Таксидермист

      До гостиничного номера было четырнадцать шагов по ковровой дорожке от лестницы. Четырнадцать секунд. Четырнадцать вдохов и выдохов.       Они целовались с самой лестницы, не боясь, что кто-то увидит и осудит; им обоим было давно плевать на осуждение, иначе они и не полезли бы в наркоторговлю. Галстук Керема съехал куда-то за спину, его руки беспорядочно шарили по талии Елены, а целовался он как-то неприятно, торопливо и мокро, но Лена терпела. Она многое могла вытерпеть.       Наконец Керем затащил ее в номер, не глядя, закрыл дверь. Лена ненадолго оторвалась, чтобы сорвать с него галстук, а он уже расстегивал сзади ее платье. Раньше Лена недоумевала — почему в фильмах герои всегда торопятся переспать, бегут наперегонки, целуясь на ходу и срывая друг с друга одежду? Осознание пришло сейчас: боятся передумать.       Лене хватило этой секунды, потраченной на развязывание его галстука, чтобы передумать. Опьянение, кураж, желание кому-то что-то доказать — все ушло вмиг, и Лена вдруг поняла, как глупо она сейчас выглядит в объятиях случайного «коллеги», которого в ближайшее время убьют. И дело даже не в том, что они знакомы дня два.       Керем уже почти стянул с нее платье, когда Лена спросила, где здесь ванная. И снова глупость — откуда он знает, они же этот номер десять минут назад сняли. Керем даже не услышал вопроса: целовал ее в шею, и Лене казалось, что по ее коже ползет какая-то склизкая гусеница, оставляя мокрые следы. Желание, во власти которого она только что была, внезапно превратилось в отвращение; дело в том, что он… Он — не Шахин. И не сможет им быть.       Лена оттолкнула Керема и, придерживая рукой платье, неуверенно пошла к какой-то двери в глубине комнаты.  — Плохо тебе? — участливо спросил он, тряся головой, словно пытаясь протрезветь. Лена ускорила шаг и, рванув на себя дверь, действительно оказалась в ванной.       Она заперла дверь, повернув ручку, и приблизилась к зеркалу, посмотрела отражению в глаза. «В зеркале мы не видим себя настоящих; наше лицо несимметрично, и люди смотрят на нас под другим углом, поэтому…»  — Чушь, — сказала Лена по-русски. Значит, настоящими нас видят только другие? Но ведь можно и притворяться. Играть.       Понятие «шок» было Лене незнакомо. В критических ситуациях она сначала действовала, а уже затем, много часов спустя, осознавала, что сделала. На что пошла. Кого спасла — и кого убила.       У нее был тщательно продуманный план, о котором она не рассказала никому, даже отцу. Договориться о перевозе льва из Крыма в Стамбульский зоопарк, в пути сфабриковать смертельный диагноз, найти в Стамбуле хорошего таксидермиста, спрятать кокаин в чучело — и совершенно безнаказанно провезти товар. И тот факт, что таксидермистом оказался Шахин Гирей, не должен был ничему помешать.       И не помешал. Лена выполнила план — почти выполнила. С Шахином оказалось даже легче; она чувствовала, что он потрошит льва не из-за нацеленных на него пистолетов, а из-за нее. Из-за чувств к ней. Из-за воспоминаний. В благодарность.       Таксидермиста после выполнения работы полагалось убрать. Неважно, кто он. Неважно, что он Шахин Гирей. Это случайность, совпадение, а ее планы слишком важны, чтобы можно было их менять. И Лена не посмела пойти против самой себя.       Пятеро против одного… Она не допускала даже малейшей возможности того, что Шахин жив, но та юная Лена, угловатая девочка, живущая в ней, еще на что-то надеялась.  — Чушь, — повторила Лена, в глазах своего отражения увидев страх.       Ночь. Днем Лена отвезла готовое чучело на завод, откуда его заберут на корабль — завтра. Вечером Керем пригласил ее в бар. Час назад она напилась, двадцать минут назад Керем ее поцеловал, а сейчас она выйдет из ванной, чтобы с ним переспать. Чтобы утром почувствовать острую ненависть к себе. Чтобы эта ненависть заглушила воспоминания о Шахине.       Да, она его предала, но ведь и он ее — когда-то. Когда оставил в сером Бахчисарае, наедине с растениями на подоконнике, наедине с ее скукой, когда воспользовался ее помощью, но даже не стал ничего рассказывать… Когда видел, как она к нему относится, но даже предложение встречаться сделал каким-то осторожно-презрительным тоном, будто этим жизнь ей спасал. Когда, несмотря на все ее старания… отказывался ее любить.  — Чушь!       Шахин ни в чем не был виноват. Во всем виновата только она — не знающая, что ей нужно, ставшая жестокой, почти такой же, как те люди, стрелявшие в Гирея. «Интересно, как сейчас Мехмед?» — подумала Лена отрешенно, беспечно, и вдруг осознала — наконец полностью — что она сделала сегодня.       Все эти годы Лена тщательно пряталась от себя прежней, от девочки, которая с укором смотрела на нее из зеркал. Создавала себя заново, и ей нравилась эта новая Лена — уже никого не оплакивающая, чертовски похожая на отца, уже имеющая долю в картели. Елена Щукина.       Она всегда говорила себе, что выхода не было.       В восемнадцать лет Лена впервые попробовала кокаин. Он раскрасил ее серый мир, и с тех пор ей было невыносимо страшно возвращаться обратно в то черно-белое кино, в котором ей приходилось жить. Коля, мелкий уличный барыга, стал ее первым парнем; они делали все под кайфом, и Лена не испытывала никакого удовольствия, но — терпела.       Ломка была мерзкой. Ее выворачивало так, что кости были готовы сломаться и проткнуть кожу. Однажды, обыскивая кабинет отца в поисках денег, Лена чуть не попалась; сидя под столом, она видела мамины ноги в старых тапочках и с горечью осознавала, что скатилась на самое дно.       Ее это не остановило. Кокаин был слишком важен, без кокаина она не представляла себя. Но однажды… Коля принес очередную дозу и вдруг сообщил захлебывающимся шепотом, что отец Лены, оказывается, тоже наркоторговец! Он якобы узнал это от поставщика. Лена не собиралась верить, а Коля уже не мог ничего доказать — на следующий день его убили в переходе.       Она выдержала ровно три дня. На четвертый день, когда ломка перешла все границы, Лена пошла к отцу и ровным голосом попросила у него дозу. Тогда все и раскрылось.       Ее заставили пережить ломку, и с тех пор Лена не боялась боли. Отец долго отпирался, долго плакал у нее на глазах, но все-таки признался, а позже — согласился вовлечь ее в торговлю. Лена забыла Шахина, забыла Колю, вернулась в университет и выучилась на зоолога; но другая сторона ее жизни приносила больше удовлетворения. Отмучившись сама, она с каким-то звериным удовольствием мучила других, продавая им пакетики с белым порошком; продвигалась, росла, взрослела, отец поручал ей все больше дел…       Лена узнала, что для яркой жизни совсем необязательно убегать за горизонт, и ей эта новая жизнь, полная жестоких приключений, нравилась. Не было выхода, повторяла она перед зеркалом, медленно убивая в себе прежнюю Лену; не было выхода.       Она не могла остаться чистой в мире, где запятнаны все.       Но сегодня, когда Шахин отдал ей книгу Фридриха Ницше, упорно стараясь не коснуться ее рук, Лена вдруг поняла, что могла. Просто не захотела. Книгу она, кстати, выбросила, даже не посмотрев, цела ли та записка: «Когда-нибудь в старости я буду вспоминать тебя и смеяться. А может, мы будем смеяться вместе».       Шахин, осколок ее прошлого, разбудил в ней прежнюю Лену — но ненадолго, всего на пару минут. Все начнется сначала, думала Лена. Скука, серость, предсказуемость бытия, отсутствие чего-то, смутное желание чего-то… Она не сможет уйти сейчас. Да и куда уходить, к кому, к чему? Всю оставшуюся жизнь поливать цветы на могиле Гирея?  — Чушь, — уверенно сказала Лена, выпрямляясь. Девочка в зеркале таяла, углы сглаживались, появлялась красивая женщина с броским макияжем, от которой пахло лавандой. Эта женщина — она. И больше в ней никто не живет.       «Какой ты стала… жестокой», — ужаснулась девочка в зеркале, от которой оставался теперь только голос. «И его смерть даже не огорчила тебя? Ты похожа на скульптуру из бетона, которая стремительно твердеет. Винишь его в том, что подсела на кокаин? Но он же не мог тебя забрать… Ты виновата сама».  — И я принимаю свою вину.       Когда от девочки не осталось совсем ничего, в ванную заглянул Керем. Он выглядел обеспокоенным:  — Ты как?  — Прекрасно, — слегка улыбнулась Лена и, притянув его к себе за галстук, поцеловала почти с удовольствием.

***

 — Два билета в Севастополь, в один конец, — сказал Шахин, все думая о том сообщении, которое пришло вчера. Сообщение на русском, неизвестный номер: «Верны ли тебе те, кого ты любишь?»  — И что? — хмыкнула Бахар.  — И снял семьдесят тысяч лир с общего счета. Вылетели вчера, ближе к полуночи. Сейчас они уже в Крыму.       Настю он оставил в гостиничном номере. Необходимость всюду брать ее с собой несколько напрягала его, напрягала эта неопределенность между ними. Как она его поцеловала пару часов назад… Будто была готова к большему. Или делала вид, что готова.       Бахар взяла чашку с кофе, но, как обычно, не смогла отпить. Сейчас она была странно растрепанной и неряшливой. Не верила ему, конечно, но ради сестры она была готова на все, потому пришла сюда, а не обратилась в полицию.  — Что я скажу полиции? Если имя Аслы хоть как-то всплывет в протоколах, то ею заинтересуются, тобой заинтересуются…  — Поэтому ты указала меня как ее гражданского мужа?  — Вы же все равно спали вместе, — равнодушно бросила Бахар. Женщины! Когда Шахин все-таки научится их понимать?  — Слушай, Шахин Гирей, — она вдруг посерьезнела, оставила кофе в покое, склонилась. — Я не хочу, чтобы моя сестренка оказалась в тюрьме. Что бы она ни сделала, все позади. Теперь нам с Аслы нужен покой. И нормальная жизнь. И я обещаю, — ее голос стал твердым, а слова отдавались звоном, — что не сдам тебя в полицию, если ты ее найдешь.       Шахин откинулся на спинку стула и недоверчиво оглядел Бахар:  — Странное обещание. Если ты не забыла, я убил твоего отца. Меньше месяца назад.  — Я и не говорила, что собираюсь тебя прощать. Буду ненавидеть тебя до конца жизни. Будешь сниться мне в кошмарах. Какое это имеет значение? Если я накажу тебя — Аслы сгорит вместе с тобой. К тому же… После ты выведешь меня на того, кто отдал приказ. На главного.  — Я уже говорил, что не знаю, кто здесь главный.  — Значит, узнаем. И уничтожим.       Ею двигали эмоции, слепое желание отомстить, слепое желание загладить вину перед мертвым отцом, но Шахин в глубине души ее поддерживал. Чем-то она была похожа на Настю. Не столь нежная, конечно, не столь привлекательная… Черт, Шахин Гирей? Снова мысли о Насте?       После того поцелуя Настя ни на секунду не выходила у него из головы. «Шахин Гирей, я тебя…» Каким было бы продолжение, если бы не позвонили из аэропорта? Почему она так себя ведет, почему еще утром отталкивала, а теперь сама бросается к нему, как к пламени?       Проклятие, Мехмед! Сдалась же ему эта Аслы… Нашел время строить из себя Ромео. Если перевозка товара состоится завтра ночью… Нужно остаться в Турции, и в то же время срочно нужно лететь в Крым, ведь Мехмед — единственное, что у него есть в этой жизни.       Шахин чувствовал, что подобрался близко, очень близко. Лена — зацепка, что-то в ней есть, все ее слова про погибших родителей, разумеется, ложь… Впрочем, найти ее в Крыму будет проще. Она же даже дала адрес зоопарка, в котором работает. Была уверена, что те грузчики легко расправятся с Шахином.  — Кстати, — вдруг оживилась Бахар. — Слышал о смерти Мехмеда Османоглу?       Шахин кивнул — он и сам узнал совсем недавно, от человека из «Султаната». Мол, Мехмеда в Севастополе пристрелили и выбросили на обочину трассы, где его и нашла полиция. Еще один повод поехать в Крым.  — Это же не твоих рук дело?  — Нет, конечно, это слишком грубо и торопливо — стрелять. Уверен, скоро найдется и преступник: кто-нибудь возьмет на себя вину.  — Но если это не ты и не Девлет Гирей… Тогда кто?  — Может, у старика были свои враги, — усмехнулся Шахин. — Те, кому он дорогу перешел. А впрочем…       Бахар подхватила мысль:  — Он же владелец подпольного завода, как ты сказал. И глава картели. Может, кто-то из своих его убил?  — Зачем для этого тащить Мехмеда-эфенди в Крым? Могли бы и здесь убить.       В глазах Бахар появился блеск азарта; она огляделась, убедилась, что подслушивать некому — и начала рассказывать:  — Я недавно узнала, что Мехмед-бей периодически летал в Севастополь, где-то раз в полгода. Может, просто командировки, но… Всегда летал один, всего на один день. Странно.       В какие тиски загнала жизнь эту бедную девушку, если ей даже не с кем поделиться, кроме убийцы своего отца? Шахин перестал кривить губы в усмешке и серьезно посмотрел Бахар в глаза:  — Мехмеда-эфенди убил тот человек, который отдал приказ. Тот «главный», который был кукловодом и для Девлета, и для меня. И он в Крыму. В Севастополе.       Он помедлил, раздумывая, и вдруг выложил:  — Если не ошибаюсь, завтра ночью состоится перевозка товара из Турции в Крым. И это как-то связано со смертью Османоглу…  — Как-то связано… — протянула Бахар, глядя на него с какой-то благодарностью. Или с ненавистью, затаившейся в глубине сознания. Шахину даром не было нужно ее прощение, но она бы оказалась ценной помощницей, особенно сейчас. Девушка умная, волевая, она поймет.       И Бахар поняла:  — Если перевозка, то наверняка это связано с заводом. Может, стоит понаблюдать за тем кафе.       Шахин вздохнул с облегчением, поднимаясь:  — Я полечу в Крым. Сообщу тебе, когда найду их.       Бахар выглядела растерянной, она не верила, не хотела верить:  — Я должна сама найти Аслы, убедиться, что с ней все в порядке. Полетим вместе.       Они были похожи на двух змей, которые смотрят сухими немигающими глазами, готовые броситься в атаку, если противник зазевается. И перевозка, и Мехмед для Шахина одинаково важны; но и он не собирался верить Бахар, недавно обещавшей: «Я тебя уничтожу». Но выхода теперь не было. Шахин устало кивнул:  — Черт с ним, с этим заводом. Собирайся. На самый ранний рейс.       Бахар замерла на мгновение, потом задумчиво сказала:  — Как мы сейчас похожи на обычных друзей, которые ввязались в аферу…       Вскинулась, встала, сняла пальто со спинки стула:  — И как же это отвратительно.       Шахин проводил ее недоумевающим взглядом, чувствуя, что опять упускает нечто крайне важное, отказываясь следить за перевозкой товара. Но есть ли выход?       Мехмед не покидал его мыслей. «Сколько волка ни корми…» — вспомнилась старая русская поговорка. Одиннадцать лет, Мехмед Гирей, одиннадцать лет! И это — твоя благодарность?       Нажимая кнопку вызова лифта, Шахин вспоминал, как брат заново учился говорить в двенадцать лет. Мехмед почти всегда был к нему привязан, не отходил ни на шаг, даже засыпал, держа Шахина за руку. Тогда они остались одни в чужой стране, и Шахин не мог отвести брата к скрупулезным ласковым врачам, которые спросили бы: «А не переживал ли он в последнее время сильный стресс?» Мехмед долго отходил от этого «стресса», но в конце концов отошел. Отошел даже настолько, что начал винить Шахина во всем произошедшем. «Если бы ты тогда за нож не хватался…»       Лифт поднимался, Шахин был в нем один, и это успокаивало. В голове звенели слова брата, сказанные недавно, месяц назад, год назад, много лет назад. В минуты острых конфликтов, когда подростковое «что хочу, то и делаю» Мехмеда сталкивалось с невозмутимостью старшего брата.       Быть может, брат и не бросил бы его на полпути, если бы Шахин не стал киллером-профессионалом и не использовал Аслы для своих игр со смертью. Но ведь он не от хорошей жизни…       Когда пришло сообщение от Мехмеда, Шахин уже стоял перед своим номером и искал ключи в кармане. Он чуть не выронил телефон, увидев номер. Сообщение было обескураживающе сухим и коротким: «Я в порядке. Аслы тоже. Потом позвоню». Наверное, все старшие братья чувствуют себя покинутыми, когда младшие отправляют им лаконичные сообщения из далеких стран, будто отмахиваются от совести. Но у Шахина это чувство обострилось, превратившись в негодование, даже в ярость. Разве Мехмед не говорил всего несколько дней назад, что простил и принял его, что будет рядом? А теперь…       Он быстро вошел в номер, не глядя, бросил телефон на кровать, направился в ванную… и как-то банально столкнулся с Настей, которая была в одном полотенце. Она от неожиданности поскользнулась и, почти падая, ухватилась за Шахина; он поддержал ее, обнял за талию, поднял. Настя испуганно и недоверчиво смотрела ему в глаза, мокрыми теплыми руками обнимая его за шею; Шахину вдруг показалось, что девушка вновь его поцелует, так близки они были сейчас.  — Я принимала душ, — зачем-то сказала она. Может, хотела сменить тему.       Интересно, сколько еще они будут играть? Сколько будет еще безмолвных объятий, ни к чему не приводящих поцелуев, непониманий, недомолвок? Шахину хотелось спросить, почему она обвиняла его в убийстве своих родителей, кто увел ее из дома горничной, и зачем ей этот образ испуганной жертвы, все-таки желающей своего мучителя; но в то же время хотелось стоять так, обнявшись, пока не закончится само время.       Нет, нельзя отвлекаться сейчас. Чертова рука… Шахин отпустил Настю, отошел, кашлянул. Настя покраснела — не то от горячего душа, не то от этой мимолетной близости, которая стала очередной ступенью на лестнице их отношений.       «Верны ли тебе те, кого ты любишь?» — спросил неизвестный русский у него в голове. Шахин кивнул на диван, где лежало пальто Насти:  — Понимаю, ты устала бегать туда-сюда, но…       Настя подхватила пальто, прижала его к груди:  — Хорошо. Мне все равно, — она отвернулась ненадолго, — некуда идти.       И эти ее слова задели Шахина, будто он и в самом деле был в чем-то виноват.

***

      «Смерть не приходит одна», — говорилось в старом поверье. Глядя на тело брата, которое приобрело холодный синеватый оттенок, Хюмашах вспоминала, как смеялась над этими словами когда-то, в детстве. Покойники уже не чувствуют, так неужели им может быть одиноко в гробу?       Сафие-султан забрала сына с собой в темный неизведанный мир. Кто знает, может, им даже лучше там, вдали от своих грехов. Хюмашах протянула руку, но не смогла прикоснуться к трупу — казалось, этот холод передастся и ей, и она станет такой же бледной и равнодушной, как брат. Она не плакала — выплакала все по дороге в Крым, в самолете, в такси, в коридоре морга. Хюмашах думала, что сердце ее разорвется, когда она увидит мертвого брата; но нет, было только странное равнодушие, и слабость заставляла покачиваться.       Пятого декабря она приехала на похороны матери, а сегодня восьмое; не прошло и семи дней.       Смерть не приходит одна.       Служитель морга убрал тело обратно в холодильник (как кощунственно это звучит, подумала Хюмашах) и взялся проводить ее до двери. Наверное, боялся, что в обморок упадет. Хюмашах была бы рада забыться, но сознание отказывалось покидать ее, и она была вынуждена видеть и слышать весь этот ужас, чувствовать эту щемящую пустоту.       В коридоре, наверное, только этот долговязый телохранитель, которого приставил к ней не в меру ревнивый муж. Хюмашах не любила Хасана — седеющего египтянина лет сорока пяти, наркоторговца средней руки, который сам еле-еле соскочил с кокаина. Детей у них не было.       Фахрие осталась в Стамбуле: за детьми присмотреть. Хандан исчезла куда-то прямо перед вылетом, ничего не объяснив; Хюмашах еще не спросила с нее за смерть матери, но теперь все стало каким-то ненужным, неважным. Ну виновата Хандан в смерти матери, и что? Разве ее раскаяние что-то изменит? Разве оживут от этого мать и брат?       Семья… Незадолго до смерти матери Хюмашах получила от нее письмо. К исписанному листу прилагались документы, подтверждающие, что после смерти Сафие бордель, находящийся в ее владении, перейдет к Хюмашах. Конечно, официально бордель являлся обычным особняком на окраине Стамбула, но еще до замужества Хюмашах была посвящена в тайны семьи Османоглу. Она и тогда не была этому рада, а сейчас, когда от этой семьи Османоглу почти никого не осталось, Хюмашах переполняло отвращение.       Она пойдет в бордель. Пойдет — и выгонит всех этих разряженных девиц и их клиентов, расколотит там окна, сорвет шторы, разобьет вазы… Уничтожит этот притон низкой страсти, где была погублена не одна судьба. А затем разведется с мужем — ведь теперь ее ничто не держит в Египте.       В коридоре ждали двое — телохранитель, стоявший поодаль, и высокий мужчина в кожаной куртке, с угрюмым взглядом усталых глаз, с темной бородой.  — Хюмашах Османоглу?       Она кивнула, настороженно глядя на мужчину. Подойдя ближе, он вытащил удостоверение:  — Я комиссар Зюльфикяр Карахан. Прибыл из Турции для расследования этого дела. Мои соболезнования.       Хюмашах кивнула еще раз, уже успокаиваясь — полицейский говорил по-турецки, и это было очень кстати в чужой стране. Крым… Севастополь, горы, море, рассыпанная на пляжах галька… И тело брата, валяющееся на обочине трассы, как ненужный мешок.  — Присаживайтесь, — засуетился вдруг Зюльфикяр, заметив, что она слабеет. Хюмашах оперлась на его руку и села, покачала головой.  — Если вы не в порядке…  — Нет-нет, — она вскинула голову, сглотнула. Темнота перед глазами начала таять.  — Я готова ответить на ваши вопросы, если вы сперва ответите на мой.       Зюльфикяр, подумав, согласно кивнул. Он не казался опасным.  — Вы были знакомы с моим братом?  — Не был, — неудачно подчеркнул полицейский и кашлянул. Хюмашах сжала кулаки и тут же разжала, стараясь успокоиться.  — Меня прислали, поскольку это дело международного формата, убит гражданин Турции, и…       Хюмашах не была готова к такому ответу. Она знала, что в картели осталось еще с дюжину человек, и все они теперь, наверное, переполошились. Как же — владелец одной трети великой нарко-империи умер в кустах Севастопольской трассы! Вполне понятным было бы их желание подослать подкупного полицейского, чтобы он все разрулил; но нет, этот Карахан — настоящий, и теперь нужно ступать осторожно…  — Хорошо. Я расскажу все, что знаю. Но не нужно ли сперва перевезти… — она запнулась, не зная, как теперь называть брата. «Тело»? «Труп»? «Покойник»?  — Для похорон, — добавила Хюмашах, так и не решившись подобрать слово.  — К сожалению, сперва нужно провести вскрытие. К тому же, если преступник в Крыму…       Она поняла, к чему он вел.  — Вам придется задержаться здесь, Хюмашах-ханым.       Хюмашах запрокинула голову, закрыла глаза. Вскрытие… Ее брата, Мехмеда, будут вскрывать, как труп… Но ведь он и есть труп. До этого мгновения она словно не верила, надеялась на что-то призрачное. Как в сериалах с острой драмой — в морге, оказывается, лежит совсем другой человек, они просто похожи. Эта глупая надежда покинула ее только сейчас: полицейский говорил о Мехмеде сухо, официально и равнодушно, а так говорят только о мертвых, ведь в них не осталось души, к которой испытывают чувства. Мертвых нельзя ненавидеть. Невозможно любить.       Но даже за мертвых всегда можно отомстить.

***

      На футболке было написано: «Never give up». Простая надпись, банальная до невозможности, но Махмуду нравилось. Надпись олицетворяла его жизнь — или то, к чему он стремился. Не сдаваться.       Хотя на самом деле он сдался. Еще в тот день, когда их с Дильрубой похитили, затолкали в особняк в лесу. Там, в подвале, бывший поставщик, нынешний дьявол, сказал Махмуду: «В этом деле не должно быть места жалости, в этом деле нет родственных связей». Ради себя, ради Дильрубы Махмуд согласился, пошел на предательство, обманул Мехмеда Османоглу.       Правда, тогда он еще не понимал, в чем смысл этой лжи. Втереться к Османоглу в доверие? Украсть что-то? Подслушать? Дьявол в парике не давал указаний, и Махмуд ждал, притворяясь примерным сыном, успокаивая Фахрие и детей, бросая лопаты земли на гроб почти незнакомой Сафие.       Понимание пришло внезапно. Перед отъездом, еще в ночь на среду, отец пригласил его в кабинет. Долго и размеренно объяснял, почему он вел себя так все эти годы, неумело пробовал извиниться. Махмуд слушал, разглядывая собственные ноги, и вспоминал мать — черноглазую, живую, сильную. За что она полюбила этого Османоглу, зачем ушла в его темный мир?       И от кого она родила Махмуда?       Отец, пусть не родной, но привычный, завершил речь простым: «Я тебе верю». И добавил: «Мы собираемся перевезти товар и оборудование в Крым. Ты поедешь с товаром, как мое доверенное лицо».       Все. Возражений он не принимал, да Махмуд особо и не возражал. Теперь он был уверен, что дьявол внедрил его в семью Османоглу именно из-за этой перевозки.       Узнав о смерти отца, Махмуд судорожно попытался вспомнить, не давал ли тот ему наставления типа: «Если со мной что-то случится, береги семью…» Не давал. Их откровенный теплый разговор, первый и последний за двадцать пять лет, завершился нелепо: отец попросил закрыть форточку, а потом неуклюже обнял Махмуда сзади, ненадолго, секунд на пять. Махмуд не винил себя за то, что совсем ничего не почувствовал.       Как одному из Османоглу, ему полагалось бы поехать в Крым и поддержать несчастную тетушку Хюмашах; но это было бы глупо — спасать нужно живых, к примеру, Дильрубу, которую тот дьявол обещал отпустить, если Махмуд выполнит его указания.       Указания поступили сегодня утром. В принципе, не было ничего трудного, но требовались выдержка, сила и, в случае чего, умение пожертвовать собой. «Обведем их всех вокруг пальца», — заявил дьявол. Наверное, он имел в виду остальных членов картели.       Махмуд вспомнил, что дьявол его и завербовал в наркоторговлю. И Дильрубу тоже… Он словно опутывал их всех невидимой тонкой цепью, и сейчас эта цепь петлей завязалась у Махмуда на шее. Нужно суметь выскользнуть. Выйти сухим из воды. Сейчас эта поговорка не казалась лишенной смысла.       «Через Босфор в Черное море, оттуда — в Крым, в Севастополь. Там ваша помощь уже будет не нужна», — говорил Керем-бей, худощавый субъект в синем костюме, чуть помятый, с пятном от поцелуя на шее. Махмуд засмотрелся на это пятно и кивнул не сразу, а спустя пару мгновений. Рядом с Керемом стояла молодая женщина, явно не турчанка; она пожала Махмуду руку и спросила только, умеет ли он плавать.       Махмуд плавать умел. Но очень надеялся, что это умение не понадобится в пути. Ему сообщили, что все уже погружено. «Можете осмотреть, если желаете, все-таки это товар Мехмед-бея», — ласково сказала иностранка. Махмуд заглянул в трюм, непонимающе оглядел объемные деревянные ящики, поднялся на палубу и заверил, что сомнений у него нет. «В таком случае», — прощебетали они, «отправка сегодня ночью. Не опоздайте».       Он приехал вовремя. Футболка «Never give up», куртка, свернутые наушники в кармане, пистолет отца за поясом. Оставил мотоцикл в укрытии, попрощавшись с ним, направился к набережной. Там на холодных волнах покачивалась яхта, похожая на дельфина-бутылконоса. Махмуд вытащил красные от холода руки из карманов, примерился — и легко спрыгнул на палубу.       Керем-бей тоже был здесь — он прощался с той иностранкой. Кажется, ее звали не то Лана, не то Лена; Махмуд особо не запоминал имена. Между ней и Керемом явно была симпатия, неизвестно, взаимная или нет. Уходя, Керем поцеловал иностранку, и она улыбнулась ему вслед.       Махмуд бросил взгляд на экран телефона. 20:23. Еще несколько часов.  — Я вам советую выбросить телефон за борт, — сухо сказала иностранка. — В ближайшие сутки он вам не понадобится.       Она держала в руках какие-то листы с записями и иллюстрациями. Исписаны они были от руки, а иллюстрации изображали емкости, порошки и листья коки. Она что-то пробормотала на незнакомом языке и сунула листки в сумку. Махмуд запомнил, что Керем-бей пошел в сторону закрытой чайханы; вдруг оттуда, из темноты, донесся сдавленный крик.       Впрочем, Махмуд даже не удивился.       На корабле было еще по меньшей мере человек пять. Плюс капитан. Плюс сама иностранка. И неизвестно, кто находится в трюме. Махмуд мысленно сопоставил силы и решил, что умение плавать ему все-таки пригодится.       Через полчаса яхта тронулась в путь. Иностранка ушла в каюту, Махмуд, облокотившись о перила, смотрел в бурлящую воду. Краем глаза он увидел, что за ними осторожно скользнул юркий маленький корабль, почти незаметный в темноте, и усмехнулся — все шло по плану.       «Верный человек» что-то слишком молод. На вид ему было лет двадцать пять, а то и меньше. Больше похож на певца-рокера, которому не удалось добиться популярности. Кудрявый, самоуверенный, не знающий, что ему уже немного осталось жить.       Впрочем, он всего лишь козел отпущения, человек, на которого они повесят незаконную транспортировку наркотиков, если вдруг попадутся. Имя Щукина нигде не должно мелькать. Он неприкосновенен, и даже она, его дочь, должна следовать этому правилу.       Потому Лена и взяла с собой этого мальчишку, а не Керема, хоть последний и был «директором» завода уже несколько лет: Керем слишком умен, он не даст обвести себя вокруг пальца. Он знал все тонкости производства, все пропорции и секретные ингредиенты — и с радостью все это выложил, когда Лена с ним переспала. Все-таки некоторые мужчины так слабы, хоть и кажутся сильными… Ведь этот Керем наверняка не стал бы раскрывать секрет даже под пытками, а ей — раскрыл. И даже… влюбился?       Лена коротко рассмеялась, тотчас отвергнув эту мысль. Такие, как он, не могут влюбиться; только желают, еще и еще, желают большего — и так до конца, пока не выжмут все, пока не отберут все чистое и не превратят в свое подобие.       Полночь. Мальчишка, наверное, околачивается где-то в своей каюте. Лене совсем не хотелось спать, чувство дороги переполняло ее, хотелось выйти и, как в детстве, смотреть и смотреть на зимнее море; но она, движимая странным порывом, пошла в трюм.       Там, среди ящиков с оборудованием, среди сваленных в беспорядке пустых коробок, стоял еще один ящик — деревянный, внушительный, содержимое которого еще пару дней назад было живым. Лена, торопясь, открыла ящик — и отпрянула, столкнувшись со львом: настолько яростным был сейчас его взгляд. В нем не было того искусственного гнева, с которым скалятся чучела в домах охотников, нет — зверь, казалось, вот-вот выскочит из ящика и вопьется в горло Лены крепкими когтями, отомстит за то, что кровь его заменили кокаином.       Тридцать килограммов. «Не надо тащить весь товар», — говорил ей отец перед отъездом. «На пробу привези, на первое время. Главное — их рецепты. Это самое важное».       Отец ее был жилистым, худым и бледным, все еще носил бакенбарды. Лена иногда жалела свою мать — бедная женщина не знала, с кем живет. Думала, что у Александра Щукина процветающий бизнес по производству щеток для мытья посуды.       Лена не выдержала, отвернулась, а лев все смотрел и смотрел, будто не мог оторваться, будто хотел заворожить взглядом и затем напасть. Зачем она стоит здесь, что вспоминает, что дадут эти воспоминания? Она почти с яростью, все еще не глядя на льва, захлопнула ящик, и его глаза наконец исчезли. Вспомнилась повесть Гоголя «Портрет». Там портрет ростовщика так же смотрел на всех, кто покупал его, смотрел безжизненно, но ужасающе живо. Смотрел с укором, обвиняя в чем-то, понятном лишь ему. Лене стало как-то невыносимо горько: ведь это Шахин оживил льва, это Шахин заставил его так смотреть, чтобы она… страдала? Это его последний подарок?       Внезапно послышался грохот. Выстрел?! Лена лихорадочно метнулась к двери, но вдруг передумала, услышав еще выстрелы; вместо этого достала маленький удобный револьвер и, забежав за ящик, притаилась. Мальчишка не стал бы устраивать бунт, он на самоубийцу не похож — вокруг на десятки километров только ледяная вода, а справиться в одиночку со всеми ему не под силу. Хотя… Лена с ужасом затаила дыхание, когда поняла, что для бунта ему достаточно убить только одного — капитана. Никто из остальных не умеет управлять яхтой, они останутся в открытом море даже без надежды на спасение, ведь спасатели заодно найдут и кокаин…       Кто-то ударил дверь ногой, и она распахнулась, впуская в трюм запах моря и холод. Лена замерла, сжимая револьвер и мысленно считая пули в нем. Черт, да их там всегда шесть. Вошли только двое — рослые, в черном. Огляделись, замешкались, давая Лене возможность прицелиться. Но все же ее заметили — и пуля попала в дверь, отскочила от железа, улетела куда-то в угол, уже бесполезная. Зато их пуля угодила почти в цель: просвистела в сантиметре от плеча Лены.       Отец просил ее не рисковать. Отец мало во что вмешивался. Отец не знал об этом плане с таксидермистом, не знал о том, что Лена тоже будет на корабле, а не вылетит в Крым поздним рейсом. Если она сейчас попадет в руки этих «пиратов», отцу придется выйти на свет, а это нежелательно…  — Выходи! — кричали они, добавляя турецкий мат, используя слово «лан» как запятую. Лена втиснулась в щель между ящиком и стеной, стояла, едва дыша. Они окружали.  — Выходи!       В какой-то миг Леной овладела паника, и она, не подумав, выстрелила наугад; этим выдала себя окончательно. Осталось четыре пули. Ну что ж, раз выхода все равно нет…       Она выскочила из-за ящика и, не давая им возможности опомниться, быстро выстрелила два раза. Попала только один раз, в плечо тому, что стоял слева. Неважно! Осталось две пули. Лена бросилась к ящикам с оборудованием и, прикрываясь одним из них, выстрелила еще раз. Впустую. И последний раз — тоже.  — Не брыкайся, девочка, — смеялись они, приближаясь. Поднимаясь, Лена на миг подумала, что сейчас из ящика появится лев и спасет ее, разорвет их на части. Но нет, лев по-прежнему был мертв.       И вдруг раздался еще один выстрел — не в нее, нет. Один из этих воронов дернулся, будто его проткнули колом, и упал на колени. У двери стоял один из охранников; он был ранен и пошатывался, но выстрелил и во второго, пока тот не опомнился. В горло. Второй тонко завизжал, а падения его Лена уже не видела — она побежала, перепрыгивая через трупы, на палубу; по пути захватила пистолет уже мертвого охранника.       Притаилась, когда услышала голоса. Один — тот мальчишка, второй — неизвестный мужчина, турок, вроде.  — Была еще одна, где-то здесь.  — Где? В каюте ее нет. В трюм людей послали.       Они не так уж далеко отплыли, огни Турции еще виднелись вдалеке. Лена судорожно вздохнула, взглянула на черную воду, постаралась взять себя в руки. Быстрее!       Она, пригнувшись, сбросила тяжелое пальто, оставшись в одном свитере, сняла сапоги, стараясь не шуметь. Вот они, перила, близко, за ними вода, она примет, она спрячет…  — Господин, — кто-то вышел из каюты, за дверью которой Лена пряталась, — там никого.       Он закрыл дверь и остолбенел. Это его замешательство помогло: Лена выстрелила так быстро, что и сама испугалась. Мужчина повалился на спину, а за ним уже стояли те двое с палубы.       Лена, глядя на них дико и яростно, как тот лев, отпрыгнула в сторону, к перилам, вмиг взобралась на них — и…       Сначала был грохот выстрела, потом странный запах дыма, смешанный с морем, потом — жгучая боль в спине, в лопатке. Потом был топот, были их голоса, крики, чьи-то руки обхватили ее, но не удержали — и Лена упала в воду, резко, больно ударилась о волны. И ушла в глубину.       Она бы потеряла сознание, если бы не холод, который отрезвил. Лена вынырнула, увидела перекошенные лица преследователей, повернулась — и вплавь бросилась вон. Но вновь ее обожгла боль, на этот раз в плече. Плеск — кто-то бросился за ней. Лена отчаянно плыла, загребая деревянными уже руками, но слабела с каждым мгновением, а к ней уже подбирались, ее уже поймали, схватили…       Лена билась в руках этого незнакомца, держащего ее с упорством тигра, но вдруг отчаяние, боль, страх — все начало уходить, меркнуть; вместо них пришла тьма, мягкая и теплая. «Это тебе всегда все доставалось легко», — улыбнулась девочка из зеркала. Тьма заменила мир.

***

      Мехмед был в Севастополе всего раза три, в детстве. Все три раза пришлись на лето, и Мехмед запомнил переполненные пляжи, плеск моря, горячий песок и множество бледных еще тел, сжигающих себя на солнце. В Севастополе жила первая жена отца с сыном Девлетом; в семье редко говорили об этом, лишь однажды отец, мрачнея, рассказал, что женщина умерла, а Девлет отказался жить с ними.       Сейчас в Севастополе была зима. Мягкая, влажная, не сумевшая заморозить Черное море, но все-таки зима с ее унынием и черно-белой гаммой. Быть может, поэтому Аслы выглядела такой подавленной? «Что мы будем здесь делать?» — спросила она еще вчера, когда они только прилетели и стояли в аэропорту, прислушиваясь к чужой речи. Мехмед не знал, как утешить ее, что сказать. Любил ли он эту девушку так сильно, как она того заслуживала?       Когда-то давно Мехмед читал книгу японского писателя Харуки Мураками. Забылось все — и книга, и ее содержание, и название… Только одна цитата, быть может, даже не дословная, упорно оставалась в голове. «Сяду в лодку — и уплыву в Китай». И почему-то эти простые до банальности слова вызывали у Мехмеда глубокое волнение и странную тоску по чему-то неизведанному. Хотелось так же сесть в лодку и уплыть — далеко, подальше от всего, подальше от прошлого. Быть может, и в Крым его привела не любовь, а желание сбежать хоть куда-нибудь, желание избавиться от призраков прошлого, от кошмаров, от брата, в конце концов?       В отличие от Шахина, который делал вид, что Крыма вообще не существует, Мехмед тайно хотел вернуться сюда. Добраться до Бахчисарая, посмотреть, что сейчас на месте их старого дома, забрести на кладбище, положить цветы на могилы родителей… Собственно, это он и собирался сделать, когда Аслы немного успокоится. А затем они улетят отсюда — куда угодно, куда она пожелает, хоть в Америку, хоть в Австралию. И забудут.       В последнем Мехмед совсем не был уверен. Крым, знакомый морской воздух, русская и родная речь, полузабытые улицы, воспоминания — все это оглушило его, и он будто вновь был двенадцатилетним мальчишкой, который плакал в трюме корабля, незаконно уплывающего в Турцию. И вновь в сознании проносились события последних одиннадцати лет, и вновь он понимал свою никчемность, зависимость от брата… Охватывала злость. И тоска.       Мехмед мог только догадываться, каково сейчас Аслы. Они сняли один номер на двоих, и ночью Аслы с каким-то жаром принялась беспорядочно целовать Мехмеда, повторяя, что любит его, что он ей нужен. И спрашивала почти каждую минуту: «Я же тебе нужна, да? Ты же не упрекаешь меня?»       Когда Мехмед проснулся, она стояла у окна, кутаясь в длинное одеяло, и смотрела на серые от снега улицы. Гостиница была далеко от моря, но Аслы сказала, что слышит шум волн. Ее взгляд, пустой и безразличный, взволновал Мехмеда, но потом она улыбнулась и отвела глаза.       У него было плохое предчувствие. Что-то должно было произойти, слишком напряженной была эта прохладная тишина. Аслы будто выплакала вчера все слезы, отсмеялась, выговорилась — и теперь в ней не осталось ничего, кроме этой слабой улыбки. Может, зря он это затеял?       Может… Мехмед вздрогнул, когда появилась пронзительная догадка. Годы, проведенные в постоянном страхе, отлично развили в нем паранойю. Может, и Аслы совсем не та, за кого себя выдает? Странным казалось это совпадение: Шахин использовал для убийства именно ту девушку, которая впоследствии стала возлюбленной его брата. Или Аслы специально бросилась тогда под машину Мехмеда?..       Впрочем, нет. Даже если Аслы лгала чуть ли не каждую секунду, причин не верить брату у Мехмеда не было.       Как и причин убегать от Шахина в Крым, отправив одно сухое сообщение. Мехмед вздохнул и, пытаясь отмахнуться от совести, начал искать футболку.       Она лежала на прикроватной тумбочке, неподалеку валялись и джинсы. Одеваясь, Мехмед чувствовал на себе взгляд Аслы: она молча, без интереса, как-то инстинктивно наблюдала за ним. И вдруг, когда Мехмед собирался подойти и обнять ее, сказала:  — Ты тоже будешь меня осуждать. Бахар — за то, что убила отца, ты — за то, что переспала с твоим братом. Всегда.  — Не надо, — беспомощно начал Мехмед, но Аслы повернулась к нему, сбросила одеяло с плеч и добавила:  — И за то, что мне понравилось.       Мехмед непонимающе дернул головой, осекшись на полуслове: о чем это она? Что ей понравилось?       Вот и конец тишине, обреченно подумал он, когда Аслы начала говорить — спокойно и неторопливо, с паузами, но каждым словом вбивая и вбивая Мехмеда, как молотком, в паркетный пол.  — Я себя обманывала. И обманула. Думала, что если ухвачусь за тебя… Что если буду тебе нужна… Но нет. Думала, что неважно, с кем быть. Важно — быть. Но нет.       Она замолчала на несколько мгновений и почему-то совершенно некстати посмотрела в окно. И на часы. И вдруг сорвалась, исчезло спокойствие в ее голосе, фразы стали рваными, плачущими, а сама она размахивала руками, словно хотела отмахнуться от собственного стыда. Мехмед попятился — и слушал с нарастающей яростью.  — Но нет! Важно быть именно с ним! Понимаешь?.. После той ночи… Забыть его, забыть это… Невозможно! Я не забыла. Не смогла.       Мехмед покачал головой, не собираясь верить ей. Как можно… быть настолько отвратительной, чтобы… Кровь мерными, гулкими толчками приливала к голове.       Не хотелось уже, чтобы Аслы продолжала, но она говорила. И ее глаза впервые за много недель были удивительно искренними и чистыми.  — Вчера ночью я представляла, что это он со мной, а не ты. Что это его руки… И его губы…  — Да хватит! — вскрикнул Мехмед, сжимая кулаки так, что пальцы побелели. — Он же толкнул тебя на убийство! Использовал! Уничтожил! Как ты можешь так?!  — Я и сама не понимаю, — Аслы так буднично пожала плечами, что ему захотелось — впервые за много недель — ударить ее. И в то же время не хотелось к ней прикасаться, будто теперь на ней была несмываемая грязь. Как ужасно! И немыслимо… Так она влюбилась в Шахина, когда он приказал ей собственного отца убить?  — Я всегда была ведомой, а он… так силен… и уверен в себе. Не похож на тебя.       Это оказалось последней каплей. Мехмед схватил девушку за локти, замахнулся — но не смог ударить, не смог пойти против своих принципов. Надежда еще жила в нем — может, она лжет в очередной раз, чтобы… Зачем ей лгать сейчас?       Аслы легко вырвалась и следующими словами будто плюнула ему в лицо:  — Знаешь, чем не похож? Он бы ударил. И мне бы понравилось.       Мехмед отошел к самой двери. Невысокая Аслы сейчас казалась колоссом, нависающим над ним с ехидной ухмылкой; он ждал, что вот-вот войдет Шахин, и они вместе посмеются над бедным Мехмедом, который и в этом соревновании не смог обойти брата. Запасной вариант.  — Зачем ты тогда… Зачем мы сюда приехали? Зачем сказала, что любишь меня?  — Думала, что ты сможешь его заменить. И вообще, хотела сбежать от себя. Не смогла.       Мехмед нащупал ручку двери, нажал и хотел уже выскочить в коридор, чтобы не видеть лицо Аслы, вмиг показавшееся таким уродливым, но желание ответить остановило его на миг. Он поднял голову и, стараясь смотреть на Аслы свысока, заявил:  — Ты никогда не будешь ему нужна. Мне ты была нужна. Я любил тебя! А он… никогда никого не любил. Знаешь, кто ты?  — И кто же? — прищурилась Аслы, которую эти слова совсем не огорчили; она только побледнела и вновь посмотрела в окно, и это ее движение не вязалось с обстановкой. Мехмед сглотнул и бросил так презрительно, как только мог:  — Подстилка!       Затем он спокойно взял со стула куртку, сунул в карман кошелек, медленно надел ботинки и, покачиваясь, так же медленно вышел.       Когда затихли его шаги, Аслы в третий раз посмотрела в окно. Машины проезжали мимо, ни одна не останавливалась у отеля. Через несколько минут из гостиницы выбежал парень в расстегнутой черной куртке. Он дико, затравленно огляделся и, сталкиваясь с прохожими, бросился в то неизведанное, куда, наверное, всегда тянулась его душа. Мехмед Гирей…  — Прости, — без слез сказала Аслы. Сердце стучало удивительно тихо, руки не дрожали. Она чувствовала, что впервые за всю свою пустую, пьяную, бестолковую жизнь что-то сделала правильно.       Оставалось еще десять-двадцать минут. Аслы заперлась в номере и, наблюдая за проспектом под окном, позвонила сестре.

***

      По набережной взад-вперед бродил человек. Светловолосый мужчина средних лет, не турок — русский. Он отправил Шахину Гирею еще одно сообщение, призывающее не верить тем, кто ему дорог, и добавил фотографию, где здоровенный мужик в черном беседует с Анастасией, а она не выглядит испуганной.       Мужчина ждал звонка и, когда телефон все-таки зазвонил, с готовностью сказал в трубку:  — Все выполнено.       Голос на том конце был сух и спокоен:  — Что ты ей сказал?  — Что Девлет Гирей похитил ее сестру и уже два года держит взаперти. Фотография и диагноз убедили ее, я уверен.       Черт, усмехнулся мужчина. Столько лет прошло, а он все еще боится своего начальника. Уже и не за себя боится.  — Игорь, ты же знаешь, как я отношусь к незавершенным делам.  — Знаю. Но это дело завершено. Они сами все сделают. Шахину Гирею я тоже мысли спутал. А она теперь уж точно начнет действовать.       Внезапно на том конце послышался приглушенный детский голос:  — Дядя Саша, можно я здесь порисую?  — Не сейчас, Аня, — голос начальника сразу подобрел, стал неестественно мягким. Игорь усмехнулся, невольно подслушивая.  — Но здесь хорошо падает свет!  — Аня, иди к себе!       Девочка, похоже, ушла: вновь вернулся сухой приказной тон с примесью изрядно надоевшего аристократизма.  — Тогда возвращайся в Крым. Ты же точно не выдал мое имя?  — Что вы, — заверил Игорь. — Сказал, что я работаю на Девлета, но, увидев несчастную девочку, по доброте душевной решил ее спасти. Выставил себя сердобольным идиотом. Анастасия поверила. А Шахин меня вообще не сможет вычислить.       Начальник, кажется, был доволен. Пару мгновений он просто дышал в трубку, затем спросил, будто спохватившись:  — С тобой Лена не связывалась?  — Нет, — Игоря этот вопрос даже удивил. В голосе начальника появилось разочарование:  — Что ж. Я всегда тебе доверял. Возвращайся.       Игорь завершил вызов и зашагал вверх по набережной. Вскоре он, впрочем, остановился, чтобы прочитать пришедшее сообщение. Шахин Гирей писал на русском: «Кто ты такой?»       «Верный человек твоего брата», — написал Игорь. «А ты знаешь, что Девлет отдал Анастасии приказ тебя убить?»       «Она не пойдет на такое, она не столь глупа».       На пальцах таял снег. Удивительно снежная в этом году зима — и в Крыму, и в Турции… Игорь отправил ответ: «Пойдет. У Девлета ее сестра. Думаю, это мощный козырь».       Положил телефон в карман и отправился дальше — в аэропорт. Сообщений, как он и ожидал, больше не было.