Таксидермист

      С тех пор, как Мехмед ушел, прошло всего около получаса, а Лейла уже начала раздражать Настю своим пристальным непрерывным взглядом. Девочка откровенно пялилась на нее, будто Настя была какой-то головоломкой, картинкой с подписью «найди отличия». Один таксидермист уже пытался разгадать Настю — правда, весьма странным и чересчур интимным способом — а теперь еще и эта.       Настя пила чай и думала о Шахине. Когда она о нем не думала? Когда спала? Нет, он еще и снился ей, то пугал, то привлекал, как огонь привлекает мотыльков. Ей нужно было во всем разобраться, причем в скором времени, иначе эта тоска, эта страсть могут привести ее к пропасти, откуда Настя уже не сможет выбраться. Если она с головой, как в омут, уйдет в объятия Шахина…       Черт бы побрал эту романтику ночей. Настя сжала кружку, пытаясь справиться с волнением и тугой приятной болью в животе, которые накатили, когда она вспомнила о последнем поцелуе Шахина. Поцелуй был быстрым, требовательным, даже наглым, но Насте, разумеется, понравилось.       Жертва и мазохистка, горько думала Настя про себя, и ей не нравилась эта роль бедной слабой девочки, которая только и делает, что вешается на шею человеку, перебившему ее семью. Впрочем, нет, это брат Шахина перебил ее семью. Да какая разница!       Насте надоело быть бедной слабой девочкой, априори достойной жалости. Надоело ютиться под чьим-то крылом. Неужели она сама ни на что не способна? И сейчас она с таким же рвением старалась высвободиться, с каким месяц назад искала покровителя, «тренера по фитнесу». В конце концов, этот покровитель сломал ее, перекроил, перешил, набил ее чем-то новым… и влюбил в себя.       Нет, еще нет. Если Настя уйдет сейчас, она сумеет забыть. Что между ними было? Два поцелуя, несколько объятий, пара сухих признаний, короткое «ты нравишься мне».       Настя вспомнила слова тех, кто увел ее из дома сестры Назире. «Мехмед Османоглу пал жертвой произвола. Он не имел к смерти твоего отца никакого отношения. Девлет Гирей мстил за своего отца, и из его пистолета Ласкарис был убит два года назад. Доказательства, доказательства… А у тебя были доказательства того, что Османоглу — убийца? Просто поверила словам своих провожатых. Крепко запомнила только одну фамилию, потому что они не произносили других.       Шахин Гирей. Он же младший брат, они одной крови. Думаешь, он по простому совпадению к тебе в бордель пришел? Думаешь, влюбился с первого взгляда и поэтому тебя «выкупил»? Почему же он тогда не увез тебя куда-то далеко? Нет, он ждал. Может, даже твою фотографию Ахмеду он показал. Нет в этом мире случайностей.       А потом? Тебя использовали. Рассказали сказку про то, что Османоглу — страшный убийца, ты поверила, а на самом деле убийцы были перед тобой. Найди в себе силы встать, Анастасия».       Ненужные советы, думала Настя. Все горазды открывать ей глаза, все горазды ее чему-то учить. Она не поверила словам этого европейца (русского, наверное), который тщательно выстраивал все теории прошлого. Но сомнения были, и сомнения эти подкреплял портрет ее отца, найденный в тайнике Шахина; на обороте портрета было написано по-русски: «Энзо Ласкарис, грек, возраст неизвестен. Руководил операцией. После смерти Саадета скрылся, больше его не видели».       Если Энзо Ласкарис действительно убил отца Шахина… Неужели все это — встреча в борделе, сотрудничество, флирт, вальс, поцелуи — было всего лишь спектаклем для одного зрителя, который Шахин разыграл, чтобы отомстить в очередной раз? Но чем она виновата перед ним?       Теперь Настя боялась его даже больше, чем прежде. Его прежнее поведение, эта мягкость в обращении, улыбки, объятия, тепло души — все теперь казалось одной сплошной маской, за которую Настя была не в силах заглянуть. И это ее пугало. Невозможность увидеть, кто он на самом деле.       И все-таки она уделяет ему слишком много внимания. Ведь виноват-то Девлет Гирей; но Девлет далеко, его Настя даже ни разу не видела, а ненависть на расстоянии не так остра. «Брось, Анастасия. Хватит притворяться, признайся, что ты просто не хочешь от него уходить».       «Нет, я хочу отомстить».       «Кому, Шахину? Да разве ты сможешь? Это же банально. Рука у тебя не поднимется, лучше беги, пока не поздно. Ведь ты только это и можешь — убегать. Маленькая девочка, слабая девочка, ничтожная девочка».       Внутренний голос был прав. Прошлой ночью Настя долго плакала у Шахина на груди, выливая всю боль, обиду и горечь, а он целовал ее в волосы, в лоб, в щеки… И тогда Настя впервые за два года была почти счастлива. Но позже пришло жгучее осознание: этот человек стал причиной всех ее бедствий. Из-за него она два года бегала от убийц и насильников, из-за него и его брата она оказалась в этой ловушке. Шахин теперь был похож на садиста, который сам бьет и сам же после утешает. И Настя вырвалась. Нашла в себе силы встать.       Хватит. Она достаточно была игрушкой, ее ломали, выбрасывали, с ней делали все, что захотят; но она не чучело, она — Анастасия.       Тот русский… кажется, его звали Игорь? Он говорил о необратимости бытия. Мол, местью ничего нельзя добиться, это не открутит время назад, это не вернет ее родителей. Но месть заставит убийц страдать, и в этом ее прелесть, в этом эгоизм мстителей. «А ты эгоистка, Анастасия?»       Ей нужно было во всем разобраться. Нужно было еще раз увидеть Шахина, поговорить с ним, рассказать все и задать все вопросы. Или уйти прямо сейчас. Или выстрелить в него. Или в себя. Она давно перестала понимать себя — с тех пор, как начала притворяться.       Настя поставила кружку на стол, растопырила пальцы и начала их загибать.       Первое, что она знает, — Энзо Ласкарис убил отца Шахина и Девлета. Второе — Шахин и Девлет (или только Девлет) убили ее отца. Третье — Шахин и Девлет решили зачем-то устранить Мехмеда Османоглу и для этого использовали ее. Четвертое — Настя понравилась Шахину, и он решил с ней переспать и поэтому ломал всю эту комедию. Пятое… Настя задумалась, но вдруг решила быть с собой честной. Пятое — Настя совсем не могла отомстить Шахину.  — Я тоже хочу чаю, — сказала Лейла, уже втыкая вилку чайника в розетку. Настя глубоко вздохнула. Шестое — нужно что-то делать. Седьмое — она не может убить Шахина или Девлета, следовательно, нужно убраться и хотя бы не осквернять память родителей. Настя никогда себе не простит, если Шахину когда-нибудь удастся завоевать ее по-настоящему. Единственное, что она может сделать для себя, для своей гордости — уйти.       Когда Настя наконец приняла решение, ей впервые за эти дни стало легче. Удачное совпадение: Шахин и Мехмед ушли по своим делам, только эта девочка мельтешит рядом. Странно — ей почти не нужно собираться. Телефон, пальто, кошелек. Вещи помогают человеку чувствовать себя живым; если так, то Настя давно мертва.  — Гулять идешь? — Лейла опустила пакетик в кружку и почти сразу достала обратно. — Давай вместе. Скучно здесь.  — Я даже не знаю, кто ты, — простодушно ответила Настя, продолжая смотреть в окно. «Я даже не знаю, кто я».       Черт, Анастасия, завязывай с этой депрессией. Тебе нужно что-то делать.  — Зато я знаю, кто ты, причем знаю отлично, — Лейла подошла ближе и вгляделась в темнеющие улицы за окном. Помолчала с минуту. И вдруг выдала полушепотом:  — Тебя же отправили, чтобы убить его?       Настя отшатнулась:  — Кого?!  — Да Шахина Гирея, — невозмутимо бросила Лейла. — На самом деле я собиралась сдать тебя сегодня, но он не пришел на встречу, сам виноват. Рассказывай, как именно хочешь это сделать.  — Никак! — Настя ошарашенно отступила. — И вообще… мне никто ничего…  — Да брось, — Лейла была раздражающе спокойна; казалось, ее интересовала только приключенческая сторона этой драмы. — У меня и фотки есть. Зачем они тебе все рассказали, если ты им не нужна?       Одним точным ходом Лейла угадала все ее мысли, раскрыла Настю, прочитала. И теперь стояла с кружкой чая в руках, смуглая курносая девочка, паук этой паутины, которая оплела их всех. Настя покачала головой, попятилась, ударилась о край стола — и вдруг бросилась вон из квартиры, едва не забыв про пальто; она и сама не знала, куда бежит.       Неважно. Лишь бы подальше от них всех.  — Полиция начала сомневаться, — вздохнула Бахар. Аслы сидела на кровати, обняв колени. Казалось, от нее остались только глаза — так сестренка похудела. А ведь прошло всего несколько дней. Или недель? Может, Аслы впала в депрессию сразу после той роковой ночи, после таблетки в чае отца?  — Помнишь тот день, когда ты выгнала меня из своего офиса? — спросила Аслы, будто и не расслышав сестру. Бахар настороженно кивнула.  — Мне было некуда идти. Тогда я вдруг поняла, что всегда жила за чужой счет. Мне все давали, а я…       Аслы бледной костлявой рукой вытерла слезы:  — А я недооценивала. Что я умею? Ничего. Только по клубам шляться и с парнями спать. Будто я все это время была под наркотиком, а потом вдруг проснулась… и все исчезло. И стало понятно, что моя жизнь пустая. Словно и не жила вовсе.       Бахар с трудом понимала, о чем сестренка говорит, но пыталась слушать. И вновь, думала она, вновь маленькая Аслы рассказывает, а мудрая Бахар слушает, наставляет, вытаскивает из бетонных луж. Интересно, когда выслушают саму Бахар?  — Понимаешь, пончик… Университет, наставления отца, твои слова… Уставала сильно за день. Как выжатая. Как будто меня держали в клетке. Учись, думай, будь покорной, юбку пониже колен. А ночью ничего этого нет. Коктейли, чьи-то глаза, руки, поцелуи. Ночью мне было хорошо, здесь я была Аслы, там Мелек, там Мине, еще где-то — Дуйгу… Ночью меня никто не заставлял делать то, чего я не хочу. А утром… Утром хотелось еще. Ломка, пончик. И я ломалась.       Бахар вдруг вспомнила санитара, который торопливо ушел, когда она появилась в палате; санитар, странно, надел медицинскую маску и колпак. Насторожилась.       Аслы говорила отрывисто, будто подолгу искала нужные слова, и смотрела не на сестру, а в окно, в зимний вечер.  — Я хотела вырваться. Хотела быть свободной… Не только ночью — всегда. Но тут — отец, университет, ты. И появился он. Шахин.       Бахар резко посмотрела на сестру, внезапно испугавшись, что та сейчас начнет рассказывать подробности ночи, проведенной с этим Гиреем. Но Аслы казалась слишком грустной и уставшей, чтобы вспоминать страсть прошедшей осени.  — Ева. Тянется к яблоку, а там… Или Пандора. Или… Пончик, ты читала Тома Сойера?  — Когда-то, — кивнула Бахар, почти теряя нить мысли.  — Там он вступил в какой-то клуб… или отряд… там было запрещено курить и ругаться, — Аслы тихонько усмехнулась. — А Том хотел. И вышел из клуба. И понял, что…  — Что ни курить, ни ругаться ему больше не хочется, — продолжила Бахар, наконец, понимая, к чему сестра вела. Аслы улыбнулась шире:  — Вот и я. Отца нет. Ты выгнала. Казалось бы… Но нет, уже ничего не хотелось. И мстить не хотелось! Странно, да? Я поняла, что не могу. Подложила Мехмеду ту фотографию, а на большее не была способна. Сказала тебе про Шахина. Думала, все, совесть чиста.       Она громко всхлипнула, протерла глаза и покачала головой:  — Мне было некуда идти. Не к кому. Клубы меня пугали. Музыка, коктейли… Думала, снова попадусь какому-нибудь Шахину. Но я пошла туда. И жила так дня два. Или четыре… не помню уже.       Бахар слушала, чувствуя, что исповедь Аслы затянулась; но она была обязана выслушать до конца и простить сестренке все, иначе никак.  — Проститутка, — вдруг выплюнула Аслы. — Проснулась однажды… чужой дом, мужик какой-то рядом. В голове пусто, звенит все. И одна мысль — кому я теперь нужна? Я сбежала оттуда, на вырученные деньги купила платье. И пошла к Мехмеду. Больше некуда…       Она больше не могла сдерживать слезы. Бахар придвинулась к сестре, легко обняла ее; Аслы склонила голову ей на плечо:  — Я сказала ему, что люблю его. Должна же я кого-то любить? Только тогда я буду ему нужна. Слабая я, да? Какая я?.. Кто я?..       Аслы наконец выговорилась, замолчала, дрожа, заплакала. Прижалась лбом к плечу Бахар, а та гладила ее по волосам, как в детстве, как в юности, как всегда. Слова Аслы не удивили ее, но теперь ушла ненависть, ушли презрение и отвращение, осталась только тихая жалость к осунувшейся, ослабевшей сестренке, рыдающей на ее плече. Когда Аслы немного успокоилась и перестала жалостливо дрожать, Бахар решилась осторожно спросить:  — А на самом деле… ты любишь Мехмеда?       Аслы открыла глаза и, отворачиваясь, покачала головой.       Наконец-то! Когда Бахар, понуро опустив голову, ушла к лестнице, Мехмед бросился к палате — так быстро, что с него чуть не слетел колпак.       Аслы сидела на кровати и отсутствующим взглядом смотрела в стену. Мехмед прикрыл дверь, зачем-то огляделся и протянул ей пакет с одеждой; девушка медленно, вяло пошевелилась, взяла пакет. Начала переодеваться. Мехмед со смесью жалости и грусти смотрел на ее выпирающие ключицы.  — Такси я уже заказал, — сообщил он. Наблюдая за Аслы, которая стала какой-то безразличной ко всему, Мехмед испугался — вдруг передумает?       Но нет, Аслы засунула пижаму под подушку, встала и взяла его за руку:  — Я с тобой.       В глазах ее не было вчерашней решимости, но Мехмед решил не обращать на это внимания. Они оставляют семью, прошлое и настоящее, уходят неизвестно куда и неизвестно зачем, с чего бы ей быть решительной? Он и сам точно не знал, какой будет теперь их судьба.       Мехмед стянул больничный колпак, отбросил маску, с раздражением снял халат — и теперь ничем не отличался от обычного посетителя. Аслы, бледная, с запавшими глазами, производила не лучшее впечатление, но рискнуть стоит. Он крепче сжал ее руку. Лодки, потерявшие гавань, ставшие гаванью друг для друга. Кто из них искренен, а кто — лжет?       Из палаты вышли двое: высокий парень в черной куртке и девушка, которая испуганно жалась к нему. Пригибаясь, озираясь и прибавляя шаг, они добрались до лестницы — и побежали вниз, к такси, которое ожидало их у входа.  — В аэропорт! — крикнул парень таксисту, закрывая дверь. Машина мягко тронулась; парень смотрел в окно, крепко сжимая тонкие пальцы своей спутницы. Их провожала только густеющая тьма, в которой осталось теперь все, чем они когда-то дорожили.

***

      Хандан не любила крутые повороты сюжета, но с ней постоянно происходило что-то подобное. Вот и сейчас. Еще пару секунд назад она шла по коридору, полная чистой скорби по свекрови, а сейчас ее уже кто-то держал за горло и яростно прижимал к стене. Цепкие холодные пальцы. Бешеные глаза, ноздри вздуваются, светлые волосы щекочут лицо Хандан. Хюмашах.  — Что ты творишь, невестка?!       Хандан дернулась, но Хюмашах держала крепко, больно сдавливала ее горло, почти душила. В свободной руке у нее было… кольцо?  — Что это?! Как это оказалось в комнате моей матери?       Хандан пригляделась и затрясла головой, прохрипела:  — Это… не мое!       Неубедительно, пожалуй. Хюмашах никогда ее не любила. Никогда не верила ей. Не поверила и сейчас: ткнула кольцом Хандан прямо в глаз, едва не покалечив ее, и прошипела:  — Что ты сделала с мамой?! Говори!       Хандан весьма красноречиво молчала, прикрыв глаза; что ей оставалось делать? Осознание того, что она действительно попалась, еще не настигло Хандан — у нее была медленная реакция. Где-то в глубине сознания возникла невеселая мысль: «Интересно, кому дадут больше — мне или тому негодяю, который подсунул снотворное вместо яда?»       Хюмашах встряхнула ее:  — Говори!       А что говорить? Нечего сказать, не в чем признаться — Хандан всего лишь усыпила ненавистную ей семейку, да и то по наущению черт знает кого; Сафие-султан умерла от старости и от перенесенных моральных тягот. Нелегко… Дочь в собственного племянника влюбилась. Да в этой семье по-другому никак.       Хандан открыла глаза и, собрав все силы, оттолкнула Хюмашах. Ничего не сказала — только взялась за горло, тяжело дыша. Покачала головой.  — Лжешь! — крикнула Хюмашах. — Ты ее убила! Ты!       Хандан, все еще качая головой, схватилась за скользкую холодную стену. Сказать хоть слово — умереть, сдаться. Она ни в чем не виновата.       Хюмашах не плакала: наверное, слез уже не было. В черном платье до колен, в темном платке, она казалась слабой; но Хандан попятилась, потирая горло, красное от ее хватки. Вновь захотелось сбежать к Дервишу, к Ахмеду; но затем Хандан вспомнила, что это они от нее сбежали. Кому в этом мире она нужна?  — Я звонила в диспансер Ахмеда, — вдруг невпопад сказала Хюмашах. Всего день здесь, а уже все знает, до всего добралась. Влезла в душу семьи Османоглу своими тонкими пальцами, пахнущими египетской пылью. И теперь сына у Хандан хочет отобрать?  — Он сбежал. Почему ты это скрыла?       Странный диалог — говорит только один. Хандан отвечала на все реплики, только мысленно. Посылала Хюмашах ко всем чертям. Просила прощения. Объясняла. Умоляла. А в реальности двигалась к своей комнате — медленно, по стене, неотрывно глядя Хюмашах в глаза. Хандан знала, что теперь не спастись, но глупая надежда, жалкая, женская, уводила ее от укоров золовки.       «Очнись! Тебя раскрыли!»       Хандан вздрогнула и покачнулась, будто ее толкнули в грудь. Утро билось в окна; Фахрие накрывала на стол, чтобы накормить потерявших аппетит, слышались голоса детей, кажется, кто-то даже смеялся. И сквозь эти звуки, сквозь крики Хюмашах, сквозь совесть и ужас вдруг прорвался телефонный звонок.       Она выскребла телефон из кармана кардигана. Номер мужа.  — Алло? Мехмед?       Хюмашах, обессилев, прислонилась к стене, начала рассматривать кольцо. Голос в трубке был неприятно скрипучим, да еще и говорил звонящий с акцентом. Он вывалил все сразу, без предисловий и утешений:  — Это полиция. Тело Мехмеда Османоглу было найдено на обочине трассы, ведущей из Севастополя в Симферополь. Мои соболезнования. Кем вы ему приходитесь?  — Я его жена.       Хюмашах резко побледнела и выпрямилась. Руки ее задрожали. Хандан выслушала полицейского до конца, пообещала приехать в Крым для опознания, медленно положила телефон обратно в карман. И затем будто со стороны услышала свой бесстрастный голос:  — Мехмед умер в Севастополе. В него трижды выстрелили и оставили на трассе. Преступника ищут.

***

      «Я была вынуждена».       Шахин чистит шкуру льва, убирая остатки волокон, грязь, неточности.       «Они заставили меня. Сначала подсадили, потом, когда у меня закончились деньги, приказали торговать. Выхода не было».       Лев, у которого нет сердца и жизни, смотрит пустыми глазницами, трясет мертвой гривой. Шахин начинает готовить каркас. Полый, как она сказала.       «Полтора года, Шахин! Мои родители умерли. Я осталась совсем одна. Я по тебе скучала. Ты приходил ко мне, когда я была под кайфом».       На него наставлены пистолеты тех грузчиков, он для них — будто зверь, которого всегда нужно держать под прицелом. Халат в крови, перчатки в крови. Недостаточно оборудования, говорит Шахин, но его не слушают. Чучело быстро потеряет форму, говорит Шахин, но им все равно, лев — лишь вместилище.       «И я продавала. Погрязла, стала одной из них. Чудом мне удалось соскочить, но следы до сих пор у меня на венах, они не смываются. Карьерный рост, как говорится — и вот я уже занимаюсь контрабандой».       В какой-то момент и Шахину становится все равно. Возможно, льва так и не удастся оживить, как не удалось оживить дружбу тех времен. Каркас почти готов. Грузчики приносят еду, сменяют друг друга, как на почетном карауле; двое всегда целятся в Шахина и в чучело, словно боясь, что лев вдруг вырвется и разорвет их железными когтями.       «Десять лет… А нет, почти одиннадцать. Я искала тебя, но не нашла. Турция слишком большая. Не знала, что ты стал таксидермистом. А что бы изменилось, если бы знала? Почему ты тогда не взял меня с собой, Шахин? Почему я тогда с тобой не пошла?»       Лев открывает глаза. Стеклянные, с косым черным зрачком, глаза кажутся пугающе искусственными, но лев все-таки смотрит — с укором и печалью, как смотрят все чучела в этом доме. Проклинает или благодарит? Шахину мучительно хочется спать, но голос Лены будто набатом бьет по сознанию. В подвале всегда электрический свет, в подвале всегда ночь. Кажется, прошел всего день.       «И вот мне уже двадцать семь, и вот мне уже поручают большое дело. Я не могу уйти, они найдут меня, убьют… или еще хуже. В этом деле нет выигравших, мы все зависимы, мы все на игле. Я должна доставить в Крым тридцать килограммов товара, и вот что я придумала. Чучело. Его же никто не заподозрит. Переправимся нелегально, а в Крыму нас уже ждут».       Шахин идет наверх, в свою комнату, переодевается. Грузчики наблюдают за ним со скрытым волнением. Душ, книга Фридриха Ницше. Четверг, седьмое декабря, 12:50. Спускаясь в подвал, он перечисляет про себя эти простые факты, чтобы в голове не было настоящих мыслей. Возвращает Лене книгу, стараясь не коснуться случайно ее пальцев.       «Помоги мне».       Он помогает. Возвращает долг — когда-то она спасла его от смерти. Или это была другая Лена, настоящая? От прежней Лены остался только язык, на котором говорит эта настойчивая, пахнущая лавандой, странная женщина. Переливчатый русский. «Ты говоришь по-русски слишком мягко, Гирей. Тебе всегда все достается легко, хоть ты этого и не заслуживаешь».       Что досталось ему легко? Три пули в плечи и в шею?       Он может уйти. Раскидать грузчиков, как охапки сена, вырвать у них пистолеты; он не боится их, но делает чучело — ради нее, ради памяти о ней.       В три часа дня привозят товар, Шахин завершает косметическую отделку. Зашивает полное белой пыли брюхо льва, который теперь никогда не испытает боли. Расчесывает ему гриву. Не торопится — куда ему торопиться?       «Спасибо».       Шахин чувствует себя художником, которого заставили за час сделать копию «Моны Лизы», постоянно тыкая пальцами в полотно, дергая за кисть и покрикивая: «Ну, скоро? И чтоб все детали!» Когда лев встает на постамент, неестественно расставив лапы, грузчики отталкивают Шахина от его творения. Он лишь закатывает глаза. Снимает надоевший уже халат, стягивает перчатки. Лена стоит в самом углу, читает Фридриха Ницше. «Спасибо», — говорит она одними губами, и Шахин понимает, что на этом все закончилось.       Навсегда.       Льва засовывают в тот же ящик, в котором привезли; его хвост волочится бесполезным мертвым жгутом, и Шахин усмехается ему вслед. Лена приближается, держа книгу за спиной. Хочет обнять? Шахин успевает отстраниться.  — В этом мире нет чистых, — говорит она, укоряя и оправдываясь. — Совсем нет.       И уходит, унося с собой запах лаванды и сны о прошлом, которые беспокоили Шахина столько лет. У выхода оборачивается:  — Прости. Мои планы слишком важны, чтобы можно было их менять.       Она уезжает, грузчики остаются. И Шахин готов к этому.       Он нападает первым. «Знаешь, как побеждает лев?» — спрашивал его старый охотник в Крыму. Шахин стреляет в крайнего грузчика, попадает ему в руку, скрывается за металлическим шкафом. Слушает свист пуль, грохот, дребезжание. «Нет, не силой он берет. Не лапами и когтями. Страх противника — его главное оружие».       Пуля царапает ногу, и Шахин с яростью стискивает зубы. Один грузчик падает замертво. Второй. Когда третий подходит слишком близко, Шахин с размаху бьет его прикладом по затылку, почти услышав, как хрустят ломкие кости черепа. Осталось двое, и эти двое окружают, стреляют словно по очереди. На столе все еще лежат ножи.       Четвертый оказывается рядом — и Шахин, отбросив уже разряженный пистолет, хватает грузчика за шею и бьет его головой о каменную стену, всего три раза, но насмерть. Последняя пуля последнего грузчика обжигает плечо.       «Противник смотрит льву в глаза и видит свое поражение. А лев в его глазах видит страх… глубокий, животный, пожирающий страх. И когда противник оказывается в плену своего страха — лев нападает».       Грузчик не успевает дотянуться до ножа — Шахин уже оказывается сзади и, обхватив его, как лев косулю, перерезает ему горло. Опускает трясущегося в агонии грузчика на пол. Оглядывается. Пять тел, валяющихся в собственной крови. Шахин отбрасывает нож, вытирает руки о подол рубашки, оставляя там красные пятна, и, с трудом прижимая рану на плече, выходит из подвала.       И теперь, когда и Лена, и смерть, и чучело остаются позади, настоящие мысли наваливаются на него, словно камень. Шахин вспоминает, что в который раз оставил брата одного. И Настя… И та девочка, Лейла… Плечо тупо, надоедливо ноет, так, что хочется отрубить себе руку. Шахин слабеет. Нет, не сейчас. Ничего серьезного, пули просто царапнули.       «Я не люблю убивать людей», — говорил он когда-то Насте. «Ну как же. Пять трупов в подвале охотно это подтвердят».       Тьма засасывает, мягкая, уютная. Чтобы не провалиться, Шахин добирается до ванной, умывается, пытается осознать, что вообще все это значило. Понимает, что Лена оказалась единственной женщиной, которой удалось его одурачить.       «Если не считать Настю».       Опускаясь на кафель, звонит Насте. «Абонент находится вне зоны…»       Брат — то же самое. Вот черт! Это отрезвляет, даже отвлекает от боли. Стоило только на день оставить их одних…       «Мои планы слишком важны, чтобы можно было их менять». Шахин вдруг вскакивает, совершенно забыв про рану в плече, да и про все на свете. Выбегает в холл, смотрит, как за открытой дверью идет снег. Только снег, никого больше. Последней своей фразой Лена доказала, что все это время водила его за нос. Использовала его, да как ловко! Знала, что он в любом случае даст ей уйти. Черт возьми, да он же ее упустил с тридцатью килограммами кокаина в этом проклятом льве! А ведь она, возможно…       Главные враги не всегда находятся в самой глубине, иногда они — на поверхности, на виду, ведь так даже сложнее искать. Шахин бьет себя ладонью по лбу, не обращая внимания на боль и кровь, и понимает, что он собственными руками проводил в путь, возможно, единственную зацепку.       Раны, чучело, Лена, Ницше, Настя — все смешивается, тьма зовет все сильней, и Шахин почти готов поддаться, уйти. Но звонит, вырывая из объятий обморока, телефон.  — Где Аслы, подонок?!       Бахар! Он почти рад ей сейчас.  — Откуда я знаю? Твоя же сестра.  — Твой брат похитил ее из больницы и увел черт знает куда! Где они, Гирей?!       А Мехмед преуспел на личном фронте, как-то отрешенно думает Шахин. Но затем до него доходит смысл сказанного.  — Слушай, — он опускается в кресло, теряя последние силы. — Не знаю, где они. Я Мехмеда в последний раз видел вчера утром.  — Мне плевать, когда ты его видел. Твой брат, ты и разгребай. Вы всей семьей чокнутые!       Шахин смеется, но тут же осекается от боли, и Бахар это, кажется, слышит. Она ненадолго умолкает, затем спрашивает уже без прежней ненависти:  — Что это с тобой?  — Ты где сейчас?  — В больнице Аслы, — неохотно отвечает она. Вскоре добавляет:  — Там неподалеку кафе.  — Скоро буду, — коротко бросает Шахин и завершает вызов. Сил у него не прибавилось, но он с упрямством подростка вновь идет в ванную и начинает перевязывать себе рану. Так Мехмед и Аслы сбежали… А Настя? Почему она не отвечает?       Вспоминаются слова Лены о том, что товар они доставят в Крым. Перевозка, наверное, состоится сегодня или завтра — недаром она так просила завершить все быстро. Шахин одевается и выбегает в холодные сумерки.

***

      Ахмед был уверен, что его ищут. Причем все разом — и работники диспансера, и семья, и даже полиция, ведь два дня назад он, отчаявшись, ограбил продуктовый магазин. Украденные булочки Ахмед с успехом растянул на всю среду, но сегодня был четверг, а есть было нечего.       Ахмед также был уверен, что поступил крайне глупо. Сбежал — и теперь скитается по улицам без документов и денег, идти некуда, жить не на что… Домой идти не хотелось. Семейка наверняка снова упрячет его в диспансер, где его в этот раз точно на цепь посадят, как пленника в далеком средневековье. Ахмед всю жизнь, все двадцать лет чувствовал себя пленником. Кокаин ненадолго дарил ощущение свободы, но свобода эта была — Ахмед сейчас понимал — всего лишь маской для нового плена.       Он уже почти забыл, каково это — принимать кокаин, плавать в блаженстве с полчаса, а затем валяться с ужасной пустотой внутри, которую нужно, срочно нужно заполнить новой дозой. Улицы, бесстрастные, успокаивали. Они не упрекали, не жалели, ни к чему не принуждали, и Ахмед был бы почти счастлив, если бы не голод и слабость.       Холод освежал мысли, и Ахмед понимал, что когда-нибудь ему придется вернуться — куда-нибудь. Домой, в диспансер, в университет. Кажется, скоро в университете начнется пора экзаменов? Прежняя жизнь его совсем не привлекала. Хотелось чего-то нового. Хотелось уехать в какую-нибудь провинцию, построить там домик у реки, закрыться, уединиться, делать модели кораблей и зарабатывать этим, а по вечерам смотреть на бегущую воду и мечтать… И писать стихи.       Глупые детские мечты. В то же время Ахмеду хотелось остаться, вернуться домой, возглавить компанию отца и добиться успеха в бизнесе. Хотелось почувствовать власть и силу денег.       К черту все! Ему просто хотелось наконец найти себя.       С самого утра Ахмед бродил по набережной. Снова шел снег, и прохожих было мало, и все они были задумчивы и грустны. Вдалеке, где небо сливалось с морем, наверное, есть их счастье. И счастье Ахмеда.       У него было много времени, чтобы все обдумать, и когда день начал тускнеть, превращаясь в вечер, Ахмед принял решение — надо вернуться домой. В следующее мгновение он увидел Анастасию.       Точно, это была она. Растерянная, в том же сером пальто, она шла к той самой лавке, с которой Ахмед только что поднялся. Что-то в ней изменилось, подумал Ахмед. Нечто неуловимое. Будто она повзрослела за несколько недель.       Ахмед хотел подойти к ней, заговорить, но вдруг понял, что не может даже посмотреть ей в лицо. Стыд и гордость заставили его отвернуться, ссутулиться и уйти, интерес заставил сесть на лавку неподалеку, надеть капюшон — и наблюдать.       Анастасия кого-то ждала. Может, на свидание пришла с тем бородатым? На самом деле Ахмед не помнил, была ли у ее парня борода, не помнил его лицо — лишь в моменты кокаинового кайфа мелькал этот образ, но затем испарялся, как и все галлюцинации. Ахмед ждал вместе с девушкой. Проходили минуты, море и небо темнели, солнце бледным кругом уходило за горизонт.       Через полчаса, когда зажгли фонари, появился мужчина средних лет в полупальто. Лица его Ахмед не разглядел. Мужчина встал перед Настей и, глядя на нее сверху вниз, начал что-то быстро говорить. Говорил спокойно, без лишних жестов, только изредка размахивал руками, и Ахмед каждый раз боялся, что очередной взмах укажет на него. Наблюдать за немым разговором было неинтересно, и в какой-то момент Ахмед уже хотел бросить эту затею.       Но вдруг Настя встала и толкнула мужчину в грудь, заговорила рвано, быстро и нервно. Когда она сорвалась на крик, Ахмед даже различил некоторые слова: «Анна», «ложь», «предатели», «убийцы»… И целую фразу:  — Верните мою сестру!       Надо же, подумал Ахмед. У этого бриллианта еще есть грани… Настя никогда не говорила, что у нее есть сестра. Да что там — она постоянно жаловалась, что память потеряла, имя свое еле вспомнила! Вот притворщица… Или недели, проведенные с бородатым, исцелили ее?       Мужчина схватил Настю за локти и долго ее в чем-то убеждал. Сейчас заплачет, думал Ахмед, и они обнимутся; но Настя не плакала, а мужчина через какое-то время ее отпустил. Достал из внутреннего кармана что-то, похожее на конверт, отдал ей. И, кивнув на прощание, пошел в сторону Ахмеда.       Ахмед ссутулился еще больше, опустил голову, наблюдая за мужчиной исподлобья. Когда мужчина подошел достаточно близко, Ахмед в свете фонаря смог рассмотреть его лицо — безбородый и безусый, белобрысый, не турок, кажется.       Мужчина удалился. Проводив его взглядом, Ахмед повернулся к Насте и… Черт! Ее тоже не было. Наверное, ушла, пока он на иностранца глазел. Ахмед огляделся без всякой надежды и почти со слезами хлопнул себя по лбу: где же ее теперь искать?       Если посмотреть на фонарь под определенным углом, можно увидеть, как несутся сквозь мир снежинки. Ахмед задрал голову, посмотрел на снег, который сейчас не внушал поэтических мыслей, и поднялся, бесцельно пошел, забыв о том, что хотел куда-то вернуться.       Проходя мимо лавки, на которой сидела Настя, Ахмед вдруг увидел там какую-то бумажку. Может, тот конверт?       Ахмед смахнул с бумажки снег, поднес ее к фонарю, прищурился. Это был билет на самолет.  — В один конец, — зачем-то вслух прочитал Ахмед. — Вылет завтра в 07:00. Греция…       Его на миг посетила странная, волнующая мысль — улететь в Грецию вместо Насти, но затем здравый смысл перебил: «Идиот, у тебя даже документов нет. В каком архиве остался твой паспорт? Лучше подумай, что за фрукт эта Анастасия».       Ахмед сунул билет в карман куртки, натянул капюшон на самые глаза и побрел вверх по набережной, пугая ночные тени. Домой.       Пять звонков от Шахина, всего пять за целые сутки. Настя теперь даже радовалась этому — значит, особо он ее не искал, действительно был занят. С самой набережной она бежала, затем подгоняла сонного таксиста, спотыкаясь, взлетала по лестнице — чтобы успеть, чтобы прийти раньше него. И теперь, сидя в пустой квартире, облегченно выдохнула. Быть может, он не придет сегодня, и у Насти появится время что-то придумать.       Лейлы тоже не было. Непонятная девочка, знающая, как утверждала она сама, все тайны участников этой игры… Наверное, она нашла себе убежище получше.       Настя не знала, куда спрятать конверт, содержимое которого заставляло ее дрожать от боли и жалости. Выбросить или сжечь не могла, но и хранить — тоже. Пока он был в кармане пальто, давил, хоть в нем и не было ничего, кроме нескольких бумажек. Она открыла конверт в такси. Через полминуты, глядя в окно, расплакалась от обиды, ненависти и гнева на себя. «Ничтожная девочка, слабая девочка, опомнись, проснись».       Она почти смирилась со смертью Анны, почти — о боже! — забыла ее, но теперь…       Кто-то поворачивал ключ в замочной скважине. Настя замерла, судорожно сжав конверт в кармане, губы вдруг стали сухими и шершавыми, а сердце билось в такт поворотам ключа. Затем — в такт скрипу двери. Затем — в такт гулким шагам. Шаг, два, три. Закрыл дверь. Бросил ключи на стол.       «Я не могу отсюда уйти, я теперь не имею права жить для себя».       Шаг, два, три. Мягкий шорох — он снял пальто. Глухой стук железа — он положил пистолет рядом с ключами. На мгновение все затихло, лишь снег бился в окна; а затем — снова шаги, уже ближе, совсем близко.       Прямо перед собой Настя увидела его пальцы со сбитыми костяшками, а потом эти пальцы, холодные, но мягкие, коснулись ее щеки. Погладили.  — Где ты была? — сел рядом с ней на диван, заставил посмотреть на себя. Чистые, какие чистые у него сейчас глаза. Когда же они были такими чистыми? Ах да, тем утром, в больнице; накануне он убил силача-мстителя выстрелами в горло и в лоб, а затем заснул на больничной кушетке, пока из Мехмеда вытаскивали пулю. Тогда он еще спросил: «Ты пойдешь до конца?» Делал из нее убийцу.       И сделал.  — Здесь, — глупо ответила Настя. Пусть. Глупость и наивность, доверчивость и страх — ведь это ему нравится, ведь ему нравится доминировать, быть ведущим в танце?  — Нет, ты пришла недавно. На звонки не отвечала.       Насте показалось, что сейчас он возьмет ее за шею двумя руками, сначала ласково погладит, улыбнется — и задушит. И в чистых его глазах на мгновение мелькнет жестокость — его истинная суть.       «Они братья, они одной крови, они заодно. Соберись, Анастасия, твои чувства никому не нужны, ты для него просто очередная… подстилка».       Она с трудом переварила это слово, презрительно брошенное внутренним голосом, и вдруг поняла, что именно ей надо делать.  — Хотела прогуляться. Недолго, знаю, что это опасно.       Он придвинулся, и Настя сжала левую руку в кулак, вдавила ногти в ладонь, едва не скривившись от боли. Правой рукой прикоснулась к его руке, к ссадинам на костяшках:  — А где был ты? Целые сутки…  — Чучело делал, — он нахмурился. — И кое-кого упустил.  — А где… — она замялась, не зная, как он отреагирует, — где Мехмед?  — Сбежал, черт бы побрал такого брата. С Аслы сбежал. И хорошо, если добежит до страны своей мечты, а если его Девлет схватит? Или другие…  — Шахин, — Настя ненадолго отодвинулась, чтобы снять пальто. Конверт остался там, в кармане, в безопасности — Шахин забудет обо всех конвертах на свете, если у нее сейчас хватит духу.  — Не волнуйся, он найдется.       Взяла его за правую руку, сжала подрагивающие пальцы. Видела, что Шахин удивлен, обеспокоен и немного… рад. Ее непостоянство, желание сбежать и желание вернуться, игра в «притяну-оттолкну» — все это ему, наверное, смертельно надоело. Настя вспомнила сцену в доме на улице Гизлибахче: Шахин хотел ее поцеловать и сказал, что после все станет ясно. Возможно, это после настанет именно завтра утром.       «Главное — не потерять голову. Не стать жертвой того, за кем сама теперь охотишься. Не переиграть».       Настя притянула Шахина к себе за воротник — и поцеловала. Вложила в поцелуй всю страсть, накопленную за месяц легких прикосновений и намеков, вложила ненависть и гнев, вложила боль и жалость. Ей понравилось его изумление, понравилось чувствовать себя главной; но затем, спустя пару мгновений, Шахин ответил на поцелуй.       «Дыши. Не сжимай так его руку. Расслабься. Думай лишь о том, что они — враги».       «Я продаю себя? Как это мерзко. Какое горячее у него дыхание».       Шахин обнял ее, между ними не осталось воздуха, не осталось холода; может, это и есть то «большее», которое они оба хотели получить? Его губы, солоноватые, твердые от холода, его руки, которые гладили Настю по лицу, шее, плечам, его волосы, странный химический запах его рубашки, его тепло, его холод, его свет и мрак… Все смешалось, все плыло запахами, звуками, образами, Настя вспоминала, как они танцевали и стреляли по деревьям, как он спасал ее от Османоглу и от всего мира, как обнимал, защищал, смешил и пугал…       Шахин Гирей, Гирай, Герай. Брат человека, убившего ее семью. Брат человека, который похитил ее сестру. Использующий ее, желающий ее, считающий ее простой головоломкой, которую можно разгадать за одну ночь. Странно мягкий сейчас, понятно жесткий иногда, любящий или притворяющийся — таксидермист.       Он ненадолго прервал поцелуй, и Настя, прижавшись к нему, перевела дух.  — Подожди, — прошептал Шахин. — Телефон.       Не выпуская ее из объятий, он достал телефон, который так некстати им помешал. Сообщение. Настя невольно подсмотрела текст — что-то на чужом языке. Шахин пару секунд смотрел на экран, потом сунул телефон в карман и повернулся к Насте. Пристально посмотрел ей в глаза, погладил ее по шее и вдруг негромко, размеренно сказал:  — Я тебя не понимаю.       Настя покраснела и мгновенно убрала руки с его шеи. Стыд душил ее; она только что предложила таксидермисту свое тело, а он… отказался?! «Надо сказать, Шахин Гирей, я тебя тоже не совсем понимаю».  — Я… — она запнулась, не зная, как продолжить. Непредсказуемость — вот что в нем напрягает. Неизвестно, что он скажет, что он сделает в следующий миг. Встанет, уйдет? Или повалит ее на диван и продолжит? Или сделает предложение?       «Ты вернулась к нему, чтобы приблизиться к его брату, чтобы узнать, где Анна. Так не медли!»       Настя внезапно бросила взгляд на его рубашку и заметила пятно крови. Свежее пятно. Это его кровь?  — Шахин! — она, забыв обо всем, дернула пуговицы его рубашки, еле расстегнула, почти разорвала… Повязка на левом плече, сквозь которую виднеется кровь. Настя, дрожа, притронулась к бинту — и тут же отдернула руку, боясь, что Шахину больно.  — Ничего, — рассмеялся он. — Надо просто поменять. Порезался, когда чучело делал.  — Я сейчас! — Настя вскочила и метнулась в соседнюю комнату, где, кажется, была аптечка; правда, она не прошла и двух шагов — Шахин поймал ее за руку и усадил обратно.  — Я сам. Ты лучше расскажи, где ты была, кто тебя похитил, и с чего ты кричала, что я твоих родителей убил.       Ему бы на шахматных турнирах побеждать, думала Настя. Может, Шахин уже понял, к чему мог привести этот поцелуй? А нужна ли она ему теперь, когда от нее меньше пользы и больше проблем?       «Ну же, удиви его чем-нибудь, отвлеки».       И Настя решилась. Это просто слова, в конце концов. Собралась, посмотрела Шахину в глаза, нежно, как могла, взяла его за руку. Карие, у него карие глаза. И ведь совсем обычные…       «Что ты знаешь о любви?» — спрашивал он ее однажды. Настя, вспомнив это, вдруг успокоилась и сказала почти равнодушно:  — Шахин, я тебя…       Договорить ей не дал его проклятый телефон, который на этот раз завибрировал протяжно и жутко — кто-то звонил. Шахин почти сердито бросил в трубку:  — Да?       Но затем он перестал хмуриться, побледнел, сжал руку Насти. Завершил вызов, не попрощавшись.  — Мехмед, — выдохнул, опустил голову. — Купил два билета в Крым.       «Все мы куда-то возвращаемся, чаще всего туда, откуда когда-то убежали», — говорил Насте ее отец одним солнечным осенним днем. Через двадцать часов он умер.  — Пойдем, нельзя тебе оставаться одной. Я поменяю повязку.       Шахин выпустил ее руки и, на ходу снимая рубашку, ушел в другую комнату. А Настя так и осталась сидеть на диване, пораженная, согретая, обманутая. Вдруг очнувшись, она схватила пальто, быстро надела, нащупав конверт, успокоилась. Пальто было холодным и мокрым.       Почему-то сильно билось сердце, и шея, щеки, плечи — все горело от его недавних прикосновений. Настя бросала себя в его пламя без остатка. Все мы куда-то возвращаемся. Или к кому-то. Настя пыталась сбежать, уйти, но нет, он притягивает обратно, она — словно планета, которая вертится и вертится вокруг звезды, не смея ни приблизиться, ни улететь далеко в космос. И она теперь снова в ловушке. Но…       «Шахин, я тебя…»       Настя ненавидела себя за то, что отлично знала продолжение.