бабушка спала как-то странно — на животе, подложив руки под себя. В ее спутанных волосах что-то поблескивало. Сафие не откликалась.  — Бабушка! — громко шепнул Мустафа, и Пинхан неприятно хохотнул, но тут же умолк. Сафие не откликалась.  — Попробуй ее растолкать.  — Нельзя, — деловито заявил Мустафа. — Не отвечает — значит, спит.       Пинхан закатил глаза и склонился так близко, что мальчик невольно отшатнулся.  — Спят все, спят… Восьмой час, а они спят. Мустафа, открой глаза, здесь что-то не так! Растолкай ее, ничего она тебе не сделает.       Пораженный тоном, которым это было сказано, Мустафа испуганно попятился — и легонько толкнул Сафие в бок. Она столь же легко покачнулась, но не проснулась, не ответила. Она была холодной, странно холодной, как рыба.  — Здесь странный запах, — заметил Пинхан. Мустафа принюхался — действительно, неприятный сладковатый запах, как будто что-то…  — Гниет, — подсказал Пинхан. В его глазах блестел странный азарт. Неожиданно он схватил Мустафу за руку и этой рукой со всей силы толкнул Сафие. Мустафа с ужасом вырвал руку, но — ничего не произошло. Сафие лишь вновь покачнулась от толчка, но реакции не было. Мустафа бросил взгляд на блестящий предмет в ее волосах, осторожно взял — кольцо. Знакомое кольцо, где же он его видел?  — Сафие-ханым! — вскричал Пинхан, размахивая галстуком, как флагом. — Земля вам пухом, Сафие-ханым!       Сафие продолжала лежать, как лежала. Странное чувство все крепло и крепло — не то страх, не то отвращение; запах пропитывал комнату, въедался под кожу, неприятно щекотал ноздри; в горле рос ком подступающей тошноты.  — Бабушка… — уже без всякой надежды взмолился Мустафа, смахивая первые слезы. Пинхан взял его под локоть, встряхнул:  — Она умерла, мой мальчик. Умерла!       Мустафа вырвался, выбежал из комнаты; смерть все еще была для него загадкой, самой великой и самой отвратительной; лишь однажды он видел смерть — на похоронах, со стороны, вскользь. Но теперь смерть подошла так близко, что хотелось от нее сбежать, сбежать от этого запаха, от безвольного теперь тела бабушки, от всего…       Мустафа вскрикнул и заплакал в голос. Пинхан так некстати куда-то исчез, но вдруг кто-то подхватил мальчика сзади. По бледным тонким рукам и аромату цветов Мустафа догадался, что это Фахрие; он подался назад, прижимаясь к тете, и забормотал:  — Бабушка, что с бабушкой, что…       Утренняя тишина вдруг испарилась. Мустафа слышал топот множества ног, его подняли, понесли куда-то; мимо пробежал растрепанный, вялый отец, покачиваясь, как пьяный; вот уже Махмуд обнимал мальчика, а не Фахрие, а сама Фахрие что-то кричала, или кричала без слов… Мустафа закрыл глаза — и, услышав тихий совет Пинхана, засунул найденное кольцо поглубже в карман.

***

      Турция, Стамбул, 2016 год.       Май. Настя сидит у окна и ловит последние лучи солнца, а ее подруга, Сена, с непонятным восторгом расчесывает волосы. В борделе Настя уже несколько недель. После той истории с порезанными венами Сена от нее не отстает, ходит за ней по пятам, как за сумасшедшей. Настя и ей лжет, что потеряла память. Как бы ей хотелось на самом деле обо всем забыть!       На запястье — тонкий красноватый шрам. Настя не сумела довести дело до конца, резала неглубоко, будто дразнила кого-то; и теперь ее считают глупой истеричкой. Она и сама считает себя такой. Слово «побег» будто навсегда покинуло ее сознание, теперь Настя не знает, что будет дальше, да и не хочет знать. Будущего у нее уже нет.       Входит Эсма, смотрительница этого этажа, черноволосая, тонкая, гибкая женщина, одна из самых умелых работниц. Сена завидует ей, Настя ее ненавидит.  — Я готова! — восклицает Сена, длинная и худая, как жердь. В коротком платье, с броским макияжем, она кажется одной из тех девиц, которые стоят на обочине ночью. «Брось, Анастасия. Чем ты от нее отличаешься? Только ли тем, что тебя тут держат, как сумасшедшую? Скоро и тебе придется…» Эсма прерывает размышления Насти коротким:  — И ты.       Настя сперва не понимает, о чем речь, но Сена решает все за нее — радостно смеется, хватает ее за руку:  — Слышишь? И ты! Вместе пойдем на первый раз!       Настя не понимает ее восторга, не понимает, почему Сена вообще так радуется все эти недели; ведь это страшно, мерзко и низко — продавать себя… Настя до последнего надеется, что Эсма неудачно пошутила, но вот ее уже собираются во что-то наряжать, причесывают…       Настя хочет вырваться, но ее держат крепко, бьют по щекам, стараясь не оставить следов. Макияж маслянистой пленкой ложится на лицо, губы вдруг становятся чужими, липкими и сладковатыми, на глазах — пелена из туши и теней… Ее переодевают в свободное белое платье, не прикрывающее даже колени, и Настя не верит, что еще полчаса назад все было хорошо, она спокойно сидела у окна, провожая солнце. Что с ней сделают? Куда поведут?       «Я вам не игрушка!» — кричит ее внутренний голос. «Что вы себе позволяете? Сколько месяцев уже играют со мной, сколько месяцев я — чья-то, а не своя! Хватит, хватит унижать меня, я свободна, вы мне не господа!»       Но вслух она не может даже возразить — руки, держащие ее, слишком грубы и крепки, а о побеге можно даже не думать: сигнализация, охрана, выстрел в ногу, реабилитация, снова бордель. Это место стало для нее настоящей клеткой — золоченой, правда, но крепкой до ужаса.       И Настя вдруг понимает, что лучшая защита — нападение. Если она притворится покорной, ее перестанут держать взаперти в комнате, позволят гулять с другими девушками, позволят обслуживать клиентов… А там, может, и выход найдется?       Само слово «клиент» внушает ей отвращение. Настя не готова, она не сможет, ее тошнит от омерзения и ужаса, которые тисками сжимают внутренности. В кого она превратилась? Куда делись те солнечные дни на Кефалонии, куда делась сестренка, где родители, где ее жизнь? Где она сама — и кто эта девушка в белом платье, уныло шагающая по коридору борделя? Кто ты, Анастасья?       Она теряется, качает головой, из последних сил старается не плакать. Понимает — не разумом, душой, — что сегодняшняя ночь станет последней каплей. Она умрет, но умрет не физически, она будет есть, пить, двигаться, но сегодня ночью она потеряет остатки сознания. «Пожалуйста, не надо, я не хочу во тьму». «Соберись, Анастасия, может, найдем выход…» «Ты когда-нибудь любила?» «Рано еще… или поздно». «Убить его? Скорее это он тебя убьет, маленькая слабая девочка». Голоса путаются, мысли путаются, Насте жарко и холодно одновременно, сердце стучит раз в пару секунд, и она ничего не слышит, кроме симфонии своего сознания.       И последние слова кажутся ей слишком пафосными, и она кажется себе жалкой, слабой и ничтожной.  — Кто? — спрашивает она у Эсмы в какой-то момент. Та усмехается:  — Что, не терпится? Сама увидишь.  — Что я должна делать?       Эсма смеется громче:  — Быстро ты науку усвоила. Делай все, что он скажет. Раздевайся, пляши, да хоть в окно выпрыгивай. Там все поймешь.       Настя рисует себе образ клиента — толстый, обрюзгший мужик с сигаретой в зубах, с кривыми ногами и волосатыми мясистыми руками. Образ почему-то уже не пугает ее — а что она может поделать?       Как выяснилось, Настя не способна себя убить. Слабость это — или сила?       Эсма подводит ее к массивной двери (не выломать, думает Настя), стучит три раза. Открывает — и заталкивает Настю внутрь. Захлопнув дверь, отрезает ей пути к отступлению; Настя оборачивается, начинает оглядывать комнату.       У семьи Ласкарис был средний доход, и Настя прежде не видела таких кроватей с балдахинами, таких портьер, такой роскоши. Все в красно-черных тонах, и это угнетает, Настя не любит темные цвета. Свет — только от бра в стене, и в комнате мягкая полутьма. «Для того, что с тобой сделают, свет особо не нужен».       Настя начинает дрожать от страха и волнения. Режущая боль в животе, так неприятно, как при спуске с высокой горы. В комнате словно никого нет, но Настя знает, что клиент может подойти со спины; она чувствует себя настолько беззащитной, что вновь хочется плакать.       Но нет, клиент, оказывается, сидит в кресле у окна. Когда глаза Насти привыкают к полутьме, она видит костюм клиента, его скрещенные ноги в туфлях, его волосы. Лица все еще не видно, да и не нужно ей его лицо. Это второй этаж, от падения ничего не будет, разве что руку можно сломать, но это не беда…       Клиент поднимается так резко, что Настя чуть не подпрыгивает от испуга. Она ошарашенно оглядывается в поисках оружия. Понимает, что клиент не станет возиться с непослушной проституткой и просто уйдет, если он не садист; но затем Насте достанется от Эсмы и от ее приспешников, достанется так, что она еще долго не сможет ходить. Может, удастся найти к нему подход? «Какой подход, Анастасия, тебе восемнадцать, а это взрослый мужик, которому нужна женщина на одну ночь! На жалость давить будешь? С твоим-то турецким…»       Клиент подходит ближе. Не такой толстый и обрюзгший, каким она его себе представляла. В какой-то момент на него падает свет бра, и Настя видит его лицо — ничего особенного, только глаза какие-то странные, проникновенные… Пугающие. Она отступает. Клиенту на вид не больше тридцати, и он точно не сможет отнестись к ней как к дочери.       Расстояние сокращается до двух шагов, затем до шага. Теперь клиент нависает над ней, и Насте совсем не хочется на него смотреть, но она вынуждена поднять голову — может, удастся найти выход. Кажется, он улыбается — почти незаметно. Улыбка эта снисходительная, даже ехидная. Смеется над ней?       Клиент протягивает руку и неожиданно прикасается к ее лицу. Настя дрожит от гнева, стиснув зубы, и, не отрываясь, смотрит ему в глаза, а он гладит ее по лицу — так мягко, что теперь ей становится смешно. Играет? Что ж, поиграем…       Нет, она не собирается кусать его, бить или царапать. Понимает — ее уже ничто не спасет. Не он, так другой, третий, четвертый. У нее все равно будут клиенты, и нет смысла отбиваться от них. Но и притворяться смысла нет — ласка ей противна, и Настя отворачивается, пытается отступить. Он не отпускает, берет ее за талию, обнимает. В какой-то момент, когда клиент становится слишком настырным, когда в его объятиях становится тесно, Настя не выдерживает — и, пересилив здравый смысл, зажмуривается и бьет его по лицу.       Ее удивляет реакция. Клиент мог бы ударить в ответ, как всегда делали турки — ее провожатые; но он мгновенно отпускает ее, отходит, прикасается к своей щеке. Настя, пока есть возможность, отбегает к двери, дергает ее на себя — черт, заперто! Впрочем, чего она ожидала?       Она ждет криков гнева, ударов, цепких захватов, но ничего этого нет — клиент просто стоит, будто ждет чего-то. Настя несмело оборачивается. Сейчас в его позе нет почти ничего пугающего.  — Если ты выйдешь сейчас, тебя накажут.       Настя вздрагивает, решает не отвечать. Она бежит от его взгляда, смотрит на свои руки. Представляет, что когда-нибудь этими руками убьет Эсму, ту женщину из кафе, которая «выбрала» ее, людей в черном, застреливших ее родителей, — всех, всех. Клиент убирает руки за спину:  — Как тебя зовут?       Настя смотрит сквозь темные очки страха и отвращения, она не может оценить внешность клиента, хотя в глубине души уже знает, что он привлекателен. В нем есть какой-то неуловимый свет, и сейчас Насте, уставшей от всего, хочется просто быть собой. Она, все еще не поднимая головы, признается:  — Я Анастасия.       Странно — чужому, опасному человеку раскрывает правду, которую не раскрыла никому, даже редким друзьям. И сразу становится легче.  — Ты не турчанка. Откуда ты?       Зачем ему это знать? Прежде чем здравый смысл успевает ее остановить, Настя признается вновь:  — Из Греции, с острова Кефалония.       Ей так хочется все рассказать, поделиться страхами и переживаниями! Но она вовремя понимает, кто сейчас стоит перед ней — не просто незнакомец, которому можно довериться на час-другой, а ее клиент, заинтересованный в ней из-за…  — Прости, — он вдруг опускает голову. — Я не знал, что ты… Что тебя привели сюда силой.       В его тоне на мгновение сквозит фальшь, но Настя ее почти не замечает. Ей уже хочется уйти, ей неимоверно стыдно и страшно. Клиент понимает ее порыв, качает головой:  — Говорю же — тебя накажут. Этого хочешь? Оставайся, я тебя не трону.       Настя не верит в происходящее. Клиент вздыхает, направляется к кровати, садится. Кивком приглашает Настю тоже сесть.  — Не бойся, — усмехается в ответ на ее ошарашенный взгляд. — Я тебя не трону.       Настя нерешительно подходит, от безысходности садится на край кровати. Клиент, как и обещал, не прикасается к ней — только смотрит, и в этом взгляде нет вожделения, ненависти или презрения. Клиент не похож на тех, с кем ей пришлось иметь дело — на Эсму, на турок-провожатых, на человека в синем с завода… Клиент мягок и обходителен, правда, эта мягкость настораживает, как затишье пред бурей, но Настя рада и этому.       И она ему рассказывает — почти все. Они беседуют до утра, и мало-помалу Настя придвигается к клиенту, говорит с большим чувством, почти верит ему, хоть он так и не назвал своего имени. Она не плачет — нет времени плакать, нужно выговориться, ей жизненно необходимо выговориться, иначе слова разорвут ее, вырвутся, как блестки из воздушного шара… И утром клиент надевает туфли, которые снял, забираясь на кровать с ногами, и прощается с Настей. Ей смертельно хочется спать, но она должна кое-что выяснить:  — Вы же… никому…  — Не расскажу, — усмехается клиент. В свете солнца он кажется еще моложе. Лохматый и большеглазый. Настя надолго запоминает его таким.  — К тому же, — добавляет он уже у двери, — мы же больше никогда не увидимся.       «Никогда не увидимся». Когда за клиентом закрывается дверь, Настя понимает, что эти слова едва ли могут ее утешить.       Ведь она действительно хотела бы увидеть его еще раз.

***

      Вторник, уже вторник, пятое декабря. Странно, Мехмед Османоглу был уверен, что со смерти матери прошло не более нескольких часов. На экран телефона упала снежинка и тотчас растаяла. Мехмед с раздражением протер мокрый экран рукавом, продолжил печатать сообщение: «Сейчас у меня дела. Приеду позже. Постарайся все уладить».       Проверка приезжала не в первый раз, но сейчас Мехмеду было определенно не до завода. Его мать умерла вчера ночью, умерла в душном одиночестве, у себя в кровати. «Сердечный приступ», — пожали плечами врачи. «Образ жизни, который она вела, не соответствовал ее возрасту». Сегодня вторник, и Сафие-султан уже опустили в мерзлую землю, и теперь только снег будет ее сопровождать. Снег шел уже несколько часов, с самого утра; снежинки таяли на мокрых от слез щеках Фахрие, Мустафа ловил их в ладони, смотрел без интереса, с застывшей тоской. Все рядом, все здесь: сестра, сыновья, дочь, жена. Хандан не плакала, ничего не говорила, просто смотрела на гроб — долго, равнодушно, не мигая. Мехмед все хотел спросить у жены, где она была вчера ночью, но постоянно возникали дела — то с похоронами все уладить, то Мустафу успокоить, то с заводом разобраться… Дела поважнее. Черт бы их побрал.  — Прости меня, мама, — прошептал Мехмед, когда его заставили бросить первую лопату земли. Едва ли Сафие могла его услышать сквозь смерть и доски гроба, но Мехмед добавил:  — Я не смог для тебя ничего сделать.       Не смог разобраться с Девлетом Гиреем, не смог подарить ей спокойствие. Был ли он хорошим сыном? Была ли она хорошей матерью?       Вторую лопату бросил Махмуд, третью — уже служитель. Гроб медленно исчезал под комьями земли. Мехмед отошел, встал рядом с семьей, взял Мустафу за руку. Мальчик вырвался. Дильруба обняла Мустафу сзади, уже не плача. «Глава семьи», — горько подумал Мехмед, когда служители закончили закапывать гроб. Сафие Османоглу. 1954-2017. Пусть покоится с миром.       Вновь завибрировал телефон, и Мехмед отвернулся, чтобы отклонить вызов. К кладбищу вдруг подъехала машина, оттуда выскочил парень и открыл заднюю дверь; появилась женщина лет тридцати пяти. На ходу накидывая платок, она спешила к могиле. Светлые кудри, невысокая, энергия в каждом движении.  — Брат! — она обняла Мехмеда, уткнулась лбом в его пальто, всхлипнула.  — Хюмашах…       Мехмед не видел младшую сестру уже несколько лет — с тех пор, как ее, тогда еще молодую, насильно выдали замуж за инвестора из Египта. Инвестор еще и крупную партию кокаина у них купил, выгодное сотрудничество, ничего не скажешь. Хюмашах сильно изменилась, стала зрелой, энергичной и… сильной.  — Сестра! — подбежала Фахрие. Хюмашах отпустила Мехмеда и начала здороваться с семьей; обняла Фахрие, поцеловала детей, которых видела впервые в жизни, кивнула Махмуду. И только затем подошла к могиле матери.       Мехмед не слышал, что Хюмашах шептала уходящему духу Сафие, — телефон разрывался на части, пришлось ответить. Послышался вкрадчивый голос:  — Господин? Это не просто очередная проверка, господин. Видите ли…  — Что? — зло бросил Мехмед. Даже на похоронах матери в покое не оставят, твари…  — Говорят, теперь невыгодно производство в Турции держать. К нам, мол, интерес повысился. Хотят перевезти завод.  — Куда? Неужели… Но в Россию слишком далеко везти.  — Их это не волнует. Мы должны обеспечить доставку последней партии и оборудования в Крым, оттуда уже заберут.       Мехмед ненадолго опустил телефон, встряхнул головой, пригладил бороду. Постарался успокоиться. Щукин, собака, да что он о себе возомнил?!  — Скоро буду, — коротко сказал в трубку, сунул телефон в карман. Хюмашах стояла у могилы, ссутулившись; кажется, плакала. Ее водитель, долговязый хмурый парень, ждал неподалеку. Почему-то Мехмеду показалось, что сестра свободна лишь с виду.  — Махмуд, — позвал парня. — Присмотри за ними, у меня появились дела.  — Хорошо, оте… — Махмуд осекся, подумал и махнул рукой, — Мехмед-бей.       Покидая семью в который раз, Мехмед чувствовал себя так мерзко, что хотелось уйти в могилу вслед за матерью. Он знал — горе и страх придут потом, они будут изматывать вечерами, они будут сжимать сердце в тиски, и никакой алкоголь не зальет пустоту внутри. Запах матери, ее грустная улыбка, ее слова, утешения, даже ее грехи — ничего этого теперь нет.       Мехмед ненавидел себя за то, о чем думал сейчас. «Кто же будет возглавлять бордель вместо матери?» Что-то он делал не так, всю жизнь он что-то делал не так.       Понять бы, что.

***

 — Каналы связи, — сказал Шахин, отодвигая предложенный ему кофе. — У Девлета везде были каналы связи. В борделе, на заводе, в «Султанате», даже одного из охранников подкупил. Он всегда знал, что происходит у Мехмеда на кухне, в гостиной и в спальне, подглядывал, подслушивал, а информацией делился со мной. И многие из его козырей стали моими. Правда, теперь они почти все ни к чему.       Мехмед огляделся, хмыкнул и сам выпил кофе:  — Скажи, сколько у тебя таких квартир?  — Сколько потребуется. Не отвлекайся. Девлет утверждал, что мстит Мехмеду Османоглу; точнее, помогает мне отомстить. Говорил, что люди, которых я убиваю, приведут к главной цели. Мол, они звенья одной цепи. Пять лет меня за нос водил, тренировал… Если он действительно хотел отомстить, почему сразу не назвал свое имя? Думал, что я откажусь? Разве спектакль с Рейханом-евнухом лучше?       При слове «евнух» Мехмед рассмеялся, поперхнулся и расплескал кофе. Шахин покачал головой, не обращая на брата внимания:  — И Энзо Ласкарис… Пять лет уверять меня, что убийца — Мехмед-эфенди, а затем, в минуту пререканий, все выдать! Нет, у него определенно другая цель. Энзо Ласкарис — просто пешка… К тому же, все те, кого я поймал, указывали на Мехмеда. И деньги принадлежали Мехмеду, и люди перед смертью называли его имя. Ведь и отца Насти он убил, все логично!  — Тебе хочется так думать, — заметил Мехмед, откашлявшись. — Ты просто привык к правде, в которую верил столько лет. А что, если Ласкарис действительно…  — Я знаю, что говорю. Отец Насти был рядовым работником — по крайней мере, в момент смерти. Ему незачем было лезть к нашему отцу, разве что… по чьему-то приказу. Но я мщу не исполнителям, а тем, кто отдал приказ. Но даже если Ласкарис убил отца — зачем Девлету выдавать правду именно сейчас? Энзо мертв, мстить некому. Наши старания — прах, пять лет впустую… Это он хотел доказать?       Мехмед тоскливо посмотрел на пустую тарелку, где еще пару минут назад было печенье, и заявил:  — Это доказывает, что Девлет вообще не собирался мстить за отца.  — А я о чем. Но если Мехмед-эфенди не убивал отца, то какого черта Девлет его пять лет пас? Какого черта я всех этих людей перебил и Мехмеду чучела отправлял? Сколько крови старику испортили — ради чего? Или у Девлета с ним свои счеты?       Мехмед зевнул. Шахин снисходительно улыбнулся:  — Что, скучно стало?  — Я вот что думаю, — Мехмед придвинулся к брату, взял его за локоть и начал проникновенно говорить:  — Девлет не Мехмеду мстил, а Сафие. За свой… ну, понимаешь, за что. Хотел ей боль причинить. А тебя просто использовал. Может, второй его целью была власть, и поэтому он всех этих наркоторговцев убивал твоими руками. И Мехмеда поэтому убить хотел — чтобы Сафие поплакала и чтобы трон освободился. Мехмед же глава наркокартели… И сейчас Настю Девлет выкрал — чтобы ее против тебя использовать. Чтобы тебя снова к рукам прибрать.       Шахин слушал, не перебивая, но затем вдруг недоверчиво хмыкнул и закатил глаза:  — И почему Девлет просто не убил Настю? Она же для него мелкая сошка. Да и я ему теперь даром не нужен — найдет кого-нибудь, кто перечить не будет. Или…       Он вспомнил, как Махмуд Османоглу кивнул Девлету тогда, уходя из подвала. Девлет не зря показал парня Шахину — будто хотел, чтобы старое и новое поздоровались.  — Уже нашел. Он же зачем-то похитил Махмуда, а затем отпустил, как ни в чем не бывало. Думал, что мы с тобой в тот вечер подохнем.  — Ладно, — Мехмед откинулся на спинку стула, поднял руки. — Сдаюсь. И где сейчас твоя Настя, если так? Не Османоглу же ее похитил.  — Мехмеду-эфенди не до нее. У него вчера мать умерла.       Мехмед вздрогнул, глаза его расширились; наверное, его удивило спокойствие, с которым Шахин сообщил черную новость.  — Подожди… Не ты ли ее…       Шахин рассмеялся, удивляясь, как близок был брат к истине. Действительно, в какой-то мере он поспособствовал смерти Сафие, но не в прямом смысле… — На все воля Аллаха, — задумчиво ответил Шахин и отвернулся к ноутбуку, который купил вчера с единственной целью — чтобы просмотреть записи с камер дома. Давно у него руки не доходили. А сейчас тишина, в квартире больше никого нет, никто не помешает. Он уже просмотрел записи за последнюю неделю, оставались только два дня — второе и третье декабря. Ночь, когда на Мехмеда и Аслы напали люди Османоглу, и день, когда Настя вдруг заявила, что Шахин убил ее родителей.  — Это же тот урод… — Мехмед придвинулся ближе, заглянул в монитор. Высокий мужчина, один из посланцев Османоглу, как раз в этот момент отстреливался от людей Девлета Гирея, а Мехмед и Аслы бежали к выходу. Шахин пожалел, что установил камеру только в одном месте. О чем он думал? Кому, черт возьми, верил?       Они наблюдали, как люди Османоглу уходят, прикрывая друг друга, а посланцы Девлета не преследуют их. Оставшись наедине с пустым домом, посланцы Девлета разбредаются по холлу, подбирают гильзы, убираются, вытирают кровь. Кто-то заботливо протирает глаза косули носовым платком. Вскоре посланцы тоже уходят, остается только один — тот самый мужчина, который вчера убил сестру Назире. Он оглядывается, затем достает из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.       Подходит к косуле, щупает ее морду, нажимает большим пальцем на ее правый глаз. В боку чучела появляется щель, которая все увеличивается, — тайник. Мужчина, постоянно оглядываясь, засовывает лист в косулю, отряхивается. Нажимает на левый глаз — и тайник закрывается. Мужчина уходит, холл теперь пуст. — Что он там в косулю положил? У тебя там что, сейф?  — Помолчи, — без тени раздражения бросил Шахин и начал перематывать запись.       Третье декабря. Утро, завтрак, никого нет в холле; полдень, Шахин и Настя идут на встречу с Хандан, потом возвращаются; вскоре Шахин уходит вновь, Настя остается одна. Долгое время ее нет в холле — наверное, гуляет по верхнему этажу или исследует подвал. Возвращается часа через три, бесцельно бродит, рассматривает чучела на стенах. Совсем домашняя, какая-то родная и близкая.       Настя разглядывает косулю, гладит ее по спине. Вдруг отдергивает руку, будто пораженная, затем начинает осторожно щупать морду чучела. И в какой-то момент нажимает на правый глаз.       Она явно делает это неосознанно, она не знала, что в косуле тайник, в отличие от того мужчины. В ее глазах — изумление. Заглядывает в щель. Достает тот самый лист бумаги.       Через пять минут она у камина, испуганная, сжалась в комок. Листок развернут, на нем что-то написано.       Шахин быстро остановил запись и увеличил изображение. Качество плохое, но можно рассмотреть… Портрет, это чей-то портрет. Рисунок, не фотография. Лица совсем не видно, но этот кто-то наверняка ошеломил Настю — так вытянулось ее лицо, так она взволнована, так испугана…       «Я знаю, что ты убил моих родителей». Черт, Анастасья, какую игру ты затеяла?  — Что такое? — встрял Мехмед, разорвал еле найденную нить мысли. Шахин свернул окно записи:  — Девлет подсунул в косулю какой-то рисунок, Настя его нашла. Но откуда Девлет знал, что я приведу Настю в дом и оставлю ее одну? А о том, что она полезет в тайник, он вообще знать не мог — это же просто случайность. Значит, рисунок он оставил не Насте, а мне.  — У меня от твоих рассуждений уже крыша едет, — фыркнул Мехмед. — Может, она просто от тебя сбежала? Сама. Без всяких Девлетов и прочих.       Шахин покачал головой, закрыл ноутбук и уставился на собственные руки. Разгадка определенно была близко, вот только…       Завибрировал телефон — сообщение. Шахин со вздохом взглянул на экран, полагая, что Хандан еще не успокоилась: со вчерашней ночи женщина не переставала звонить, плакала в трубку и проклинала его. Чересчур эмоциональна, потому и провалила проверку.       Но это была не Хандан. «Нужно поговорить. Приезжай в мой прежний дом». Настя.       «Помоги мне. Я стану твоими глазами и ушами в этом доме. Убью тех, на кого укажешь. Помоги».       «Научи меня стрелять». «Шахин, я тебе на ногу наступила». «Что у тебя с рукой? Почему она дрожит?»       «Ты убийца!» «Я сделаю все. Больше всего на свете я хочу убить Мехмеда Османоглу».       «Я боюсь. Дай мне уехать. Дай мне уйти».       «Шахин Гирей, я знаю, что ты убил моих родителей». «Не хочу тебя видеть!» «Приезжай, нужно поговорить».       Странная девушка, непостоянная девушка, сильная девушка. На чьей ты теперь стороне, какой берег тебе ближе? «Если не хочешь, чтобы я пошла в полицию, ответь на один вопрос». Если бы Шахин только знал ответ…       Он стоял, прислонившись к стене, а Настя наблюдала за тем, как медленно вскипает чайник. Фразы, брошенные ею невзначай, сказанные громко и тихо, со смехом и с горечью, крутились в голове, и Шахин никак не мог понять, почему Настя — такая. Впрочем, мог. Где-то она настоящая, а где-то — притворяется. А притворяться она умеет. Два года всем лгала, что потеряла память. Что ей стоит обмануть Шахина Гирея? Ведь он и сам достаточно ее обманывал.  — Кто тебя похитил?       Настя обернулась — и Шахину стало не по себе от ненависти, застывшей в ее глазах.  — Они не назвали себя. И они не похищали меня — пришли и позвали с собой. Обещали рассказать все про моего отца.       Сейчас, в минуты волнения, она говорила с акцентом. Чайник начал свистеть. Свист этот, домашний, убаюкивающий, не вязался с обстановкой — почти пустая квартира, только пара стульев у окна, диван, все еще залитый кровью. Шахин вспомнил, как несколько дней назад его чуть не убили у этого самого дивана.  — Рассказали? — снисходительно улыбнулся. Настя поджала губы, из последних сил стараясь не сорваться.  — Рассказали. О том, что он когда-то убил твоего отца.       Шахин вздрогнул, улыбка мигом сошла с лица. Настя подошла ближе, наверное, забыв про чайник; она была в простой футболке и в джинсах и потому казалась подростком. Шахин начал понимать — пусть и медленно — почему похититель ее отпустил.  — Где моя сестра?       Она стояла уже так близко, что проклятая рука вновь начинала дрожать. Шахин и сам не заметил, как они поменялись ролями, — теперь ему хотелось сбежать от нее, не хотелось смотреть ей в глаза. Настораживало ее спокойствие, тонкое, как воздушный шар, готовый лопнуть.  — Настя, я не убивал твою семью.       Следующая ее реплика помогла понять, что Настю похитил точно не Девлет Гирей.  — Знаю, — сказала она. — Мою семью убил твой брат.       Так значит, Энзо Ласкариса… Черт, ведь Девлет с такой скорбью говорил о смерти этой семьи!  — А затем люди твоего брата продали меня сначала на завод, потом в бордель. В борделе ты меня выследил, обманул, а потом начал использовать.       Шахин смотрел на ее волосы, чуть спутанные, какие-то хрупкие, как она сама. Пытался успокоиться. Незаметно сунул правую руку в карман.  — Ты и твой брат… Вы хотели убить меня, когда все закончится.  — Я никогда не хотел тебя убить, — спокойно, размеренно произнес Шахин — так, чтобы она точно услышала. Настя усмехнулась; усмешка не шла ей, как не шла и вся эта показная строгость, ненависть в остекленевших глазах. Шахин понимал, что она притворяется, что она — не она; и нужен какой-то толчок, чтобы ее разбудить.       Толчком стало прикосновение: левой рукой он взял Настю за подбородок, и у нее задрожали губы; она была готова сорваться.  — Кто похитил тебя? Кто рассказал тебе все это, Настя?  — Назови меня Анастасьей, — глухо пробормотала она и вдруг с размаху дала ему пощечину. Правую щеку будто обожгло; Шахин не выпустил Настю, с трудом посмотрел на нее вновь.  — Кто рассказал тебе все это?       Он не ожидал второй пощечины, но, похоже, близость и прикосновения произвели на девушку слишком большое впечатление; она больше не могла притворяться спокойной и холодной. Вторая пощечина. Третья. Удар в грудь, толчок — и Шахин бьется спиной об стену, а Настя отступает, держа руки перед собой. Крепость почти сломана.  — Кто рассказал тебе все это? — он сделал шаг вперед, еще шаг. Поймал Настю за руки, схватил, рывком притянул к себе. Ему этот спектакль начинал надоедать.  — Я тебя ненавижу, — процедила Настя, пытаясь вырваться. — Ты сломал всю мою жизнь.  — Ты и сама в это не веришь, — теперь уже она была у стены, а он напирал, заставляя отступать, прижиматься к бетону. Настя отвернулась, рванулась в последний раз. Выдохнула.  — Не ты, так твой брат. Разве вы не заодно? Какая мне разница, Шахин Гирей, кто из вас кукловод?       Шахин отрезал все пути к отступлению, и Настя смирилась, обмякла в его руках. Но она все еще не плакала; значит, остается еще стена, которую его слова не смогли пробить.  — Кто настроил тебя против меня, Анастасья, кто? — он почти умолял. Терялся в своей слабости. Правая рука — черт бы ее побрал — все еще дрожала, и в какой-то момент Настя это заметила. И, глядя на его дрожащие пальцы (дрожащие от ее близости), наконец заплакала. Уже не пытаясь никого обмануть, уже ни в чем его не обвиняя, приткнулась к Шахину; он обнял ее, не теряя надежды: — Настя, это важно. Кто?  — Они не назвали себя, — повторила Настя. — Не объяснили, почему отпустили. Просто дали уйти. И я пришла сюда, больше мне идти некуда… Пару часов назад.       Сомнения терзали Шахина — кто ее похитил, почему отпустил, почему она сразу решила поговорить с ним? Со стороны кухни послышалось яростное шипение — чайник вскипел. Настя вздрогнула и вдруг, будто осознав, где она и с кем обнимается, вырвалась и, обойдя Шахина, ушла на кухню. Такое ее поведение казалось вполне естественным: Шахин понимал, что еще тысячи раз он будет просить прощения, уговаривать ее, объяснять ей…  — Там, в косуле… ты нашла портрет своего отца?       Настя кивнула. Она разлила кипяток в грубоватые белые кружки, затем достала из упаковки пакетик черного чая. Шахин наблюдал за ней с еле заметной улыбкой; получив свою кружку, замешкался, держа Настю за руки. Кружка обожгла их пальцы, выскользнула — и разбилась, горячие брызги разлетелись в стороны. Ничего этого Шахин уже не видел. Он видел только испуганные, полузакрытые глаза Насти, чувствовал только мягкость ее неподатливых губ, ее руки, сначала отталкивающие, потом притягивающие. Когда Настя ответила на поцелуй, Шахин закрыл глаза — и мир перестал иметь для него значение.

***

      Девлет Гирей впервые чувствовал себя таким ничтожеством. Два дня назад он, как бродячая собака, бежал от полиции, поджав хвост; своего любимого братца упустил по вине какой-то девчонки, а теперь его еще и со счетов списали! Бахар и Аслы Доган… Да, недооценил он сестричек, но ничего, придет их черед. Сначала надо разобраться с Махмудом, которого он подослал в семейку Османоглу в качестве связного. «Сафие умерла», — сообщил Махмуд вчера. «Говорят, сердечный приступ». Тогда Девлет помянул бывшую возлюбленную глотком виски, щедро полил лысину гелем для волос, нацепил парик — и кое-как пришел в себя. Шахин наверняка приложил руку к смерти Сафие — недаром он за этой семейкой столько лет гонялся.       «На свете нет незаменимых», — сказал Девлету тот, кому он доверял столько лет. «И если ты уже стал открытой книгой, я поищу замену и тебе. Впрочем, даже уже… нашел».       «Вы пожалеете», — парировал тогда Девлет. «Шахин еще молод, доверчив и слаб. Все эти его ужимки с таксидермией — маска. Стоит сыграть на его чувствах, как он тут же срывается. Гремучая смесь». Собеседник только рассмеялся. Через экран смартфона просочилась его ядовитая ирония: «А кто сказал, что твой брат может стать тебе заменой? Вы же одного поля ягоды. Не бойся, Девлет, я тебя не брошу. Можешь снова начать с низов. Хотя в твоем возрасте это позорно».       «Чем я вам не угодил?» — кричал Девлет в трубку, а вена на его лбу вздулась так, что была готова разорваться, брызнуть каплями синей крови. «Что я сделал не так?»       «Открыл себя», — последовал раздражающе спокойный ответ. «Даже в твою постель заглянули все, кому не лень. С открытыми козырями неинтересно играть. Ты хорошо справился с ролью, но это был твой последний бенефис. Увидимся! И кстати — если собираешься материть меня, делай это по-русски. Турецкий я все не могу выучить, вот беда…»       Девлет бросил трубку, поражаясь наглости и жестокости собеседника, как когда-то поражался его уму. Два дня назад Девлета втоптали в грязь, выбросили на улицу, как шкодливого котенка; но Девлет — не Шахин, который додумался только до того, чтобы тайник в чучеле сделать. У Девлета еще есть запасные варианты.       И один из этих запасных вариантов звонил сейчас. Девлет вытер лицо, стряхнул капли воды с рукавов и, направляясь в гостиную крохотной квартирки, ответил на звонок.  — Господин! — крикнули на том конце. — На заводе суматоха! Снова проверка, но в этот раз, говорят, перевозить будут производство. Сначала в Крым, оттуда в Россию. Работников пошлют к чертям.  — Кто проверяющий?  — Не знаю, господин, какая-то женщина, русская. Не отключайтесь, господин, сейчас узнаю.       Девлет, прижав телефон к плечу, начал загибать пальцы. Почти половина членов картели перебита. Да, Шахин, надо отдать ему должное, неплохой киллер… Остается Мехмед Османоглу и еще около четырнадцати человек, и это только в Турции. А Крым и Египет? В Египте, правда, только один человек, но и он не лыком шит. (Девлет хмыкнул — и откуда у него в голове эта русская метафора?) Что с ними делать будут? «На великий трон не прыгай, ноги коротки. Но султаном тебя сделать могу. Если налоги будешь платить вовремя. Ну что, Девлет Гирей, хочешь стать султаном?»  — Господин, — вернулся покорный голос. — Узнал. Зовут ее…  — Да погоди ты с этой бабой. Лучше скажи — сам он не приехал?  — Господин, да разве он приедет? Только эта женщина…       Девлет уже не обращал на него внимания. Голос что-то говорил, а Девлет думал о будущем картели — и о своем будущем, весьма туманном. Где-то в мыслях мельтешила девчонка Лейла, которую следовало бы поймать, чтобы спросить: «По чьему приказу ты все это вытворяла, малявка? Зачем секреты мои открыла? Кто ты?»  — И эта женщина — его дочь, странно, да…  — Стой! — Девлет чуть не выронил телефон, сжал его в потной ладони. — Что ты сказал?  — Его дочь, — охотно повторил голос. — Ну… — тут голос понизился до полушепота, и Девлету хотелось, чтобы последние слова остались в гудении проводов, не дошли до его ушей.       Но он прекрасно все расслышал.  — Его дочь. Ну… Елена.