Таксидермист

      Мужчина в идеально выглаженном синем костюме завершил вызов, небрежно положил телефон в карман и повернулся к работникам. С его лица сошла показная покорность, исчезла слащавость в голосе.  — Не зевайте, помешивайте!       Из другого зала слышался приглушенный женский голос — проверяющая что-то объясняла. Елена… Мужчина в синем посмаковал ее имя, звучащее странно и непривычно, и направился в соседний зал.       Елена была в защитном халате и в маске, виднелись только глаза — строгие, сосредоточенные. Сухим приказным тоном она разъясняла, когда и куда нужно переправить товар.  — Ваше дело — наполнить трюм. В Крыму корабль встретят наши. Кто-то из вас, впрочем, должен поплыть туда.       Работники слушали, не возражая, — им нечего было сказать. Понимали, что теперь в словах нет нужды — картель не знает жалости, картель кормит досыта, но в любой момент может отобрать тарелку. Елена говорила по-турецки с легким европейским акцентом, и вся она, чужая, с тонкими хрупкими руками, была не к месту на этом заводе. Почему не отправили Николая, веселого русского, который приезжал каждые два года?  — Добро пожаловать, — ухмыльнулся мужчина в синем, чуть сжимая пальцы Елены. Она кивнула и высвободила руку:  — Вы, должно быть, Керем-бей?  — Очень приятно, — начал было он, но Елена перебила:  — Керем-бей, объясните вашим работникам, что я не враг, отбирающий у них кусок хлеба. Мы всего лишь переносим производство, в России будет безопаснее.  — С самого основания картели производство было в Турции, — тихо, но уверенно сказал Керем. — И никто не жаловался, — добавил, глядя исподлобья, как лиса, выслеживающая добычу. Елена повела плечами:  — Теперь жалуются. Не забывайте, что остов картели в России, у нас две трети, у вас — треть. Оставим пустые разговоры, вам нужно готовиться к перевозке. Надеюсь, вы и поедете в Крым.       Керем поднял голову, оглядел Елену (весьма аппетитна, подумал он), помедлил — и повернулся к работникам:  — Собирайте все! Чтобы к вечеру все было упаковано. И осторожней с товаром, он стоит дороже ваших жизней.       Один из работников, уходя, невесело бросил:  — Да кому нужна наша жизнь.       Елена рассматривала пакет свежего кокаина. В какой-то момент захотела надорвать ногтем, но передумала, как-то брезгливо положила пакет на стол. Керем улыбнулся:  — Не пробовали никогда? И правильно, редкостная гадость…  — Пробовала, — вдруг призналась Елена, снимая маску — испарений уже не было. Ее лицо, изящное и строгое, ее прямой тонкий нос, глубокие светлые глаза — все в ней понравилось Керему, и он улыбнулся шире:  — По молодости? Понимаю, и сам когда-то…       У нее была неприятная привычка перебивать:  — Я сидела на кокаине полтора года.       По тебе и не скажешь, подумал Керем. Молодая женщина, пышущая здоровьем, энергичная, привлекающая строгостью взгляда.  — И я гораздо лучше вас знаю, какая это редкостная гадость.       Сказала, сразила, расправила плечи, ушла.       Нет, не ушла. У самой двери в соседний зал обернулась:  — Перевозка должна состояться через два дня, максимум — через три. Растормошите своих работников и сообщите начальству. Пусть отправят с кораблем более ответственного человека.       Керем с усмешкой кивнул, оценив ее намек. Елена открыла дверь, но вдруг замерла, вспомнив:  — Кстати, можете отправить со мной нескольких грузчиков? Нужно кое-что доставить.  — Конечно. Ваши чемоданы?  — Отправьте тех, кто не боится диких зверей.  — Конечно! — крикнул он ей вслед. — Кошечка ваша? Собака?       Елена даже не обернулась. Когда затихли ее шаги, Керем с раздражением хлопнул себя по лбу. Невольно рассмеялся — какая женщина! Интересно, почему она на кокаине сидела? Несчастная любовь?  — Керем-бей!  — Сейчас, — он поправил костюм, смахнул с рукава невидимые пылинки, улыбнулся себе — и пошел на зов, думая о том, как бы заманить Елену в постель, но так, чтобы она ничего не заметила.

***

      Мустафа следил за Хандан. Слежка началась еще вчера, когда тело бабушки вынесли из ее комнаты, а Хандан только появилась на пороге — уже мокрая от слез, дрожащая. Пинхан подсказал, что на пальце у Хандан нет обручального кольца. В суматохе про нее все забыли, но Мустафа теперь точно знал, что Хандан пропадала невесть где всю ночь, пока бабушка умирала, а остальные спали нездоровым сном.       Почему Хандан тоже не спала? Этот вопрос, простой, по сути, задал Пинхан, и Мустафа не смог ответить. Теперь Пинхан появлялся редко — ведь Мустафу почти не оставляли одного. Друг ловил его в ванной, на кухне, на заднем дворе, на секунду выглядывал из-за портьер, из-за спины Фахрие, показывал Мустафе язык, улыбался, обвязывал шею галстуком… и говорил.       Говорил, что Хандан виновата в смерти бабушки. Говорил, что есть некая связь между двумя событиями: Мустафе ужин принесли отдельно, и Мустафа не заснул в ту ночь. Некоторых его слов Мустафа не понимал: «Нет на свете хороших людей, есть только хорошие актеры». «Иногда одиночество может толкнуть на страшный грех… впрочем, что ты знаешь о грехах? Что ты знаешь о жизни?»       Пинхан заставлял Мустафу подслушивать и подглядывать, хотя раньше мальчик не был склонен к такому, в отличие от своей сестры. Хандан будто выпала из общей грустной суматохи: она постоянно сидела на кухне, вздрагивая, когда туда заходил кто-то из домочадцев. Вчера ночью Хандан тихо пробралась в комнату Сафие и долго пробыла там; Мустафа стоял за углом, над ним нависал Пинхан, и оба жадно следили. «Вспомни, где ты видел кольцо, которое лежит у тебя в кармане», — шептал Пинхан. «На пальце Хандан, когда она приносила тебе ужин. Это ее обручальное кольцо. Вспомни и пойми».       «Она ищет кольцо», — пробормотал Мустафа, поражаясь своей догадливости. Сейчас он чувствовал себя шпионом; он нуждался в этой игре, чтобы забыть о странно холодном, неприятно пахнущем теле бабушки.       «А почему Хандан оставила кольцо в волосах твоей бабушки? Может, они боролись, и кольцо соскочило с ее пальца? Что там врачи сказали о смерти бабушки? Сердечный приступ? И ты веришь в это?»       Мустафа уже ни во что не верил. Только слова Пинхана, единственного родного человека, были для него истиной. На следующий день, во вторник, он подслушал утренний разговор Хандан. Она стояла у стола-мойки, она была уверена, что ее совсем никто не слышит: все собирались на похороны. Мустафа притаился за дверью и вытянул шею.  — Я подам на вас в суд! Почему вы не отвечаете на сообщения? Почему… Если это было простой проверкой, почему она умерла? Это не совпадение! Теперь меня обвинят во всем! С чего вы взяли, что можете меня проверять? Если бы вчера у меня был яд, все бы закончилось!       Разговор продолжался минуты три, и Мустафа совсем ничего не понимал, но самоотверженно слушал. Через три минуты Хандан устало бросила трубку. Телефон снова зазвонил, она зло прошипела что-то вроде «сколько раз просила не звонить» и отклонила вызов. Молчание. Когда Мустафа уже хотел уходить, телефон зазвонил в третий раз. Хандан обеспокоенно ответила:  — Алло? Да, я… Да, мой сын.       Она помедлила с полминуты, наверное, выслушивая новость. Когда Хандан заговорила, ее голос дрожал и был странно хриплым:  — Вы уже сообщили моему мужу? А, линия была занята… Ну что ж, не утруждайтесь, я сама скажу ему. Нет, мы не забирали его. И домой он не приходил. Даже не знаю, куда он мог пойти…  — О ком она говорит? — тихо спросил Мустафа у Пинхана, но тот лишь снисходительно улыбнулся — мол, думай сам, все же ясно. Иногда Мустафе казалось, что друг все знает, но почему-то скрывает от него.       Хандан, не прекращая говорить, вдруг двинулась к двери, и Мустафа чуть не упал от неожиданности; пятясь, он скрылся за большой напольной вазой, притаился. Хандан прошла мимо, к лестнице. Когда ее тонкий неприятный силуэт исчез, Мустафа протяжно выдохнул и потянулся к Пинхану, чтобы коротко обнять его и забыть о страхе.       Но Пинхана не было. Вместо него на мальчика смотрел Махмуд; на нем был мешковатый траурный костюм, волосы он тщательно пригладил и собрал в пучок. От брата пахло сыростью и снегом. Держась за его крепкую теплую руку, Мустафа вдруг понял, о ком говорила Хандан. «Да, мой сын». Ахмед. Что с Ахмедом?       «Может, тоже умер?» — откуда-то сбоку шепнул Пинхан, и Мустафа сердито отмахнулся. К счастью, Махмуд этого не заметил.       А потом были похороны, траурное угощение, какая-то светловолосая женщина (тетя Хюмашах, как объяснили ему потом) целовала Мустафу в голову, Фахрие грустно обнимала его, Дильруба и Махмуд пытались развлечь… Отца Мустафа почти не видел. «Где папа?» «У него дела. Ешь».       Мустафа невесело поковырялся в ужине и вскоре был отпущен в свою комнату — спать. Девять вечера, вторник, пятое декабря. В последнее время — особенно после смерти бабушки — цифры начали иметь для Мустафы особое значение.       Пинхан появился, когда Мустафа стоял у раковины на табуретке и вяло чистил зубы. Встал рядом, широко улыбнулся: зубы у него были ровные, белые, крупные. Обвязался галстуком, дернул, лицо его покраснело. Мустафа хмыкнул — эта шутка начала надоедать.  — Ну хорошо, — Пинхан снял его с табурета и склонился над ним. — Что будем делать? Что мы выяснили за два дня?       Мустафа пожал плечами и буркнул:  — Я хочу спать. Надоела эта игра.       И вновь ему не понравился тон Пинхана — грубоватый и слишком серьезный:  — Это не игра! Мы выяснили, что у Хандан есть какая-то тайна. В ночь, когда все беспробудно спали, она была в комнате бабушки и оставила там свое кольцо. Наутро бабушка умерла, а Хандан вернулась откуда-то. Где она была? Почему потом искала кольцо тайно, почему не спросила у кого-нибудь? Говорила с кем-то — также тайно, на кухне. Яд, проверка…       Мустафе действительно ужасно хотелось спать. День, полный слез, снега и одиночества, утомил его. К тому же, он даже не старался вникнуть в рассуждения Пинхана; а тот увлекся, повысил голос:  — Хандан к чему-то причастна! И мы все разузнаем…  — Как? — отчаянно вздохнул Мустафа. Пинхан ухмыльнулся:  — Что я слышу? Шаги… Кто-то поднимается по лестнице… Может, отец вернулся?       Мустафа подтянул сползающие пижамные штаны и вышел сначала из ванной, потом из комнаты. Повертел головой — и действительно увидел отца, который, стоя у лестницы, что-то устало говорил в трубку.  — Покажи ему кольцо, — шепнул Пинхан. — Расскажи ему.       Мустафа быстро сунул руку в карман, нащупал кольцо, теплеющее в его ладони, и пошел к отцу, снова чувствуя себя тем человечком, который плывет по морю в ореховой скорлупе. И где же его берег?  — У меня не так много верных людей, — бормотал отец. — Может, Бюлент… Хотя он не по этой части, ему бы только бить и пытать… Ладно, найду кого-нибудь. Но ты не торопись. Может, перевозка и не понадобится. Завтра меня не будет. Улетаю…  — Папа! — Мустафа дернул его за штанину и тут же попятился, когда отец бросил на него сердитый взгляд. — Мне нужно тебе кое-что…  — Потом, — отец махнул рукой, как делал всегда, всегда. — Итак, о чем мы… А, завтра меня не будет. Присмотри за всем.  — Папа! — не отставал Мустафа. Он вытащил кольцо из кармана и высоко его поднял, держа двумя пальцами. Отец, как обычно, смотрел — но не видел.  — Потом, Мустафа… Нет, не тебе.       Он собирался уходить, он даже не обратил внимания. Мустафа хотел подобрать слова, выложить все красиво и понятно, но от обиды он даже забыл, о чем вообще собирался поговорить с отцом. Вот так всегда! И Пинхана рядом не было…       Мустафа всхлипнул, провожая отца взглядом — тот уходил в кабинет, где уже лет двадцать прятался от семьи, как сказал однажды Пинхан. Отец не выслушает его ни завтра, ни послезавтра… никогда.       Мустафа удрученно побрел к своей комнате, но на полпути врезался в нечто черное, шелковое и пахнущее пахлавой. Он задрал голову и увидел тетю Хюмашах, которой еще побаивался. Но она была доброй: кормила его пахлавой сегодня, рассказывала про Египет — страну, где люди живут в громадных каменных пирамидах. И Пинхан, появившийся сзади, вдруг подтолкнул Мустафу к ней — мол, вот твой шанс.  — Мустафа? Почему ты не спишь?       Мустафа несколько мгновений помучился, подбирая слова, потом махнул рукой и просто сунул кольцо Хюмашах. Она с удивлением взяла, рассмотрела:  — Что это, малыш?       Он молчал, от страха приоткрыв рот. Пинхан закатил глаза и подсказал: «Кольцо Хандан».  — Кольцо Хандан! — выпалил Мустафа. «Нашел его в комнате бабушки, вчера».  — Нашел его в комнате бабушки, вчера.       Хюмашах задумалась, с удивлением глядя на Мустафу. Она хотела что-то спросить, но Мустафа, подгоняемый Пинханом, затараторил:  — Хандан не было дома вчера, когда бабушка умерла, но она была у нее в комнате, кольцо оставила. А еще Хандан говорила с кем-то по телефону. Тайком. И еще говорила про Ахмеда. Что с Ахмедом?       По Хюмашах было видно, что она вообще ничего не поняла, но Мустафа был почти счастлив — его кто-то выслушал, его кто-то воспринял всерьез! «А теперь уходи», — посоветовал Пинхан. «Остальное она додумает сама». И Мустафа, оставив Хюмашах и дальше недоумевать, ушел в свою комнату.       Пинхан остался с Хюмашах, и Мустафа некоторое время следил за ними, выглядывая из-за двери. Когда тетя оглядывалась, Пинхан вставал ей за спину, и это было забавно. Все-таки хорошо, что есть Пинхан, подумал Мустафа, уже укладываясь спать.       Без него в этом доме Мустафа давно сошел бы с ума.

***

      Когда Аслы его поцеловала, Мехмед Гирей почувствовал себя последним идиотом на планете. Этот ее поцелуй сильно отличался от прежних, страстных и требовательных, манящих и сладких; в этом было признание вины, в этом были извинения. Эта девушка по наущению его брата убила собственного отца! Но Мехмед отрываться не собирался. Аслы похудела, осунулась и стала какой-то пугливой. Эти два-три дня сильно изменили ее.       Она позвонила Мехмеду сегодня утром, попросила приехать, но уже ничего не обещала. В ее голосе было что-то такое… Не смог Мехмед отказать. Осторожно выбрался из дома, заранее извинившись перед спящим еще братом, поймал такси, примчался в больницу. Правда, к слову «больница» прилагалась приставка «псих», что обескуражило Мехмеда. Похоже, Бахар специально затолкала сестренку сюда, чтобы обезопасить ее. Легкая форма депрессии — неплохой диагноз. Бедная девушка долгое время подвергалась домашнему насилию со стороны гражданского мужа. Причем в графе «гражданский муж» было любезно указано «Шахин Гирей».       Мехмед скрежетал зубами, пока поднимался на второй этаж, к палате Аслы. Есть ли хоть одно соревнование, в котором брат его еще не обошел?       Чтобы добраться до Аслы, Мехмеду пришлось звонить Бахар и унижаться перед ней, мол, никакого вреда он Аслы не причинит, ибо… любит. В конце концов, санитар изволил открыть двери, и Мехмед вошел в палату девушки, которую не то ненавидел, не то обожал. В любом случае, забыть он ее теперь не мог.       Он репетировал некое подобие речи, думал, как посмотрит на нее, куда повернется, как уйдет… Но слова и действия перестали иметь значение, когда Аслы, вскочив с железной кровати, бросилась к нему — и поцеловала. Когда девушка наконец оторвалась, Мехмед уже едва мог стоять на ногах от волнения.  — Что… — только и выдавил он. Аслы торопливо размазала слезы по щекам, как ребенок:  — Я думала, Мехмед, много думала… Когда мы оказались в том доме, у вашего брата, и когда в нас стреляли… Ты был рядом, со мной, защищал… И раньше… И всегда. Мехмед не понимал. Он тяжело опустился на кровать, Аслы села рядом. Непривычно было видеть ее такой — бледной, ненакрашенной, не лживой. Она осторожно взяла Мехмеда за руку:  — Когда я рассказала тебе правду, мне впервые стало легче. Твой брат…       «Только не говори, что позвала меня сюда о Шахине беседовать. Хватит с меня. Шахин, Шахин… Я же Мехмед, неужели не видно?»  — Он использовал меня, он жестокий человек, — Аслы опустила голову, будто стараясь избавиться от неприятных воспоминаний. — Но ты не такой. Да, я много врала тебе… и себе я много врала.       Мехмед был сражен поцелуем; Аслы вновь околдовала его глубиной своих зеленых, как лесное болото, глаз, и он был готов слушать и слушать.  — Мехмед, — она с чувством произнесла его имя и заглянула парню в глаза:  — Я люблю тебя.       Некстати она призналась, очень некстати… Мехмед еще не разобрался в себе, не решил, простил он брата или нет, не понял, что чувствует к Аслы… а она уже в любви признается. Он вдруг показался себе чересчур высоким и громоздким. Сжал ее руку, кашлянул. И неожиданно для самого себя выпалил:  — И я тебя люблю.       Улыбка, которой Аслы его наградила, стоила всех этих мучений. Мехмед потянулся к девушке, обнял ее, особенно хрупкую в больничной пижаме, и решил, что пойдет на все ради нее. И неважно, кого она там убила, неважно, с кем спала. Шахин виноват больше, чем она, но даже от Шахина он не смог отказаться. Не откажется и от Аслы.  — Ты же не обманываешь меня? — вдруг спросил он, когда Аслы почти задремала у него на груди. — Не хочешь вновь использовать для мести?  — Я больше не хочу никому мстить, — глухо сказала Аслы, и Мехмед почувствовал — это правда. Аслы казалась ужасно уставшей от жизни.       Да, сомнения не оставляли его. Недавно Бахар отправила ему фотографии Аслы — все до единой. На фотографиях была страсть, была нежность, полудетская грусть, фотографии были почти красивы и столь же неприятны. Шахин всегда будет стоять между ними. Он — таксидермист, Аслы — его чучело, вдруг решившее пойти против хозяина; но Аслы наверняка чувствует к нему что-то. Ненависть. Страх. Отвращение. Зависимость. Пока Шахин рядом, Мехмед и Аслы не смогут быть счастливы: тень его преступления — их преступления — всегда будет маячить неподалеку, и Аслы будет плакать по ночам и когда-нибудь… уйдет. Может, даже уйдет к нему.       Есть ли решение у этой головоломки?  — Увези меня отсюда, — тихо попросила Аслы, и Мехмед ухватился за эту мысль, как за спасательный круг. Конечно! Вдали от брата и сестры, вдали от мертвого отца, вдали от греха — где-нибудь далеко они смогут обрести счастье. Мехмед схватил Аслы за руки, начал беспорядочно их целовать, уже обдумывая план. Разрозненные куски складывались в цельную картину. Аслы повеселела и смотрела на него с легким недоумением.  — Все считали меня невинной овечкой, — усмехнулся Мехмед. — Что ж, пусть считают и дальше. Готовься, милая! Сегодня ночью я тебя украду.       С Хандан удалось наладить вполне сносный контакт. Поначалу она, конечно, сыпала проклятиями, плакала и обещала упечь Шахина за решетку на долгие годы, но Шахин был непреклонен, мягок и обходителен — и, в конце концов, крепость пала. Да, он вместо яда подсунул ей крепкое снотворное. Что в этом такого? Уберег ее от греха, на который сам и толкал. Вообще-то, он не знал, что робкая лань подсыплет яд не одному Мехмеду-эфенди, а целой семье Османоглу. И он уж тем более не виноват в том, что старая Сафие ушла в лучший мир; кто знал, что у нее окажется непереносимость именно этого снотворного? А может, она вовсе и не из-за снотворного умерла, мало ли в жизни волнений. Случайность! Так что, Хандан-ханым, не стоит так сокрушаться. Вы никого не убили, только обеспечили их здоровым глубоким сном. Но если все-таки желаете убить, то Шахин всегда к вашим услугам; теперь не будет розыгрышей, вы достойно прошли проверку. И правильно сделали, что вернулись к семье, когда узнали правду. Семья — это все…       Когда будет следующая попытка? А вам не терпится? Подождите, пусть все успокоятся; а пока можете передавать, что творится в доме. Вы знаете, почему вам не стоит отказываться, — ваш муж еще жив, и он очень даже способен выгнать вас из дома с одной потрепанной сумкой, узнав о любовнике… Что? Взамен просите найти вашего сына, пока Мехмед-эфенди его не нашел? Что ж, выгодная сделка… Последите за мужем, у него сейчас сложный период в жизни.       Хандан не устояла. Два часа назад она сообщила, что Мехмед-эфенди собрался рано утром и ушел куда-то, на прощание бросив лишь: «Вернусь только завтра, и то…» Он не договорил. Шахин тотчас позвонил в компанию, представился Тарыком Бейоглу и довольно быстро узнал, что вчера Мехмед просил секретаршу купить ему билет в Крым, в Севастополь. На самый ранний рейс. «Что ты в Крыму потерял, Османоглу?»       Полтора часа назад Шахин получил странное сообщение. Фотография какого-то окраинного района, надписи на стенах, трущобы. Еще фотография — двухэтажный многоквартирный дом. Второе окно справа. Номер дома — 32. И текст внизу: «Там Девлет Гирей. Сидит безвылазно, только к нему ходят его верные люди. Можешь не верить, но он точит на тебя зубы».       Шахин немедленно перезвонил, но вызов отклонили. Пришло еще одно сообщение: «Не звони мне, никогда. Это опасно. Я — наблюдатель, фотограф. Я везде, я всегда с ним, с тобой, со всеми. Угадай, кто я. Тогда скажу, кто похитил Анастасию».       Настя в это время возилась на кухне, готовила завтрак. Наверное, это ее отвлекало. Шахин закрыл глаза, прижал ладони к векам и просидел так минут пять, пока в мутной от сна голове не вспыхнула мысль — фотограф! Кто делал все те фотографии, которые Рейхан-Девлет отдавал ему? Кто следил за Фахрие и Махмудом, за Мехмедом, за Сафие? Тот, кто не попался бы на глаза, тот, кто не вызвал бы подозрений. Тот, кто раскрыл тайну Девлета, отправив Сафие конверт с номером Шахина. Точнее — та.       «Ты Лейла?»       «Молодец», — пришел незамедлительный ответ. «Здорово быть популярной. Но я не могу так просто открыть тебе глаза. Хочешь встретиться?»       Странная девочка, подумал Шахин как-то отрешенно, будто Лейла была не шпионкой высшего класса, а сестренкой его девушки. Погоди-ка… Впрочем, нет. Анне сейчас от силы двенадцать, Лейла слишком взрослая.       «Хочу. Назначай время и место».       «Сегодня в 15:00, торговый центр близ твоей квартиры. И приходи один».       Шахин только усмехнулся — не хватало еще плясать под дудку малолетней девчонки. Впрочем, он уже плясал. Если Лейла действительно знает, кто похитил Настю…       После вчерашнего поцелуя Настя замкнулась, будто винила себя в чем-то. Ночью плакала, прижимаясь к Шахину, утром оттолкнула его и съежилась, словно вновь боялась, как в первые дни их сотрудничества. Играла с ним, то подпуская к себе, то отталкивая, как переменчивый магнит; Шахина это взбесило, но он решил потерпеть — когда-нибудь она не выдержит и расскажет все.       И все-таки она не уходила, оставалась с ним и с Мехмедом. Краснела, когда Шахин на нее смотрел, вздрагивала и вздыхала, когда он к ней прикасался. Они уже перешли все барьеры — отчуждение, интерес, симпатия, ненависть, зависимость; им хотелось большего… или они это большее уже обрели?       Ожившее чучело, думал Шахин про Настю. Галатея. Нет, не он ее выковал, не он создал; он лишь дал ей направление, как парусной лодке, он лишь настроил ее, как пианино; в каком-то смысле это она его создала. Такого, каков он сейчас. Разбудила в нем прежнего Шахина, которого он тщательно закопал в запекшуюся кровь. Того Шахина, который дружил с девочкой Леной, слушал истории старого охотника и любил биологию в школе, того Шахина, который не умел убивать.       «Настя, ты же не сотворишь со мной эту банальность? Не предашь, не убьешь во сне? Ты же не хочешь теперь отомстить мне?»       Шахин был чист перед ней, но она почему-то не верила, не хотела верить. Или верила — но презирала себя за то, что едва не переспала с братом человека, убившего ее семью. Шахин никогда не стремился понять женщин.       Час назад он уже собирался поговорить с Настей, разъяснить ей все, но вдруг бросил взгляд на монитор, где показывалась запись с камеры в доме. И замер, забыв и о Насте, и о Лейле, и обо всем мире.       На записи пятеро грузчиков затаскивали в широко открытые двери громадный ящик из досок. Ящик был на колесах, но это не облегчало грузчикам задачу. Грузчиками руководила стройная женщина в деловом костюме; лица ее не было видно, но знакомыми казались ее движения, походка, осанка… Грузчики остановились, один из них прислонился к ящику; вдруг ящик покачнулся, словно внутри кто-то был, и парень отскочил с явным ужасом. Шахин увеличил изображение — отверстия на ящике наводили на определенные мысли. Обычно так перевозят животных, причем крупных.       Женщина в костюме прошла к камину, вытянула руки над огнем, затем достала телефон. Шахин даже не удивился, когда ему пришло очередное сообщение: «Извините за бесцеремонность, дверь была открыта. Можете приехать прямо сейчас? У нас срочный заказ».       Черт, почему она не поднимает голову? Где же он ее видел? Ее лицо стало бы разгадкой, но женщина упорно смотрела вниз или в сторону.       Подошла Настя, вгляделась в запись, пожала плечами. Она выглядела удрученной.  — Мне нужно уехать… — Шахин замялся, не зная, как продолжить — на пару часов или на пару дней. Настя вскинула голову; глаза ее говорили: «Не оставляй меня», но вслух она бросила:  — Счастливого пути.  — Мехмед?  — Мы же не можем всюду таскаться вместе, — меланхолично заметил брат, который жевал салат. — Но будь осторожен.       В ящике был лев. Шахин понял это сразу — рык, мощные удары о стенки ящика, когти, царапающие сухие доски. Грузчики толпой стояли у камина, разглядывая чучела на стенах; двое из них методично перезаряжали пистолеты, один держал тяжелое охотничье ружье. Отверстия не только для дыхания, отверстия — бойницы. Но таксидермист и охотник — две разные вещи. Шахин вовсе не собирался убивать животных.       «Но ты же не натянешь на свои каркасы живого льва?» — язвительно спросил Мехмед у него в голове.  — Понимаете, — послышался женский голос, — выяснилось, что лев смертельно болен, и меня направили сюда… Вы же лучший в городе таксидермист?       Шахин осторожно опустил сумку на пол, нащупал на поясе пистолет — и застыл, когда понял, где он видел эту женщину. Сейчас она стояла за ящиком, строгая и неприступная в деловом костюме, а голос изменился, стал зрелым и глубоким; углы сгладились, округлились, девочка превратилась в женщину; только руки она держала как прежде — сложив перед собой; и ее ошеломленный сейчас взгляд тоже был знаком. Так она смотрела, когда Шахин появился у нее под окном — раненый и едва не теряющий сознание. Лена?!       Их разделял ящик со львом. Хищник, будто чувствуя скорую смерть, бесновался внутри, его рычание заглушало мысли. Что она здесь делает? Как нашла его спустя столько лет?       Сквозь сомнения и лихорадочные воспоминания проникал ее спокойный голос:  — Вашу визитку мне дали в зоопарке, однажды вы сделали чучело из умершего там медведя. Сколько времени вам понадобится, чтобы справиться со львом?  — Он живой, — как-то невпопад заявил Шахин. Он вообще чувствовал себя крайне глупо. Женщина коротко улыбнулась:  — Это ненадолго. Понимаете, этого льва мы перевозили из зоопарка в Крыму, и в дороге выяснилось, что он смертельно болен. Ему недолго осталось. Хочется оставить о нем какую-то память.       Лена делала вид, что не узнала его, и Шахин, кое-как взяв себя в руки, решил ей подыграть. Хотя сложно было оставаться спокойным рядом с ней. Он медленно обошел ящик, прислушиваясь к уже тихому рычанию льва, и, не глядя на Лену, спросил:  — Собираетесь ждать его смерти?       Краем глаза он видел, как один из грузчиков закрывает дверь. Лена кивнула остальным — и они обступили ящик, вскинули пистолеты. Один приставил ружье к самой бойнице; Шахин наблюдал за ними без тени беспокойства, лишь нахмурившись, будто задача, которую ему дали, оказалась слишком трудной.       Но в какой-то момент в нем проснулся профессионализм: недаром он десять лет был таксидермистом. Грузчик неохотно отдал ружье, когда Шахин требовательно потянул за ствол.  — Вы испортите шкуру. Так вам придется сделать несколько выстрелов, пока лев не умрет.       Он заметил, что эти люди, чувствующие свое превосходство, на самом деле до ужаса боятся зверя, которого привезли с собой. Они бы ни за что не открыли ящик, если бы не слова Лены:  — Там клетка внутри.       Когда переднюю стенку ящика откинули на пол и появились прутья клетки, грузчики отпрянули — так близко теперь стоял лев.       Лев был стар. Его грива, светлая у морды и почти черная у плеч, свалялась; усталые глаза смотрели настороженно; а когда он зарычал, широко открыв пасть, показались источенные клыки. Свет, наверное, удивил его — лев принюхивался, пытался оглядеться. Его почти человеческое любопытство заставило Шахина замереть с опущенным ружьем; он не сопротивлялся, когда один из грузчиков осторожно взял оружие.       Лев был агрессивен из-за боли. Или из-за перенесенных неудобств. Так или иначе, лев, как и любое животное, не испытывал ненависти к людям — звери вообще не способны ненавидеть. Они убивают, чтобы есть, чтобы защищаться, чтобы жить, но месть и ненависть им чужды. Если он сейчас вырвется из клетки, подумал Шахин, никто не спасется. И для льва это будет в порядке вещей.       Лев смотрел теперь Шахину в глаза, а грузчик медленно целился. Лена оглядывала зверя с какой-то жалостью, но не останавливала «охотника». Убивать бессознательное легче. Лев не знает, что люди облегчают ему страдания.       Когда раздался выстрел, Шахин быстро отвел глаза. Лев был сражен наповал — грузчик попал прямо в голову, тяжелая пуля прошила мозг. Секунды две он медлил, уже будучи мертвым, а затем тело его грузно упало на дно ящика. «Интересно, о чем думают львы, когда сознание улетает через дырку во лбу?»       Труп перенесли в подвал, где у Шахина располагалась целая мастерская. Какой-то почти охотничий азарт охватил его — теперь он не мог оставить льва, теперь он должен был натянуть его шкуру на каркас, оживить старый труп, заглянуть в стеклянные его глаза… Но заказ был слишком странным и неожиданным, чтобы выполнять его без слов.  — Дальше я справлюсь сам, — Шахин достал из шкафа перчатки, надел халат. Честно говоря, ему не так уж часто приходилось работать с крупными животными. Медведь из Стамбульского зоопарка, громадный красавец-волк для музея, конь для частной коллекции…       Пистолет успокаивающе холодил спину. Шахин разложил на широком столе ножи, взял рулетку, начал измерять рост льва, обхват его головы, лап, плеч. Лев уже остыл, когда Шахин наконец сделал первый надрез.       К тому времени в подвале осталась только Лена. Шахин знал: грузчики не ушли, они ждут в холле, вновь перезаряжая пистолеты. Они не простые работники зоопарка, нет… Слишком много странностей.       Не отрываясь от работы, Шахин задал первый вопрос:  — На какой срок рассчитано чучело? Если применить скульптурный метод, будет стоять намного дольше, да и вид не потеряет.       Вместо ответа вдруг послышались шаги, стук каблуков по каменному полу, и женские руки обхватили Шахина, и что-то теплое прижалось к нему сзади. Ошеломленный этим внезапным порывом, он застыл с ножом в руках, не смея ни повернуться, ни высвободиться.  — Прости, — сказала Лена по-русски, и с нее вдруг слетела вся строгость и зрелость. Она вцепилась в его халат, будто Шахин мог снова уйти, как много лет назад. Шахин медленно опустил нож, но не смог повернуться и обнять Лену в ответ: что-то остановило. Возможно, пролетевшее время.       Лена отпрянула так же быстро и неожиданно, как обняла. Отошла на несколько шагов, начала рассматривать свои руки, заговорила глухим неуверенным голосом:  — Нас не интересует долговечность. Сколько времени это займет?       Снять шкуру, выскоблить, вымыть, обработать. Подготовить каркас, голова, когти, зубы. Глаза. Косметическая обработка. Если Шахин будет работать один…  — Три дня. Минимум.       Добавил по-русски:  — Значит, теперь ты работаешь в зоопарке?  — Да, — Лена все же подошла, прикоснулась к растрепанной гриве льва. По ее дрожащим рукам Шахин понял, что лев пугает ее даже сейчас. Лена перехватила его взгляд и вновь отстранилась; от нее пахло лавандой, остро и неестественно. Да и вся она была неестественной, будто прежнюю Лену выскоблили и набили амбициями, строгостью и неприступностью. Почему она притворялась, что не узнала его? Кто она теперь? Для кого он свежует льва?  — Неприятное зрелище, — предупредил Шахин, подготавливая контейнеры для внутренностей. Лена кивнула и все-таки осталась. Молча, поджав губы, наблюдала за тем, как внутри льва медленно образуется красно-черная пустота.  — Сможешь управиться за два дня?       Клише, подумал Шахин. Ученому требуется пять лет, а ему дают пятнадцать минут. Сердце льва, полное загустевшей крови, шлепнулось в контейнер.  — Смогу и за день, но чучело получится не таким совершенным.       Давно он не говорил по-русски. Лена, чужая и странно родная, полузабытая и бережно хранимая в воспоминаниях, неожиданно взяла Шахина за плечо. За эту непредсказуемость он ее когда-то и недолюбливал, не понимал ее, колючую, заботливую, сильную. Зачем они говорят о чучеле? Зачем они вообще о чем-то говорят?  — Есть один нюанс…       Следующая ее просьба заставила Шахина выронить кусок львиного мяса, который упал ему прямо на туфли и скатился на пол красным комком.  — Каркас нужно сделать полым. Туда мы положим тридцать килограммов кокаина.       15:30. Шахин так и не пришел. Смуглая девочка в объемной толстовке подхватила рюкзак, встала с лавки, направилась к выходу. Никому нельзя доверять в этом мире… Что ж, она с легкостью переметнется на другую сторону. Хотя Девлет вроде хочет ее убить… непривлекательная перспектива.       Постоянно находился кто-нибудь, кто хотел ее убить. Сначала родная мать, позже погибшая в пьяной драке, потом воспитательница в детском доме, потом держатель «приюта» для беспризорных детей, который заставлял их мыть машины в пробках и корчить при этом наиболее жалостливые гримасы… В тринадцать лет — насильник, которого она ударила в живот и в пах, в пятнадцать — начальник, все тайны которого она выдала. Лейла. «Красивое имя», — говорила ей Дильруба, единственная подруга за шесть лет уличной жизни. Лейла была везде — видела, как целуются Фахрие и Махмуд, как Сафие развлекается с любовниками, как Шахин учит брата стрелять на заднем дворе, как Мехмед прогуливает занятия, как Девлет становится то рыжим клоуном, то черным дьяволом, как Анастасия уходит из дома горничной… Ее фотоаппарат хранил незначительные и ужасающие тайны, и теперь Лейла была готова поделиться.       Они стоят того, чтобы знать грехи друг друга. В этом мире нет чистых, на каждом свое пятно; киллер-Шахин, его чокнутый старший брат, играющий в искусителя, девочка Аслы, отравившая отца, старая распутница Сафие… Наркоторговцы, убийцы, шантажисты. Лейла и сама была одной из них, но в этой паутине она чувствовала себя пауком.       Черт! Из-за вращающихся дверей появились двое — урод со шрамами на лице и его приятель-бугай. Люди Девлета. Лейла замешкалась на секунду, затем, перепрыгивая через вытянутые ноги сидящих, расталкивая смотрящих, побежала в сторону туалетов. Там всегда бывает запасной выход.       Лейла остановилась так резко, что ботинки заскользили по гладкому полу, и, еле удержавшись на ногах, притаилась за углом. У самого пожарного выхода стоял, переминаясь с ноги на ногу, еще один парень в черном. Ловушка. Из туалета вышли сразу пятеро девиц в модных куртках; они ненадолго укрыли Лейлу, но в их цветастой толпе она, ворона, смотрелась не к месту.       Урод и бугай оглядывались, стоя у лавки, на которой Лейла сидела всего пару минут назад. Если заметят — ей не убежать. Даже если поднять крик — не поможет.       Лейла мышью скользнула к супермаркету и, отмахнувшись от охранника, который просил сдать рюкзак, забежала в торговый зал. Притаилась за горой пакетиков арахиса, на вершине которой сидела картонная белка и грызла орех. Проклятие, туалет был ее единственным выходом, а там этот крепыш сторожит… Они наверняка следили за ней и решили поймать красиво, как глупую крысу. Лейла полезла в карман, сжала в кулаке маленький удобный нож — ненадежное, но все-таки оружие.       Урод теперь стоял у входа в торговый зал, зачем-то беседовал с охранником. У Лейлы подогнулись колени, когда охранник кивнул и махнул рукой в ее сторону. Вот же дятел! Урод был на расстоянии двадцати шагов, но урод еще не видел ее. Лейла обогнула гору арахиса, пятясь, ушла к рядам со сладостями, скрылась за полками. Но это ненадолго — урод перероет весь супермаркет, но найдет ее.       А у кассы ждет бугай. Как же ловко они сузили круг, поймали ее и теперь приближались… Садисты, получающие удовольствие от процесса охоты, а не от ее результата.       Когда Лейла заметила подсобку, паника уже завладела ею, колени дрожали, внутри все сжималось и холодело… Ее убьют, точно убьют. Доигралась.       На ставших ватными ногах она зашла в подсобку, прислонилась к холодной стене, уже боясь выглянуть. Если бы Шахин Гирей пришел вовремя… Урод, бугай, крепыш. И она — пятнадцатилетняя худенькая девочка с ножом в кармане. Шансов нет.  — Девочка, сюда нельзя.       Лейла ухватилась за эту уборщицу, как умирающий за последний глоток воздуха; вцепилась в ее форменную футболку, заглянула в доброе усталое лицо — и начала умолять.       Позже Лейла никак не могла вспомнить, что именно она говорила уборщице. Кажется, что-то о педофилах и насилии над девушками. Как бы там ни было, уборщица прониклась и — слава всем богам — показала Лейле запасной выход. Дверь была закрыта на тяжелый засов; пока Лейла возилась с ним, урод успел дойти до подсобки. Доносились его слова:  — Девочка здесь не пробегала? В черной толстовке, ростом вот такая… лет пятнадцать…       И резкий, недоброжелательный ответ уборщицы:  — Никто не пробегал. Ноги уберите, здесь вам не проходной двор!       Лейла мысленно поблагодарила ее, протиснулась в щель между дверью и навалившимися на нее пустыми контейнерами, отряхнулась — и побежала прочь. Неподалеку высились искореженные временем многоэтажки. Где-то там, за одним из тусклых занавешенных окон, живет предатель Шахин Гирей.       Лейла огляделась — резко, как зверь, — затем перемахнула через ограду заднего двора и, перебежав улицу на красный, скрылась в нужном подъезде.       Поначалу никто не открывал. Потом послышалась возня у двери, кто-то топтался, не решаясь. Наверное, смотрел в глазок. На всякий случай Лейла сняла капюшон и лучезарно улыбнулась. Наконец дверь ушла в сторону.  — Привет, — весело сказала Лейла открывшему парню в черной футболке. Парень выглядел так, будто он через пару часов собирался взорвать атомный реактор, а Лейла расстроила его планы. Вечно недовольный Мехмед Гирей.  — Я Лейла. Ваш брат меня знает.       Подумав с полминуты, парень все-таки впустил ее. Лейла продрогла, пока убегала от бывшего начальника, и тесноватая, но теплая квартира показалась ей раем.       У окна стояла невысокая девушка в мягком свитере — Анастасия. «А я знаю, кто тебя похитил», — подумала Лейла. «Люди Девлета, продавшиеся кому-то другому. Только возглавлял их не турок, а русский, судя по шевелюре и лицу. Рассказали тебе все — и отпустили. И теперь ты стоишь у окна, думая, как бы половчее убить Шахина Гирея. Правда?»       Нет в этом мире чистых, на каждом — свое пятно.

***

      Мурад Османоглу, развалившись в старом кресле у камина, говорил сыну когда-то: «Некоторые вещи не меняются». Оглядывая вездесущий коттедж в Севастополе, Мехмед мысленно соглашался с отцом — все тот же двор с припаркованными машинами, девушки-горничные в белых блузках, тот же дом с высокими окнами, беседка в глубине двора, увивающий ее высохший виноград… Изменились только лица и марки машин.       Русский принял его в прежнем кабинете. Тома классиков в книжном шкафу — похоже, их до сих пор никто не прочитал. Бакенбарды, сигара, аристократизм, изрядно надоевший за столько лет. Лишь картина за его спиной была другой: Пабло Пикассо, «Странствующие акробаты». Голубые и красные квадраты на одежде акробатов, странно изогнувшихся, похожих на мягких кукол. Копия.  — Садись.       Русский был по-прежнему бледен, худ и высокомерен, как и пять, десять, пятнадцать лет назад. А ведь ему уже… Сколько? Сорок восемь? Мехмед тяжело сел на кожаное кресло, положил портфель на кофейный столик, рядом с небольшой инсталляцией.       Пакет кокаина и деньги. Пятнадцать лет назад, когда молодость еще не была воспоминанием, Мехмед думал, что лишь пистолета не хватает. Сейчас он устало усмехнулся, достал пистолет и положил его на пачку долларов. Русский довольно улыбнулся, словно Мехмед сделал правильный ход в игре.  — Чего ты хочешь, Александр? — без обиняков начал Мехмед. Щукин. Хищник, который охотится в мутной воде. Русский начал вертеть в длинных узловатых пальцах золоченую ручку:  — А чего хочешь ты?       Мехмед вспомнил времена, когда они еще были друзьями, и он мог дотащить пьяного Алекса домой, к жене; тогда и Энзо был с ними, смешливый и не пьянеющий. Белая пыль ли разрушила дружбу, или русский всегда притворялся добродушным, скрывая свою гнилую суть?  — Я хочу, чтобы производство осталось в Турции.  — Почему?       Мехмед пожевал слова, подготовленные заранее, и вдруг понял, что они неправильные, недостаточно острые, вялые. А других слов у него не было, и Мехмед побледнел, как мальчишка на экзамене.  — С самого основания картели…       Александр засмеялся, даже не дав ему договорить:  — Будем чтить традиции? Брось, Мехмед, надо двигаться в будущее. Вы привлекли слишком много внимания.       Мехмеду стало обидно до краски, бросившейся в лицо, хоть он и был взрослым, стареющим мужчиной с бородой.  — Мы свое дело делаем тихо.  — За последние полгода в кафе три раза заявлялась полиция, — вдруг серьезно, строго сказал Александр. — Три раза они ушли ни с чем, но в четвертый…  — Откройте филиал в России, — невесело бросил Мехмед. Хотя он знал — не в филиалах дело, филиалы уже были. Дело в качестве. На заводе Мехмеда Османоглу делали самый чистый, качественный, «кайфовый» порошок; турки не открывали секретный рецепт и не делились оборудованием. Но теперь…  — Не будем тянуть, я это не люблю, — Александр бросил ручку, и стук заставил Мехмеда вздрогнуть. Нервы уже не те. «Чего так пугаешься, Мехмед-бей? Это же просто компаньон, желающий заполучить твой последний оплот в картели — завод».  — Вместе с заводом в мое владение перейдет и твоя доля в картели.       Мехмед смотрел на инсталляцию, которая олицетворяла всю его жизнь, полную развлечений, девушек, вина. Пустую, по сути. В ней не было криков истинного счастья, в ней не было отцовских объятий и материнских поцелуев, в ней были только чужие слезы в стаканах виски. Кокаин, деньги, пистолет. Лишь одно сегодня достанется ему. Александр был серьезен и даже почти подавлен, но внутренне — Мехмед знал — смеялся над ним в голос.  — Знаешь, ты был мне дорог как друг. Но все когда-нибудь начинается и заканчивается, как говорил мой отец.  — У тебя милая дочь, — заметил Мехмед, указав на фотографию на столе — новый предмет здесь. Человек способен обжить даже котел в аду. Александр улыбнулся:  — Да. Лена…  — Сколько ей?  — Двадцать восемь.  — И уже проверяет заводы… — протянул Мехмед. — А говорил, что скрываешь от нее. Александр дернулся и перестал улыбаться:  — Она узнала сама. Но не о ней сейчас речь. Ты же понимаешь, что должен сделать выбор?       Мехмед не понимал, не хотел понимать. Зачем он сюда прилетел? Потому что не хотел получить пулю в затылок, не хотел умереть от цианистого калия или от ножа в подворотне. Лучше так. У него хотя бы есть иллюзия выбора.  — Не обижайся, — попросил русский. — В этом деле нет места жалости. И кстати, не советую выбирать кокаин — там сахар.  — Если я выберу деньги, ты дашь мне уйти?  — С тысячей долларов за всю долю? Пожалуйста!       Обманщик. Сволочь. Тварь. В голове вертелись словечки и покрепче, но Мехмед решил промолчать — нет смысла ругаться, плакать, умолять. В глазах русского совсем нет эмоций, он улыбается лишь губами, кривится, делает вид, что ему весело, страшно, грустно. Он давно превратился в непробиваемую стену упрямства и аристократизма, для него даже эта тысяча долларов дороже Мехмеда и всей его семьи.  — На самом деле я не дам тебе уйти, Мехмед, — Александр склонился, посмотрел ему в глаза. Голубые. Оказывается, у него голубые глаза. Мехмед никогда не замечал.       Голубые, как вода в соленом озере.  — Деньги фальшивые, кокаин — сахар. Догадываешься, что здесь настоящее?       Мехмед бросил тоскливый взгляд на пистолет.  — Сделай это сам. Иначе тебе помогут, и помогут основательно. Мои ребята умеют убивать.  — Но почему? — вдруг сорвался Мехмед. До этого он играл в понимающего друга, но не умирать же со смиренной улыбкой! Александр нетерпеливо взмахнул рукой, и рукав его просторного халата задел стопку папок на столе. Убьет бывшего друга и пойдет в душ? Хороший план на день.  — Спросишь, что ты мне сделал? Ничего. Просто перестал быть нужным. Жаль, что приходится говорить это тебе в лицо, но перед надоевшими игрушками не извиняются.       Мехмед сглотнул, взял себя в руки.  — Помимо меня, есть еще четырнадцать человек.  — Это не проблема, — в его тоне было что-то такое… Мозг вдруг пронзила острая догадка. Мехмед судорожно сжал подлокотники кресла:  — Таксидермист! Проклятый чучельник с его зверьем! Так это ты его подослал?!  — О чем ты говоришь? — издевательски спокойно спросил Александр. — Какой еще чучельник?  — Конечно! Решил доконать меня, довести, а потом убить! Так Шахин Гирей — твой человек?!  — Не совсем, — усмехнулся Александр. — Впрочем, косвенно…       Этого Мехмеду было достаточно. Забыв о собственной безопасности, он вскочил с кресла, полез на стол, дотянулся до горла русского — и вцепился в сухие жилы, начал сдавливать. К черту пистолеты, деньги, наркотики! Так вот кто… Ласки, лисы, стервятники… Кокаин в чучелах… Дочка Энзо Ласкариса… Месть, черт бы ее побрал! Так вот кто стоит за всем этим спектаклем!  — Отпусти.       Почему он так спокоен, почему так спокоен?! Лицо русского побагровело, он уже задыхался, руки его беспорядочно дергались под столом. Но даже сейчас в голубых колючих глазах не было страха. Будто Мехмед душил какого-то робота, изобретенного японцами, умеющего умирать с ужасающе спокойным взглядом.       Правую ногу будто пронзили острым раскаленным прутом. Мехмед дернул ногой, криво усмехнулся — и почувствовал страшную боль уже в спине. Что-то теплое полилось по лопаткам. Проклятый русский успел вызвать охрану…  — Прости, — улыбнулся Александр, рывком сбрасывая с себя обмякшего Мехмеда. Тот перекатился через стол и упал рядом на пол, увлекая за собой папки и бумаги. «Я не успел извиниться перед Хюмашах. За то, что не защитил ее тогда. За все. И перед Ахмедом. И перед… Хандан. Мустафа… Анастасия… Все…»       Мысли превратились в горячий клубок имен и образов. Мехмед лежал на спине, чувствуя, как его кровь разливается вокруг теплой густой лужей, а над ним уже склонились охранники — молодые русские парни с такими же спокойными, как у хозяина, пустыми лицами. Он не видел их глаза, он уже почти ничего не видел. Зачем же он все-таки сюда приехал? Ведь мог бы скрыться, спрятаться.       Нет, от Александра Щукина не убежишь. Никуда. Никогда. В его сетях теперь — почти весь мир. Мехмед сам виноват, сам…       Он смотрел в дуло пистолета и видел тоннель, уходящий во тьму. «Я не так умен, даже не так, как тот таксидермист. Ведь мог привезти своих людей. Мог сделать хоть что-то, а не быть глупым, как гусь-самец, бегущий, чтобы укусить человека».       Мехмед что-то делал неправильно, всю жизнь он что-то делал неправильно, но теперь он уже не успеет понять, что именно. Теперь уже слишком, слишком поздно. Если бы у него сейчас был выбор, что бы он выбрал? Деньги? Кокаин? Семью?       «Таксидермист, не повторяй моих ошибок».       Александр склонился над ним, кивнул, улыбнулся с легкой теплотой в глазах. Мехмед закрыл глаза. И раздался последний выстрел.